Диана Джеймс Однажды в сказке

Просыпаться с чужим сердцем в душе — ощущение не из приятных. Когда я открыла глаза в своей нише в квартире Мэри Маргарет, первой мыслью было, что в комнате кто-то очень громко тикает. Но это были не часы. Это был ритм. Глухой, мерный, живой стук, который отдавался не в ушах, а где-то в самом средоточии моей магии. Сердце Грэма. Оно находилось в моем пространственном кармане, окутанное защитными чарами мамы, и теперь я чувствовала его как свое собственное. Каждое его волнение, каждый всплеск адреналина — всё это передавалось мне. Я села на кровати, чувствуя себя так, будто по мне проехался тот самый желтый «Жук» Эммы. Маленькое тело четырехлетнего ребенка едва справлялось с нагрузкой. Хранить материальный объект, привязанный к жизни другого человека, в складках собственной души — это была высшая магия, и цена за неё была физическим истощением. — Диана? Ты в порядке? — Мэри Маргарет заглянула в нишу. Она уже была одета в свое привычное платье в цветочек, но её лицо выражало крайнюю степень озабоченности. — Эмма привезла тебя под утро... сказала, что ты уснула в машине. Где вы были? Я потерла глаза, пытаясь унять дрожь в руках. — Мы гуляли, Мэри Маргарет. Ночной воздух Сторибрука очень... поучительный. В этот момент дверь открылась, и на кухню вошел Дэвид. Он выглядел более собранным, чем вчера. В его движениях появилась та уверенная легкость, которую мы оттачивали во время наших «уроков фехтования». — Грэм внизу, — коротко бросил он, взглянув на меня. В его глазах я прочитала понимание. Эмма, видимо, ввела его в курс дела, опустив подробности о магических карманах. — Он хочет поблагодарить Диану. И он выглядит... иначе. Я сползла с кровати и, пошатываясь, вышла на кухню. Грэм стоял у двери. Его взгляд больше не был туманным. Он смотрел на мир так, будто впервые за тридцать лет увидел цвета. Когда его глаза встретились с моими, он невольно прижал руку к груди. — Я чувствую его, — прошептал он, игнорируя недоуменный взгляд Мэри Маргарет. — Диана, оно... оно греет меня. Я больше не чувствую себя пустой оболочкой. — Это потому, что ты теперь хозяин своих чувств, Грэм, — я подошла к столу и налила себе стакан воды. Руки всё еще ходили ходуном. — Но помни: пока оно у меня, ты должен быть осторожен. Регина поймет, что контроль потерян. Не успела я договорить, как по всей квартире пронесся звук, похожий на раскат грома. Стекла в окнах задрожали. Это был не природный шум — это была ярость Злой Королевы, достигшая предела. Регина была внизу. Я чувствовала её приближение по тому, как сердце Грэма в моем «кармане» испуганно забилось, словно пойманная птица. — Мэри Маргарет, Дэвид — отойдите от двери, — скомандовала я. Мой голос, обычно тонкий и детский, сейчас прозвучал так, что они повиновались без вопросов. Дверь распахнулась еще до того, как Регина успела постучать. Она не вошла — она влетела, и воздух вокруг неё буквально искрил от черного электричества. Её лицо было бледным, как у мертвеца, а глаза горели безумием. Она проигнорировала всех, кроме Грэма. Она вытянула руку вперед, её пальцы судорожно сжались, имитируя движение, которым она обычно раздавливала сердца. — Ты... — прошипела она, глядя на Грэма. — Ты думал, что сможешь просто уйти? После всего, что я для тебя сделала? Она резко сжала кулак, вкладывая в это движение всю свою магическую мощь. Обычно в этот момент жертва должна была упасть, хватаясь за грудь, и задохнуться в агонии. Грэм замер. Его лицо напряглось, но... ничего не произошло. Он продолжал стоять, глядя на неё с глубоким, бесконечным сочувствием. — Ничего не выйдет, Регина, — тихо сказал он. — Больше нет. Регина снова и снова сжимала кулак, её лицо исказилось от нескрываемого ужаса. Она не понимала. Её магия должна была работать, она чувствовала связь со склепом, чувствовала, что ящик пуст... но Грэм был жив. — Где оно?! — закричала она, теряя остатки самообладания. — Куда ты его дел, Охотник?! Я сделала шаг вперед, выходя из-за спины Дэвида. — Вы ищете это, «мисс» Мэр? — я прикрыла глаза и на мгновение позволила частице силы Грэма просочиться наружу. В комнате стало тихо. Регина медленно перевела взгляд на меня. Её глаза расширились, когда она почувствовала пульсацию жизни, исходящую не от Грэма, а от... меня. — Ты... — она попятилась, её голос превратился в надтреснутый шепот. — Ты спрятала его в себе? Это невозможно! Даже Румпельштильцхен не смог бы... — Моя мама была лучшим учителем, чем вы думаете, — ответила я, чувствуя, как магия внутри меня встает дыбом, защищая свою добычу. — Вы больше не можете причинить ему боль, Регина. Его сердце находится там, куда вашим рукам не дотянуться. В другом измерении. В другой реальности. В моей душе. Регина смотрела на меня с таким выражением, будто видела перед собой не ребенка, а древнее хтоническое чудовище. И в чем-то она была права. В этот момент я была самой опасной вещью в Сторибруке. — Ты за это заплатишь, — прошипела она, но в её голосе больше не было уверенности. Только страх. Чистый, первобытный страх перед силой, которую она не могла понять. — Вы все заплатите. Она развернулась и почти бегом покинула квартиру. В комнате воцарилась тишина. Мэри Маргарет смотрела на меня, прикрыв рот рукой. Дэвид подошел и осторожно положил руку мне на голову. — Ты совершила чудо, Диана, — тихо сказал он. — Я просто выполнила работу, которую не успел сделать мой отец, — я устало опустилась на стул. — Грэм, иди к Эмме. Тебе нужно быть рядом с ней. Ваша связь теперь — это щит города. Когда Грэм ушел, я посмотрела на свои ладони. Они светились едва заметным изумрудным светом. Я знала: Регина не сдастся. Она пойдет к Голду. Она будет искать способ взломать мой «карман». Но она не знала одного: чтобы открыть этот замок, нужно быть либо мной, либо... моим отцом. А мой отец был мертв. Или, по крайней мере, так все считали. Стрелка на ратуше перескочила на 8:25. «Папа, — подумала я, слушая чужое сердце в своей груди, — кажется, я начинаю понимать, почему ты так любил власть. Она дает возможность спасать тех, кого любишь. Но я буду лучше тебя. Я буду спасать их, не требуя ничего взамен». Хотя, кого я обманывала? Цена за сердце Охотника была высока. И этой ценой было мое детство, которое окончательно сгорало в пламени этой войны.