Глава 4 — Не для тебя
23 апреля 2026 г., 02:25
Утро перед рассветом пришло серым и тяжёлым. Туман с Чёрных Болот так и не рассеялся за ночь — висел густой пеленой над насыпью, цепляясь за колёса повозок и плащи. Костёр прогорел до тлеющих углей, от которых поднимался тонкий, почти невидимый дымок. Где-то в лесу ещё слышался далёкий вой болотной твари, но уже слабее — будто ночь отступала неохотно.
Лиснесс вышла из палатки первой. Плащ накинут, волосы собраны в привычный пучок, хотя несколько прядей всё равно выбились и падали на лицо. Меч на поясе, взгляд собранный, холодный.
Хальг уже был на ногах: сидел у углей, точил кинжал и тихо ругался себе под нос. Кошка сворачивала одеяло. Тирен стоял чуть в стороне, проверяя стрелы в колчане — лицо всё ещё бледное, но глаза уже не такие испуганные, как вчера.
Джорах тоже не спал. Сидел на том же месте у вала, где устроился ночью: спина к камню, меч поперёк коленей. Когда Лиснесс вышла, он медленно поднялся — движения ленивые, но точные. Кивнул ей через весь лагерь. Ухмылка появилась привычная, но сегодня чуть менее дерзкая, чем вчера.
Лиснесс смотрела, как он поднимается — лениво, точно, — и против воли отметила:
Он не спал. Сидел всю ночь у вала, как сторожевой пёс, хотя никто его не просил. Не храпел у костра, не шутил до утра… просто сидел. И когда я вышла — сразу встал, будто ждал именно меня. Не полез с очередной остротой, не начал подкалывать. Просто кивнул.
Она поймала себя на том, что разглядывает его чуть дольше, чем следовало бы, и быстро отвела взгляд — к повозкам. Те уже стояли в полном походном порядке: упряжь подтянута, грузы закреплены, лошади спокойно фыркали и переминались с ноги на ногу. Возчики на местах, сонные, но готовые.
Она не просила об этом. Ни слова не сказала вчера вечером. Планировала встать раньше всех и сделать всё сама, как всегда делала. А тут…
Растерянность кольнула остро, почти неприятно.
Она быстро спрятала её за привычной собранностью, но всё равно почувствовала, как чуть дрогнули пальцы, когда она поправила плащ — хотя тот сидел идеально.
— Доброе утро, — сказала она, глядя на Джораха. Голос ровный, но в нём сквозила лёгкая заминка. — Как обстановка ночью? Было что-то подозрительное?
Джорах стоял у крайней повозки, уже полностью собранный. Вид у него был невыспавшийся — лёгкие тени под глазами, движения чуть медленнее обычного.
— Доброе утро, Лис, — ответил он. — Ночь тихая. Ни одного подозрительного шороха. Только болотные твари выли где-то далеко, да Хальг пару раз всхрапнул так, что я подумал — дезертиры вернулись.
Хальг фыркнул, не отрываясь от кинжала.
— Я не храплю. Я дышу мужественно.
Кошка закатила глаза.
— Лис, скажи этому рыжему, чтобы перестал строить из себя героя. Он всю ночь сидел и пялился в лес, как будто ждал, что дезертиры вернутся с цветами.
Джорах хмыкнул, но сразу стал чуть серьёзнее.
— Повозки проверил ещё до того, как все проснулись. Если готова, можем выдвигаться.
Туман вокруг медленно светлел, до рассвета оставалось совсем немного. Лиснесс выдохнула — коротко, почти беззвучно — и посмотрела на отряд.
— Выдвигаемся, — сказала она ровно. — Порядок тот же. Блэкторн — левый фланг. Хальг — впереди. Кошка, Тирен — правый. Без задержек.
Отряд двинулся дальше. Лиснесс шла впереди, но взгляд её то и дело уходил куда-то внутрь — задумчивый, отстранённый.
Он проверил повозки. Он не спал всю ночь. И когда я хлопнула его по плечу вчера — не отшатнулся, не пошутил. Просто принял. Как будто понял, что это было не просто «спасибо».
Он полезен. Очень. Быстрый, точный, не паникует. Вчера в засаде работал чисто, без лишних слов. Но дело не только в этом. Он видит. Видит, как я морщусь от крови, как ненавижу эту липкую дрянь на коже. И не лезет с вопросами. Не давит. Просто предлагает воду или молчит. И это пугает сильнее, чем если бы он просто болтал без умолку.
Я не хочу, чтобы он привыкал. И чтобы я привыкала. Потому что если он останется дольше… если начнёт смотреть на меня так, как смотрел вчера у дерева… то всё повторится. Опять. Проклятие не спрашивает, полезный он или нет. Оно просто забирает.
Но чёрт… мне почему-то стало легче, когда он просто был там. Даже молча. И это хуже всего.
Заткнись. Заткнись. Заткнись!
Все еще царили серые предрассветные сумерки. Туман ещё цеплялся за колёса, но с каждым шагом становился тоньше, прозрачнее, пока не растаял совсем, уступив место тяжёлому, влажному утру. Лес стоял по обе стороны дороги — чёрные стволы, мох, свисающий с ветвей, как клочья старой шерсти. Где-то в глубине перекрикивались птицы — хрипло, недружелюбно.
Хальг шагал впереди и всю дорогу ворчал. Сначала на туман, потом на комаров, потом на Тирена, который, по его мнению, «слишком громко дышал». Тирен пытался дышать тише, от чего начинал задыхаться, и Хальг ворчал ещё громче. Кошка в какой-то момент не выдержала и запустила в него еловой шишкой. Попала в затылок. Хальг обернулся, оскалился — но Кошка уже смотрела в другую сторону с таким невинным видом, что орк только сплюнул и пошёл дальше.
Джорах шёл на левом фланге, как и было приказано. Молчал первые полчаса — рекорд. Потом, видимо, устал от тишины, сорвал травинку, сунул в рот и завёл негромкую беседу с ближайшей лошадью. Лошадь косилась на него с глубоким подозрением, но слушала.
— …и вот я ей говорю: «Госпожа, этот шарф не просто красный, он счастливый». А она мне: «Сними эту тряпку, ты выглядишь как бродячий петух». Представляешь? Петух! — Лошадь фыркнула. — Вот и я о том же. Никакого вкуса у знати.
Кошка, шедшая неподалёку, бросила через плечо:
— Блэкторн, ты с лошадью обсуждаешь свои любовные похождения?
— А с кем ещё? — отозвался он, не сбиваясь с шага. — Ты бы меня послала. Хальг бы заржал и забыл. Тирен покраснел бы и подавился. А лошадь — идеальный слушатель. Не перебивает и не осуждает.
Лошадь снова фыркнула — на этот раз, кажется, осуждающе.
— Ну ладно, эта осуждает, — признал Джорах. — Но она хотя бы молчит об этом.
Лиснесс шла впереди и слышала каждое слово. Не оборачивалась. Но один раз, когда Джорах особенно проникновенно описывал лошади достоинства своего шарфа, уголок её губ едва заметно дёрнулся вверх. На секунду. Никто не заметил. Кроме, возможно, самой лошади.
Дорога петляла между холмами, то ныряя в низины, где под ногами чавкала грязь, то взбираясь на каменистые подъёмы, где повозки скрипели и стонали так, будто вот-вот развалятся. Возчики ругались, подкладывали камни под колёса, снова ругались. Один раз крайняя повозка застряла в яме так основательно, что пришлось останавливаться всем. Хальг, пыхтя и матерясь, упёрся плечом в борт. Джорах, вместо того чтобы помочь, встал рядом и начал давать «ценные указания»:
— Левее. Нет, правее. Нет, я имел в виду — сильнее. Или слабее. В общем, ты почти угадал. Дава-а-а-а-й, мужик! Ты справишься!
Хальг зарычал что-то про «рыжего ублюдка, которого сейчас самого положат под колесо», и повозка, кажется от страха, выскочила из ямы сама.
К полудню лес начал редеть. Деревья расступались, свет стал ярче, и дорога наконец вывела отряд к небольшой открытой поляне. Впереди, перекинутый через узкую, но глубокую речушку, стоял старый каменный мост — полуразрушенный, заросший мхом, с выщербленными перилами, но всё ещё держащийся на древней, потрескавшейся кладке. Вода внизу была тёмной, почти чёрной, и от неё поднимался слабый, но отчётливый запах гнили.
Хальг остановился первым, уперев руки в бока.
— Ну и вонь. Там что, утопленник гниёт?
— Может, и не один, — отозвалась Кошка, принюхиваясь. — Вода стоячая. Болотная.
Джорах подошёл ближе к краю, заглянул вниз и присвистнул.
— Красота. Мост, под которым воняет смертью. Прямо как дома.
— Привал, — коротко сказала Лисс — Десять минут. Проверить повозки и напоить лошадей.
Она прошла к воде. Присела на корточки у самого края, подобрала плащ, чтобы не замочить подол, и зачерпнула воду ладонью. Холодная, почти ледяная, с лёгкой мутью. Поднесла к лицу, осторожно вдохнула.
Запах ударил сразу — тяжёлый, болотный, с примесью гнили и железа. Не смертельно, но пить точно не стоит.
Она выплеснула воду обратно и выпрямилась, вытирая ладонь о край плаща.
— Лошадей можно напоить, — произнесла она громко. — Самим — только кипятить или из фляг.
Хальг буркнул что-то одобрительное и начал раздавать короткие команды возчикам. Кошка уже вела лошадь к воде, Тирен последовал за ней, держа лук наготове.
Джорах стоял чуть в стороне, наблюдая. Когда она присела у реки, он подошёл ближе, но остановился в нескольких шагах — не вплотную, давая пространство. Ухмылка тронула губы, но в глазах не было обычного троллинга.
— Не чистая, — тихо сказал он, будто прочитал её мысли. — Я ещё вчера подумал, когда мимо шли. Запах болота слишком сильный. Лошадям сойдёт, нам — кипятить.
Он кивнул в сторону сухостоя у моста.
— Если хочешь — соберу дрова. Пять минут, и вода будет готова.
Лиснесс отряхнула руку и повернулась к нему. Посмотрела прямо в глаза — тяжело, оценивающе, без привычной холодной дистанции.
— Джорах, — позвала она серьёзно, низким голосом. — Ты вдруг стал таким послушным и услужливым, потому что просто хочешь быть полезным в отряде, или за этим есть что-то ещё?
Джорах замер. Ухмылка дрогнула и почти исчезла. Несколько секунд между ними висела тишина, нарушаемая только плеском реки и фырканьем лошадей.
Потом он медленно выдохнул, и ухмылка вернулась — но уже не такая дерзкая.
— Прямо в лоб. Без разбега. — Он покачал головой, но в голосе не было насмешки. — Ладно, Лис. Хочешь честный ответ — будет.
Он посмотрел ей в глаза так же прямо.
— Я хочу быть полезным, потому что когда отряд работает слаженно, все остаются живыми. А я не люблю хоронить людей, с которыми шёл по одной дороге. Это первое.
Он чуть склонил голову набок, ухмылка стала мягче.
— Второе… ты интересная. Не в том смысле, в котором ты бы могла подумать. Ты не ломаешься, не ноешь, не прячешься за чужими спинами. Тащишь всех на себе, даже когда это жрёт тебя изнутри. И мне любопытно. Хочется посмотреть, сколько ты ещё выдержишь, прежде чем позволишь кому-то встать рядом. По-настоящему.
Он пожал плечами.
— Так что да, за этим есть что-то ещё. Но я не собираюсь падать перед тобой на колени и клясться в вечной любви. Просто… ты не такая, как большинство. И мне с тобой не скучно. Пока этого достаточно.
Лиснесс выслушала его очень внимательно, не сводя взгляда ни на секунду, словно пыталась увидеть что-то за словами. Когда Джорах прямо сказал, что в его поведении нет романтического подтекста, она едва заметно выдохнула — плечи слегка опустились, напряжение ушло из осанки. На губах впервые появилась сдержанная, почти вежливая улыбка — уголки приподнялись, но улыбка осталась лёгкой, неширокой.
— Чудесно, — тихо произнесла она. — Я хочу, чтобы ты и дальше приносил пользу отряду.
Она наклонилась к воде, зачерпнула ладонью ещё немного и, проходя мимо Джораха, намеренно резко встряхнула рукой. Холодные капли брызнули ему прямо в лицо — на щёку, лоб, губы.
— Умойся и приведи себя в порядок, пока есть возможность, — бросила она через плечо, уже направляясь к повозкам. Голос спокойный, почти деловой, но в нём сквозила едва уловимая новая нотка — не приказ, а что-то ближе к лёгкому подколу.
Джорах моргнул от неожиданных холодных брызг. Вода стекла по щеке, попала за ворот. На миг он замер, а потом ухмылка медленно, очень медленно растянулась во всю ширину. Он провёл ладонью по лицу, стирая капли, и тихо рассмеялся — низко, почти себе под нос.
— Ого… Сначала «пользу приноси», потом водой в лицо. Нежный у тебя подход к командованию, Лис. Я почти растроган.
Он сделал пару шагов к воде, наклонился и плеснул себе в лицо пригоршню — холодную, обжигающую. Вода стекла по щетине, по шее, смывая засохшую кровь. Когда он выпрямился, мокрые пряди прилипли ко лбу, а ухмылка стала ещё шире.
— Слушаюсь, командирша. Буду чистым и красивым, как ты любишь. Только не забудь потом сказать «спасибо» за послушание.
Он вытер лицо рукавом и пошёл следом к повозкам — лёгкой, кошачьей походкой. Не догонял вплотную, но и не отставал. Взгляд то и дело возвращался к её спине, а в глазах горело откровенное удовольствие от того, что она впервые позволила себе такую маленькую, но очень личную дерзость.
Хальг у повозок только хмыкнул, увидев мокрое лицо Джораха.
— Что, рыжий, наконец-то тебя кто-то привёл в порядок? Лис, ты молодец. А то он уже начал вонять, как болотный труп.
Кошка тихо фыркнула. Тирен улыбнулся уголком рта.
Лиснесс слегка приподняла бровь, услышав слова Хальга, и, к удивлению всех, тихо, но достаточно отчётливо произнесла:
— Болотный труп? Пожалуй.
Она не стала развивать тему, но уголки её губ едва заметно дрогнули. Сразу отвернулась и продолжила идти впереди, рука по-прежнему на рукояти меча.
Джорах резко повернул голову. Его глаза расширились в притворном шоке, а потом он громко рассмеялся — тот самый внезапный смех, от которого у всех вокруг невольно поднимались уголки губ. Он притворно схватился за грудь в районе сердца.
— Ох, Лис… Это было больно. Прямо в сердце. Я думал, ты выше таких низких ударов. А ты меня только что при всех «утопила в болоте». Теперь я официально «болотный труп Джорах». Спасибо, командирша. Я это запомню.
Хальг заржал в голос, задорно. Кошка подмигнула Лиснесс. Тирен впервые за утро улыбнулся по-настоящему.
После короткого привала у моста отряд двинулся дальше. Настроение, как ни странно, стало легче — будто холодная вода смыла не только кровь с лица Джораха, но и часть вчерашнего напряжения. Хальг перестал ворчать и теперь насвистывал что-то боевое, Кошка время от времени бросала едкие комментарии, а Тирен, хоть и молчал, больше не выглядел так, будто вот-вот сбежит в лес.
Джорах шёл на левом фланге — уже без разговоров с лошадьми, но с неизменной травинкой в зубах. Время от времени он бросал короткие взгляды в сторону Лиснесс, но не заговаривал. Просто наблюдал. Ждал.
Дорога тем временем менялась. Лес постепенно редел, деревья расступались, уступая место каменистым склонам и низкому кустарнику. Земля под ногами стала твёрже, колёса повозок уже не вязли в грязи, а звонко постукивали по утоптанной каменистой колее. Воздух посвежел — болотная гниль осталась позади, и теперь пахло сухой травой, нагретым камнем и чем-то терпким, почти пряным.
— Ну наконец-то, — проворчал Хальг, с наслаждением вдыхая. — А то я уже думал, что мои лёгкие навсегда пропахли тухлятиной.
— Твои лёгкие пропахли тобой, — отозвалась Кошка, не оборачиваясь. — Тухлятина тут ни при чём.
Хальг хотел было возмутиться, но осёкся, заметив, как Джорах одобрительно хмыкнул.
— Ты с ней поосторожнее, — бросил он рыжему. — У неё язык как нож. Острый и всегда наготове.
— Зато честный, — парировала Кошка. — Не то что у некоторых.
Джорах только развёл руками — мол, я тут вообще ни при чём, я просто мимо шёл.
Лиснесс слушала их перепалку краем уха, но не вмешивалась. Она шла впереди, рука на мече, взгляд — вперёд, на дорогу. Но что-то в её осанке изменилось. Плечи уже не были такими каменными, шаг стал чуть легче. Будто короткая передышка у реки и эта неожиданная словесная дуэль с Джорахом разрядили что-то внутри неё. Ненадолго. Но всё же.
Солнце уже перевалило за полдень, когда дорога начала взбираться на небольшой холм. Деревья окончательно расступились, открывая вид на широкую, залитую светом поляну. А в центре неё, на вершине холма, стояла она.
Старая сторожевая башня.
Вернее, то, что от неё осталось. Верхняя часть давно обвалилась — каменные глыбы лежали у подножия, поросшие густым мхом и диким плющом. Нижние два этажа сохранились лучше: стены, хоть и потрескавшиеся, всё ещё держались, а в тёмных провалах окон угадывалась глубина. К башне вела полуразрушенная каменная лестница — часть ступеней осыпалась, но подняться было можно. Вокруг — заросший двор, остатки старой стены, несколько поваленных плит с выцветшими, почти нечитаемыми барельефами.
Место выглядело заброшенным. Давно и основательно. Но при этом — на удивление удачным для привала. Холм давал хороший обзор, стена и башня прикрывали тыл, а каменные плиты можно было использовать как укрытие.
Лиснесс подняла руку, останавливая караван.
— Проверим, что внутри. Хальг, Кошка — осмотрите периметр. Тирен, остаёшься у повозок.
Она на миг задержала взгляд на Джорахе.
— Ты — со мной.
Джорах чуть приподнял бровь, но ухмылка появилась сама собой — не дерзкая, а скорее довольная.
— Слушаюсь, командирша.
Он поправил меч за спиной и двинулся за ней к подножию башни. Взгляд стал цепким, собранным — никакой ленивой расслабленности. Работа.
Хальг и Кошка уже расходились в стороны, проверяя заросли и остатки стены. Тирен остался у повозок, натягивая тетиву — на всякий случай.
Старая башня молчала. Только ветер гулял в провалах окон, да где-то высоко, в уцелевшей кладке, хрипло каркал ворон.
Лиснесс и Джорах вошли в башню первыми. Дверной проём был завален обломками камня и плющом, но проход оставался достаточно широким. Внутри их встретил тяжёлый, сырой холод — воздух стоял густой, пропитанный запахом плесени, старого камня и ещё чего-то, едва уловимого. Медного. Сладковатого. Так пахнет старая кровь, когда она въедается в камень настолько, что становится частью стен.
Нижний зал был круглым, с высоким, частично обвалившимся потолком. Через трещины в куполе пробивались тонкие серые лучи — они падали на груды обломков и пол, покрытый толстым слоем пыли и сухих листьев, и в этом полусвете всё казалось призрачным, не до конца настоящим. У стен ещё стояли остатки деревянных полок и сгнивших сундуков. Некоторые были разворочены — будто здесь уже кто-то побывал до них, причём давно.
В центре зала возвышался массивный каменный постамент — потрескавшийся, покрытый мхом, с выгравированным на поверхности символом. Тонкая паутина разорванных линий, похожая на трещину в коже.
Лиснесс первой заметила тела.
Два скелета лежали у дальней стены — кости пожелтели от времени, одежда истлела в лохмотья. Они умерли давно. Очень давно. А вот третий…
Третий сидел, прислонившись спиной к постаменту. Плоть ещё не полностью сошла с костей — кожа, иссохшая и потемневшая, обтягивала череп и пальцы. Одежда висела клочьями. Но взгляд Лиснесс приковало не это.
На его груди, прямо через разорванную рубаху, блестела тонкая серебристая нить. Она проходила точно через область сердца — разорванная паутина, застывшая в мёртвой плоти. И она слегка светилась в полумраке.
Рядом с телом валялся потрёпанный кожаный дневник. Страницы были залиты старой, побуревшей кровью.
Лиснесс замерла. Её взгляд потяжелел, стал тем самым — холодным, сосредоточенным, каким всегда был перед настоящей опасностью. От запаха, исходившего от тела, к горлу подкатила тошнота — сладковатый, приторный, с металлическим оттенком. Она чуть прикрыла нижнюю часть лица тыльной стороной ладони, но не отступила.
Джорах тихо присвистнул, останавливаясь в двух шагах позади. Меч уже был в руке, хотя держал он его расслабленно.
— Ого… — пробормотал он негромко. — Похоже, мы не первые, кто решил здесь передохнуть. Эти двое — давно здесь. А вот этот… — он кивнул на тело с серебристой нитью, — умер не так давно. И судя по тому, как он выглядит… это не от меча и не от зверя.
Он осторожно обошёл постамент, не приближаясь к телу, и наклонился к дневнику, но не стал его поднимать.
— Лис… — голос Джораха стал заметно тише, без обычной ухмылки. — Что это за фигня у него на груди? Ты смотришь на неё так, будто уже видела раньше.
Лиснесс не ответила сразу. Она присела около трупа — осторожно, стараясь не касаться тела, — и подхватила дневник. Стряхнула с него приличный слой пыли и сухих листьев. Страницы слиплись от времени и крови.
— Я знаю, из-за чего он умер, Джорах, — сказала она тихо, опуская взгляд на размытые, едва читаемые строки.
Джорах выпрямился и посмотрел на неё прямо — без шуток, без троллинга. Только цепкий, серьёзный взгляд.
Лиснесс открыла дневник. Страницы слиплись от времени и крови, некоторые были порваны по краям, другие набухли от сырости и высохли волнами. Она провела пальцем по первой странице — осторожно, почти нежно, будто прикасалась не к мёртвой бумаге, а к чему-то ещё живому.
Чернила выцвели, но читать было можно. Почерк — неровный, торопливый, с наклоном вправо. Так пишут не для потомков. Так пишут для себя, когда больше некому рассказать.
Она начала читать. Сначала молча, одними глазами. Потом губы её дрогнули, и она тихо, почти беззвучно, произнесла первые слова — будто хотела дать этому человеку голос хотя бы сейчас, когда его собственный давно умолк.
Джорах стоял в двух шагах, не приближаясь. Он не смотрел в дневник. Он смотрел на неё — как меняется её лицо, как медленно, страница за страницей, уходит холодная собранность, оставляя что-то другое. Что-то, что она никому не показывала.
Он не спросил, что там. Просто молча ждал…
Дневник Дариэна Кросса
2-й день 4-го месяца, 1326 год от Основания Лис опять вела нас через руины. Она всегда идёт первой — даже когда камни осыпаются под ногами, даже когда никто не знает, что ждёт за следующим поворотом. Никто не спорит. С ней не спорят. Она смотрит — и ты просто идёшь. Потому что по-другому нельзя. Я думал, что уважаю её. Командир. И всё. Но вчера, когда свод обвалился и она вытащила меня, держала за руку, пока я не встал… Я почувствовал. Не благодарность. Что-то другое. Тёплое, тягучее, как мёд, и такое же опасное. Я не спал полночи. Лежал, смотрел в потолок палатки и видел только её глаза. Тёмные, с золотыми искрами у костра. Они не шли из головы. Не могу выбросить. Не хочу. 19-й день 4-го месяца Я знаю про проклятие. Весь отряд шепчется за спиной. Говорят, она несёт смерть. Не намеренно — просто так вышло. Что любой, кто по-настоящему полюбит женщину из рода Воссов, обречён. Я смеялся, когда услышал впервые. Думал — байки для зелёных новичков, чтобы не глазели на командиршу. А теперь… теперь я ловлю себя на том, что ищу её взглядом. Постоянно. Когда она отходит проверить периметр. Когда поправляет Тирену ремни рюкзака — молча, без слов, просто потому что видит, что ему неудобно. Когда сидит у костра и смотрит в огонь, и лицо у неё такое, будто она где-то далеко, где никто из нас никогда не был. Я не признаюсь. Ни ей, ни себе. Но оно уже внутри. Оно уже пустило корни. 25-й день 4-го месяца Сегодня был плохой день. Мы потеряли Марка. Обвал в восточном крыле. Он просто шагнул не туда, и пол ушёл из-под ног. Лис стояла на краю провала и смотрела вниз — долго, очень долго. Никто не решался подойти. А я подошёл. Просто встал рядом. Она не сказала ни слова, но плечо её чуть дрогнуло, когда я оказался близко. Я хотел взять её за руку. Не как женщину — как человека. Просто чтобы она знала, что не одна. Но не посмел. Испугался. Не смерти — того, что она отдёрнет руку. Или не отдёрнет. Не знаю, что страшнее. 3-й день 5-го месяца Она улыбнулась. По-настоящему. Не вежливо, не сдержанно — а так, как улыбаются, когда забывают, что на них смотрят. Мы нашли старый свиток в подземном хранилище — полуистлевший, но читаемый. Она развернула его, пробежала глазами первые строки, и уголки губ поползли вверх. А в глазах зажёгся тот самый огонёк. Азарт. Жажда. Жизнь. Я стоял в трёх шагах и не мог дышать. Потому что понял. Окончательно. Бесповоротно. Я влюбился. Не в лицо, не в фигуру, не в голос. В неё. В то, как она держит всех нас вместе, хотя сама, наверное, уже устала хоронить. В то, как она встаёт раньше всех и ложится последней. В то, как она молчит, когда больно, и говорит, когда нужно. Я боюсь. Не смерти, нет. Я боюсь причинить ей боль. Но я не могу уйти. Пробовал. Не могу. 17-й день 5-го месяца Она спросила сегодня, всё ли в порядке. Просто прошла мимо, остановилась и спросила. Я сказал, что да. Соврал. Она посмотрела на меня — долго, внимательно, будто видела больше, чем я говорил. Но не стала давить. Просто кивнула и пошла дальше. Если бы она знала. Если бы только знала, что я чувствую каждый раз, когда она смотрит на меня вот так. Что внутри всё сжимается, и хочется то ли убежать, то ли остаться навсегда. Я не скажу. Никогда. Пусть лучше это останется здесь, на этих страницах. Пусть лучше сгниёт вместе со мной. Последняя запись. Дата размазана кровью, неразборчиво Метка появилась утром. Я проснулся от холода в груди — не снаружи, внутри. Поднял рубаху и увидел. Серебристая нить, тонкая, как паутина, прямо через сердце. Она светилась в полумраке палатки, и я понял. Ничего не болит. Просто… знаю. Это оно. Проклятие. Оно заберет меня и я не хочу, чтобы это произошло на её глазах. Я не боюсь умирать. Я боюсь, что она узнает. Что прочитает это, или кто-то расскажет, или просто догадается по тому, как я смотрел. Я буду молиться всем богам, чтобы ты никогда об этом не узнала. Чтобы никогда не нашла этот дневник. Но если вдруг случится иначе... Лис, если ты держишь этот дневник в руках — прости. Я не хотел. Правда, не хотел. Я просто любил тебя. Молча. Издалека. И этого оказалось достаточно. Не вини себя. Ты не убивала. Ты всегда шла впереди, а я… я просто шёл за тобой. Потому что не мог иначе. Если сможешь — сожги это. И меня тоже. Пусть ничего не останется. Пусть тебе будет легче. Дариэн Кросс. Последняя страница была залита кровью так густо, что чернила почти невозможно разобрать. На полях — несколько раз повторённая фраза, выведенная дрожащей рукой: «Не подходи слишком близко. Никогда.» Лиснесс держала дневник в руках. Тело Дариэна Кросса — того самого разведчика, который был в её отряде пять месяцев назад и внезапно «пропал» после одной из вылазок — сидело перед ней, прислонившись к постаменту. На груди — уже знакомая серебристая трещина-паутина. Светилась в полумраке, будто насмехалась. Джорах стоял в двух шагах позади, меч в руке, и молчал. Он видел, как изменилось её лицо. Видел, как она узнала этого человека. — Лис… — тихо сказал он, без ухмылки. — Это кто-то из твоих прежних? В башне повисла тяжёлая тишина. Наверху снова скрипнула балка, будто старое здание решило напомнить, что оно тоже умеет хранить секреты. Лиснесс присела ближе к телу. Запах — сладковатый, приторный, с металлическим оттенком — ударил в нос, и её передёрнуло. Она прикрыла нижнюю часть лица ладонью, сглотнула подкатившую к горлу тошноту. Хотелось отодвинуться. Встать. Уйти. Но она не встала. Потому что узнала его. Не сразу — плоть уже сошла с костей, черты стёрлись, одежда истлела. Но что-то в изгибе плеч, в том, как он сидел, прислонившись к камню, будто просто устал и решил передохнуть… Она вспомнила. Дариэн. Молодой, старательный, всегда смотрел на неё чуть дольше, чем следовало. Она тогда списала это на неопытность. На уважение к командиру. Ошиблась. Тошнота отступила, сменившись чем-то другим. Хуже. Тяжелее. Лиснесс опустила руку от лица и придвинулась ещё ближе, почти касаясь коленями холодного камня. Губы дрогнули. Пальцы слишком сильно сжали страницу дневника, почти сминая её. Слёзы не пролились, но глаза заблестели опасно ярко. — Да… Дариэн Кросс, — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Разведчик. Умелый. Совсем молодой. Она протянула руку. Кончики пальцев коснулись серебристой нити на груди мертвеца — холодной, чуть пульсирующей даже сейчас, будто проклятие всё ещё жило в мёртвой плоти. Лиснесс не отдёрнула руку. Уже не было тошноты. Только боль. Старая, знакомая, въевшаяся под кожу, как эта проклятая метка. Джорах стоял позади, не шевелился. Ухмылки не было. Он видел, как она коснулась метки, видел, как дрожат её плечи, и впервые за всё время их знакомства не нашёл ни одной шутки, которую можно было бы вставить. — Джорах… — голос Лиснесс дрогнул, когда она наконец заговорила, не оборачиваясь. — Знаешь, почему я не хочу, чтобы кто-то оставался дольше, чем на пару — тройку вылазок? Она сглотнула, продолжая смотреть на серебристую трещину. — Потому что я проклята. С рождения. Любой, кто искренне полюбит меня как женщину, — умрёт. Эта метка… — она провела пальцем по нити, не заботясь о том, что может «заразиться», — это то, что позволяет мне понять причину. Напомнить, что это не случайность. Это я. Я его забрала. Снова. В башне повисла тишина — тяжёлая, почти осязаемая. Только скрип старой балки наверху. Джорах медленно выдохнул. Убрал меч в ножны одним плавным движением и сделал шаг ближе, но всё ещё не касаясь её. Голос прозвучал низко, без привычной насмешки, почти опасно спокойно: — Значит, вот оно что… Не случайность. Не невезение. Проклятие. И ты таскаешь это на себе каждый день, пока мы все думаем, что ты просто строгая командирша с тяжёлым взглядом. Он присел на корточки рядом — не слишком близко, но достаточно, чтобы она почувствовала его присутствие. — Я не буду говорить «мне жаль». Это звучит как дешёвая байка у костра. Но… — он чуть наклонил голову, глядя на неё сбоку, — я понял, почему ты вчера сказала, что «есть причины». И почему сегодня утром растерялась, когда увидела, что повозки уже готовы. Ты не хочешь, чтобы кто-то остался рядом надолго. Потому что боишься, что он тоже закончится вот так. Он замолчал на пару секунд, потом добавил тише: — Я не скажу, что «всё будет хорошо» или что я не боюсь. Я боюсь. Но не тебя. Я боюсь того, что ты несёшь на себе. И всё равно я здесь. Не потому что ты приказала. А потому что ты только что показала мне это. И не прогнала. Он не протянул руку. Не попытался обнять. Просто сидел рядом, глядя на мёртвого Дариэна и на её пальцы, всё ещё лежавшие на серебристой нити. — Если хочешь, чтобы я встал и ушёл к остальным, — скажи. Я уйду. Но если хочешь… я останусь. Пока ты сама не скажешь «хватит». В башне снова стало тихо. Только дыхание Лиснесс и тихий скрип старого камня наверху. Лиснесс произнесла это почти сквозь зубы, вставая: — Раз понял, не смей повторять его ошибку. Хоть наизнанку вывернись, но позаботься о том, чтобы не умереть. Не заботься обо мне. Не думай. Не решай за меня. Не интересуйся. Не привязывайся. Она стянула с себя плащ и расстелила его на пыльном полу. Рубашка чуть разошлась на груди, и Джорах увидел их — тонкие серебристые нити-шрамы. Несколько. Они переплетались на ключицах и уходили ниже, под ткань. Такие же, как на трупе. Почти идентичные. Лиснесс склонилась над Дариэном. Осторожно, почти нежно подняла то, что осталось от тела. Он был лёгким — почти скелет, обтянутый высохшей кожей. Она уложила его на плащ, туда же аккуратно положила дневник. Каждое движение давалось тяжело — не физически, а так, будто она снова хоронила кого-то из своих. Джорах сидел несколько секунд неподвижно. Смотрел на серебристые шрамы, на то, как она укладывает тело. Медленно выдохнул через нос, сжал челюсти так, что на скулах проступили желваки. И встал. — Понял, — сказал он тихо, без привычной насмешки. Голос ровный, но в нём сквозило что-то новое — не шутка, не троллинг. Просто честная тяжесть. — Не интересоваться. Не привязываться. Не решать за тебя. Запомнил. Он сделал шаг ближе, но остановился, не пытаясь помочь. Просто стоял и смотрел, как она заворачивает Дариэна в свой плащ. — Только одно, Лис. — В голосе появилась лёгкая, почти горькая усмешка. — Ты говоришь «не заботься». А сама заворачиваешь его в свой плащ. Как будто ему ещё может быть холодно. Это тоже «не заботиться»? Он замолчал, глядя на неё сверху вниз. Во взгляде не было жалости — только понимание и что-то очень похожее на злость. Не на неё. На то, что она несёт. — Я не собираюсь падать перед тобой на колени и клясться, что всё будет по-другому. Но если ты думаешь, что я просто развернусь и забуду то, что увидел… — Он покачал головой. — Ты меня плохо знаешь. Я останусь полезным. Как ты и хотела. А остальное ты уже сама решила. Он отступил на шаг, давая ей пространство, и кивнул на завёрнутое тело. — Помочь вынести? Или сделаешь сама, чтобы снова всё взять на свои плечи? Лиснесс ничего не ответила на его вопрос о заботе. Слова застряли в горле — слишком тяжёлые, слишком опасные. Каждое из них подрывало ту тонкую стену, которую она так долго выстраивала. Она просто закончила заворачивать тело в свой плащ, аккуратно подоткнула края и выпрямилась. Голос прозвучал почти грубо, намеренно резко — чтобы оттолкнуть, чтобы создать дистанцию, пока ещё можно: — Не хочу. Иди лучше потрави байки ребятам. Она не посмотрела на него. Просто стояла над завёрнутым телом Дариэна, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Джорах медленно едва заметно повел плечом. Ухмылка вернулась — та самая, дерзкая, которую она уже успела узнать за эти дни. Но взгляд стал другим. Спокойным. Слишком спокойным. — Ясно, — сказал он негромко. — «Не хочу». Понял. Грубость — это тоже способ сказать «отвали». Я умею читать между строк, Лис. Он отступил на шаг. Не пытался приблизиться, не пытался помочь с телом. Просто стоял и смотрел на неё ещё секунду — прямо, без маски. — Я пойду потравлю байки, как ты просила. Расскажу ребятам, как однажды выиграл в кости целую повозку, а потом проиграл её обратно, потому что поспорил на то, что ворона каркнет три раза, а она каркнула два. — Ухмылка стала шире. — А ты делай, что считаешь нужным. Я не буду лезть. Он развернулся и пошёл к выходу. Шаги лёгкие, кошачьи, но без обычной развязности. У самого проёма остановился, не оборачиваясь, и бросил через плечо — уже почти весело, но с едва уловимой горечью: — Только если вдруг решишь, что «не хочу» было сказано слишком громко… я всё ещё здесь. Не потому что приказали. Потому что сам так решил. Он вышел наружу. И почти сразу снаружи раздался его голос — громкий, заразительный, как всегда: — Эй, Хальг! Спорим на ужин, что я угадаю, сколько раз каркнет вон та ворона? У меня, знаешь ли, опыт. Однажды я из-за такой птицы повозку проиграл. Лиснесс осталась одна в полумраке башни. Тело Дариэна лежало у её ног, серебристая метка тускло поблёскивала в слабом свете. За спиной — только тишина и пыль, медленно кружащаяся в лучах. Как только шаги Джораха стихли за дверным проёмом, Лиснесс позволила себе осесть на холодный, пыльный пол. Спина упёрлась в потрескавшийся постамент, колени подогнулись. Она закрыла лицо руками. Дыхание было тяжёлым, прерывистым — будто каждый вдох резал горло. Она почти не плакала. Почти. Только несколько горячих, злых слёз всё-таки скатились по щекам, оставляя светлые дорожки на коже, запачканной пылью и старой кровью. Она быстро, почти сердито вытерла их тыльной стороной ладони — словно даже эта слабость была недопустима. — Спасибо, Дариэн… — прошептала она едва слышно, глядя на завёрнутое в её плащ тело. Голос дрожал. — Прости меня… Пальцы бережно, почти нежно погладили ткань над тем местом, где когда-то билось его сердце. Она задержалась так на несколько секунд, будто прощаясь. Потом резко встала. Подхватила лёгкое, почти невесомое тело и, не сказав больше ни слова, вынесла его наружу. Обогнула башню сзади, подальше от глаз отряда, и аккуратно уложила Дариэна на каменистую землю под старым, кривым деревом. Рядом положила дневник. Молча, с каменным лицом, она начала собирать всё необходимое для погребального костра: сухие ветки, обломки деревянных полок из башни, несколько тряпок, пропитанных маслом из фляги. Каждое движение было точным, привычным, но в нём чувствовалась тяжесть, которую она никогда не показывала при других. Джорах стоял у повозок, когда увидел, как она выходит с телом. Ухмылка исчезла. Он замолчал на полуслове, не закончив байку, которую только начал рассказывать Хальгу. Кошка и Тирен тоже заметили — оба замерли. Хальг открыл было рот, но Джорах тихо, почти беззвучно, поднял руку. — Не сейчас, — сказал он одними губами. — Пусть. Он не пошёл следом. Просто стоял и смотрел, как она обходит башню, как укладывает тело, как начинает собирать ветки. Во взгляде — никаких шуток, только тяжёлая, молчаливая сосредоточенность. Ветер тихо шелестел в кронах. Где-то вдалеке снова завыла болотная тварь. А Лиснесс всё так же молча собирала костёр для человека, которого когда-то сама привела в этот лес. Она молча поднесла зажжённый факел к сухим веткам и промасленным тряпкам. Пламя занялось сразу — яркое, жадное, с громким треском. Оно облизало ткань её плаща, впилось в высохшую кожу Дариэна и страницы дневника. Запах горелой плоти, ткани и бумаги быстро заполнил воздух за башней. Она стояла неподвижно, глядя, как огонь пожирает всё, что осталось от человека, который когда-то шёл с ней по одной дороге. Лицо каменное, спина прямая. Только в глазах — глубокая, тихая боль, которую она не смогла полностью скрыть даже сейчас. Джорах стоял у крайней повозки и смотрел. Вот она. Одна. С этим лёгким, почти невесомым свёртком в руках. Не попросила. Не посмотрела в мою сторону. Просто обошла башню и начала собирать ветки. Всё на себе. Как всегда. Он хотел отвести взгляд — и не мог. Я мог бы подойти. Молча подтащить дрова, встать рядом и ничего не говорить. Но после того «иди потрави байки»… ясно. Она не хочет, чтобы я это видел. Не хочет, чтобы кто-то стоял рядом, пока она снова хоронит человека, которого «забрала». Специально оттолкнула грубо — чтобы дистанция была. Чтобы я не вздумал «привязаться». Он сжал челюсти. Не от боли — от злости. Не на неё. На то, что она вынуждена так жить. И это бесит. Каждый раз видеть эту серебристую дрянь на груди кого-то, кто просто… полюбил. А теперь она пытается оттолкнуть даже меня, хотя я и не думал ни о чем таком. «Не интересуйся. Не привязывайся». Как будто это можно выключить. Огонь разгорался. Лиснесс не двигалась. Он видел, как она морщится от запаха, как пытается держаться прямо. И как у неё это почти получается. Я стою здесь и делаю вид, что просто смотрю на лес. А на самом деле не могу отвести глаз. И мне хочется подойти. Не обнимать, не говорить «всё будет хорошо» — я не идиот. Просто постоять рядом. Молча. Чтобы она хоть раз не была одна с этим дерьмом. Он не пошёл. Потому что если я сейчас нарушу её границу — я стану именно тем, кого она боится. Ещё одним именем в её списке. Ещё одной серебристой нитью. А я не хочу быть следующим. Не хочу, чтобы она когда-нибудь стояла вот так надо мной. Он шумно выдохнул через нос, натянул ухмылку — привычную, дерзкую — и отвернулся к Хальгу, который что-то бурчал про задержку. — Долго ещё? — проворчал орк. — Сейчас пойдём, — бросил Джорах. Голос ровный, почти весёлый. Почти. Поэтому стою. Улыбаюсь. И внутри тихо злюсь. На её проклятие. На неё саму за то, что не даёт себе даже крошечного шанса… И на то, что как бы она не хотела, мне не все равно. Лиснесс развернулась и зашагала обратно к повозкам — шаг уверенный, плечи расправлены. Только по глазам, красным и тяжёлым, можно было понять, что внутри у неё далеко не так спокойно, как она пыталась показать. — Едем дальше, — скомандовала она. Голос ровный, но чуть глухой. — В башне ночевать не будем. Привал у горы, это около двух часов пути. Она заняла своё привычное место впереди отряда. Джорах проводил её взглядом. Ничего не сказал. Просто кивнул сам себе и занял своё место в середине, рядом с Кошкой и Тиреном. Хальг и Кошка переглянулись, но никто не решился заговорить. Атмосфера в отряде стала тяжёлой, напряжённой. Караван тронулся. Дорога вела к далёкой горе, видневшейся на горизонте сквозь редеющий туман. Два часа пути впереди, а за спиной — дым от костра, который медленно поднимался в серое небо Проклятых Королевств.***
Следующие четыре дня прошли в дорожной рутине. Леса постепенно отступали, сменяясь холмами и полями — серыми, неухоженными, с редкими хуторами, жители которых провожали караван настороженными взглядами и захлопывали ставни, едва завидев вооружённый отряд. Обычное дело для Проклятых Королевств. Дорога стала шире, накатаннее — чувствовалась близость города. Всё чаще попадались встречные повозки, одинокие всадники, крестьяне с телегами. Пахло уже не болотной гнилью, а пылью, сухой травой и дымом далёких печей. Хальг почти всё время молчал, погружённый в какие-то свои мысли — только изредка бурчал про «нормальную еду» и «кружку эля, чтоб не воняло тиной». Кошка развлекалась тем, что учила Тирена бросать ножи. Получалось у него скверно, но Кошку это только веселило. — Ты целишься туда, куда хочешь попасть, а надо туда, куда нож сам летит, кидаешь совсем не глядя, — наставляла она, пока Тирен в очередной раз выковыривал клинок из ствола кривой сосны. — Почувствуй его. Он живой. — Он железный, — уныло отозвался Тирен. — Вот именно. Железо тоже живое. Просто характер у него скверный. Джорах шёл на левом фланге, как и было приказано. Молчал почти всё время — непривычно много для него. Пару раз пытался завести разговор с лошадью, но та косилась на него с прежним подозрением и разговора не поддерживала. Он пожимал плечами и снова замолкал. На Лиснесс он почти не смотрел. По крайней мере, когда она могла это заметить. Но каждый раз, когда она оборачивалась проверить отряд, он уже отводил взгляд — будто случайно, будто просто смотрел на дорогу. Она не заговаривала с ним. Он не лез. В отряде установилось странное, хрупкое равновесие — никто не нарушал тишину, повисшую между ними после башни. Даже Хальг, обычно любивший вставить едкое словцо, помалкивал. Чувствовал: не время. Ночи становились холоднее. Костры жгли дольше, спали теснее. Один раз, когда Лиснесс заступила на стражу перед рассветом, Джорах проснулся — просто открыл глаза и лежал, глядя в тёмное небо. Он слышал её шаги, размеренные, осторожные. Слышал, как она остановилась у края лагеря и долго стояла, глядя куда-то в темноту. Он не встал. Не подошёл. Просто лежал и слушал, как она дышит. А когда она вернулась к костру, он уже закрыл глаза и притворился спящим. На четвёртый день, ближе к полудню, впереди показались стены Вейрхолда. Серый камень, высокие башни с выцветшими флагами, дым над крышами. Город гудел ещё до того, как они вошли — скрип телег, крики торговцев, лай собак, звон кузнечных молотов. Запах ударил сразу: дым, свежий хлеб, конский навоз, дублёная кожа, пряности с рыночных рядов. После четырёх дней в лесу и на тракте этот коктейль казался почти оглушительным. Стража у ворот лениво осмотрела караван — обычный торговый обоз, ничего подозрительного. Один из стражников зевнул, махнул рукой, и повозки втянулись под арку ворот, вливаясь в шумный поток городской жизни. Лиснесс остановила отряд на небольшой площади сразу за воротами. Повозки скрипнули в последний раз и замерли. Она повернулась к остальным — лицо собранное, голос ровный, деловой. — Мы на месте. Караван доставлен. Оплата будет сегодня вечером в таверне «Белая ворона» — это недалеко от центральной площади, за рынком. Приходите после заката. Рассчитаюсь с каждым лично. А сейчас… — она обвела отряд взглядом, — все свободны до вечера. Отдыхайте. Ешьте. Делайте что хотите. Вечером встречаемся и расходимся каждый по своим делам. Хальг потянулся так, что хрустнули кости, и громко хмыкнул: — Наконец-то. Я в баню. И к нормальному пиву. Чтоб не воняло болотом. До вечера, Лис. Он закинул меч на плечо и зашагал в сторону ближайшего переулка, откуда уже доносился запах мыла и пара. Кошка подмигнула Тирену и хлопнула его по плечу: — Пойдём, зелёный. Найдём нормальную еду и, может, приличную одежду. Ты выглядишь так, будто тебя сама смерть поцеловала. И не в хорошем смысле. Тирен слабо улыбнулся — кажется, впервые за несколько дней по-настоящему — и пошёл за ней, поправляя лук на плече. Джорах остался стоять чуть в стороне. Он перекатил кости в ладони — раз, другой, — потом убрал их в карман и посмотрел на Лиснесс. Долгим, спокойным взглядом. Без ухмылки. — Вечером в «Белой Вороне», — сказал он тихо, чтобы услышала только она. — Я приду. Ухмылка вернулась, но уже не такая широкая. Сдержанная. — Если вдруг до вечера понадобится… просто полезный человек — ты знаешь, где меня искать. Я буду где-нибудь у рыночных рядов. Там всегда есть, на что поспорить. Он не стал ждать ответа. Просто кивнул ей — один раз, коротко — и зашагал в сторону рынка, засунув большие пальцы за ремень. Алый шарф ярко мелькнул в толпе и исчез за поворотом. Лиснесс осталась одна у повозок. Город шумел вокруг — крики торговцев, смех, ругань возчиков, цокот копыт по мостовой. А впереди ждал вечер в «Белой Вороне». Последний расчёт. И расставание.***
Лиснесс дождалась, пока отряд разойдётся. Хальг скрылся в переулке, Кошка утянула Тирена к рыночным рядам, Джорах… Джорах ушёл, не оглядываясь. Алый шарф мелькнул в толпе и исчез. Она проводила его взглядом — на секунду дольше, чем следовало, — и одёрнула себя. Хватит. Она развернулась и направилась к купцу Гренну. Тот уже стоял у повозок, нервно переминаясь с ноги на ногу и листая толстый гроссбух с таким видом, будто цифры могли измениться сами собой, если смотреть на них достаточно пристально. Его изуродованное ожогом лицо блестело от пота, хотя день был прохладным. Лиснесс подошла прямо, без предисловий, и протянула руку. — Расчёт. Полная сумма за доставку. Гренн поджал губы — явно хотел поторговаться, скинуть пару монет «за риск» или «за задержку». Но что-то в её взгляде, холодном и усталом, заставило его передумать. Он буркнул что-то неразборчивое и отсчитал положенные золотые. Монеты тяжело звякнули в кожаном мешочке — плата за весь отряд и её собственная доля. Лиснесс пересчитала их на месте, не отходя от повозок. Медленно, тщательно, не обращая внимания на его кислую мину. Всё верно. Она кивнула, убрала деньги во внутренний карман и развернулась, не прощаясь. За спиной Гренн что-то пробормотал про «честную сделку», но она уже не слушала. Площадь постепенно пустела. Торговцы сворачивали лотки, подмастерья таскали тюки с товаром, где-то звенел колокол городской ратуши. Лиснесс стояла посреди этого шума и впервые за долгое время не знала, куда идти. Сначала — порядок. Она нашла баню недалеко от рынка — не самую дешёвую, но и не роскошную. Заплатила за отдельную комнату с горячей водой, заперла дверь на засов и начала раздеваться. Вода была почти обжигающей — то, что нужно. Она залезла в кадку и долго сидела, закрыв глаза, позволяя теплу проникать в мышцы, в кости, в те места, где засела усталость последних дней. Потом начала тереть. Жёстко, почти яростно. Кожа на руках, на плечах, на шее — везде, где остались следы чужой крови. Вода быстро стала серой, потом бурой. Она вымыла волосы — долго, тщательно, пока они не заскрипели от чистоты. Потом просто сидела, завернувшись в грубое полотенце, и смотрела, как пар поднимается к низкому потолку. Запах железа и болота наконец ушёл. Остался только чистый, горячий воздух и тишина. Дариэн. Дневник. «Не подходи слишком близко». Она прикрыла глаза. Перед внутренним взором встала серебристая метка на его груди — тонкая, светящаяся, как паутина. И его слова, написанные дрожащей рукой: «Я просто любил тебя. Молча. И этого оказалось достаточно». Она сжала челюсти. Слёзы не пришли — она не позволила. Просто сидела и дышала, пока вода не остыла. После бани она поела. Не в таверне, где шумно и людно, а в маленькой уличной лавке у рыночной площади. Горячий мясной пирог с луком и травами, свежий хлеб, кружка крепкого травяного отвара. Она ела медленно, почти механически, глядя в одну точку перед собой. Вкуса почти не чувствовала. Мысли всё равно возвращались к башне, к серебристой нити, к тому, как Джорах молча сидел рядом в темноте и не лез с вопросами. Он не лез. Даже когда я грубо его оттолкнула. Просто вышел и стал травить байки Хальгу. Она откусила ещё кусок пирога и заставила себя прожевать. Так и должно быть. Так правильно. Дальше — плащ. Она обошла несколько лавок, пока не нашла то, что искала. У старого портного с узловатыми пальцами и внимательным прищуром она купила новый. Тёмно-серый, почти чёрный, из плотной шерсти с кожаными вставками на плечах — практично и неброско. Почти такой же, как был, но чуть теплее и без старых пятен крови. Она заплатила без торга, накинула его на плечи и вышла на улицу. Ткань приятно легла по фигуре, капюшон хорошо закрывал лицо. Вот. Теперь можно. Последним делом стала библиотека. Лиснесс направилась к «Чёрной палате» — большому каменному зданию у центральной площади, где хранились старые свитки, карты и запрещённые тома. Высокие стрельчатые окна, тяжёлые дубовые двери, запах пыли и старой бумаги, который она узнала бы из тысячи. Вход был платным, и она знала это. У дверей её встретил смотритель — сухой, длинный, как жердь, с блёклыми глазами и бесцветным голосом. Она предъявила свой знак искателя реликвий — маленькую серебряную пластину с выгравированным глазом и надписью по кругу — и положила на стол несколько монет. Смотритель кивнул и провёл её в читальный зал. — Час, — сказал он бесцветно. — Не больше. Она села за дальний стол, достала свой походный дневник, перо и принялась за работу. Старые записи о проклятиях, упоминания об артефактах, способных разрывать узы. Ничего нового о «Семи Осколках Разорванной Клятвы» она не нашла — только те же смутные намёки, что и раньше. Но сделала несколько заметок: имена, места, возможные зацепки. Время вышло быстро. Она закрыла дневник, убрала его во внутренний карман и вышла в сумерки. Город уже зажигал огни. Фонарщики ходили от столба к столбу, оставляя за собой дорожки тёплого света. Пахло дымом, жареным мясом, речной водой и чем-то сладким — кажется, медовыми сотами с рыночных рядов. Лиснесс шла не торопясь, поправляя новый плащ на плечах. Белая ворона. Таверна нашлась быстро — добротное двухэтажное здание с вывеской, на которой была изображена птица с раскинутыми крыльями. Не ворона даже — скорее, что-то среднее между вороном и голубем, но художник явно не стремился к реализму. Из окон лился тёплый свет, слышался смех, звон кружек и негромкая музыка — где-то в углу играли на лютне. Лиснесс вошла и оглядела зал. Низкие потолки, деревянные балки, чисто, но без роскоши. Пахло элем, жареным мясом, дымом трубок и свежим хлебом. Публика была разношёрстной: купцы, ремесленники, несколько наёмников в углу, пара хорошо одетых горожан у стойки. Она заметила знакомые лица — отряд уже собирался. Хальг сидел за большим столом у окна, перед ним стояла внушительная кружка с чем-то тёмным. Кошка и Тирен расположились напротив, о чём-то тихо переговариваясь. Джораха ещё не было.***
Джорах Джорах отошёл от повозок, не оглядываясь. Алый шарф ярко выделялся в серой уличной толпе Вейрхолда. Он засунул большие пальцы за ремень и направился в ближайший переулок, ведущий к рынку. Сначала — деньги. Те двенадцать серебряных, что Лиснесс выплатила ещё у восточных ворот Вейргарда, приятно звенели в кошеле. Он зашёл в первую же меняльную лавку — тесную, пропахшую старой медью и чернилами. За прилавком сидел старый гном с таким кислым лицом, будто он только что прожевал лимон и остался крайне недоволен. Джорах высыпал перед ним серебро. — Разменяй половину на медь. Остальное — оставь как есть. Гном пересчитал монеты, буркнул что-то про «рыжих авантюристов, которые не умеют копить», и выдал ему увесистый кошелёк с мелочью и несколько серебряных обратно. Джорах подкинул одну монету в воздух, поймал и сунул в потайной карман под доспехом. — На удачу, — сказал он сам себе и вышел. Дальше — баня. Он нашёл самую дешёвую, но чистую, у западной стены, недалеко от ремесленного квартала. Сбросил доспех, рубаху, сапоги. Алый шарф аккуратно сложил и положил на лавку — единственная вещь, к которой он относился почти с нежностью. Залез в деревянную кадку с горячей водой и долго сидел, закрыв глаза. Вода быстро стала серой от грязи и засохшей крови. Он тёр лицо, шею, руки — смывал с себя лес, болото, башню, Дариэна, запах погребального костра. Но кое-что водой не смывалось. Упрямая. И красивая, когда злится. Особенно когда поджала губы и смотрит так, будто сейчас прирежет. Он усмехнулся в пустоту, провёл рукой по мокрым волосам и плеснул ещё горячей воды на плечи. Сказала «не привязывайся». Как будто это кран, который можно закрыть. Он не стал развивать мысль. Просто вылез, вытерся грубой тканью и натянул чистую тёмно-серую рубаху, купленную тут же у банщика за пару медяков. Старая, пропитанная потом и кровью, отправилась в узел — может, ещё пригодится. Шарф занял своё место на шее. После бани он купил у уличного торговца кусок вяленого мяса и пару яблок — одно съел сразу, хрустя сочной мякотью, второе сунул в карман. Потом направился в «Старый якорь» — шумную таверну недалеко от рынка, где всегда собирались наёмники, моряки с речных барж и мелкие торговцы. Внутри пахло элем, жареным мясом и потом. Гул голосов стоял такой, что стены дрожали. Джорах протиснулся к стойке, заказал кружку тёмного и сел в углу, где уже шла игра в кости. — Принимаете? — спросил он, высыпая на стол несколько медяков. Ему подвинулись. Две партии он выиграл, одну проиграл, но в итоге остался в небольшом плюсе. Между бросками травил байки — про то, как однажды ночевал в башне с летучими мышами, про конокрада, оставшегося без штанов, про «эликсир вечной удачи», после которого икал три дня. Зал грохнул смехом. Он смеялся вместе со всеми — громко, заразительно, как всегда. Но глаза оставались цепкими. Ближе к вечеру он вышел на улицу. Солнце уже садилось, окрашивая крыши Вейрхолда в тёплые медные тона. Воздух пах дымом, жареным луком и близкой рекой. Он шёл не торопясь, перекатывая кости в ладони, и думал. Сегодня она рассчитается с нами. И всё. Разойдёмся. Каждый своей дорогой. Он остановился у лотка с дешёвыми украшениями — старуха торговала медными кольцами, амулетами и бусинами. Взгляд зацепился за маленький амулет в виде лисы — грубоватая работа, но силуэт узнаваемый. Острый нос, хвост, закрученный кольцом. — Сколько? — спросил он. Старуха назвала цену. Он бросил пару медяков, взял амулет и сунул в кошелёк, не рассматривая. Дурацкая побрякушка. Но пусть будет. К «Белой Вороне» он подошёл, когда уже почти стемнело. Таверна была добротной, чистой — не чета «Кровавому Крюку» в Вейргарде. Из окон лился тёплый свет, слышался смех и звон кружек. Джорах остановился у двери, поправил алый шарф и глубоко вдохнул. Интересно, она сегодня скажет что-нибудь кроме «держи» и «свободен»? Он толкнул дверь и вошёл.***
Лиснесс сидела в дальнем углу «Белой вороны», за тяжёлым дубовым столом у стены. Таверна гудела вечерним шумом: стук кружек, громкий смех, звон монет за соседним столом, где играли в кости. Пахло жареным мясом, элем, трубочным дымом и чем-то сладким — кажется, мёдом. Новый плащ лежал на плечах ровно, чистый и тёплый, волосы аккуратно убраны. Она выглядела собранной, почти отдохнувшей. Но в глазах всё ещё стояла та же тяжёлая усталость, которую она прятала лучше всех. Кошка и Тирен сидели напротив. Перед Кошкой стояла наполовину пустая кружка, она лениво крутила в пальцах один из своих метательных ножей — просто по привычке. Тирен пил что-то светлое, явно впервые в жизни оказавшись в приличной таверне, и всё ещё выглядел так, будто не до конца верит, что выжил. Хальг расположился с краю, заняв сразу полскамьи своим грузным телом. Перед ним стояла внушительная кружка с тёмным элем, которую он уже успел наполовину опустошить, и он довольно щурился, как кот у очага. Лиснесс молча отсчитала каждому по двадцать золотых. Монеты ложились на стол тяжёлыми, звонкими стопками — полная плата за контракт. Кошка сгребла свои, подкинула одну в воздух, поймала и ухмыльнулась. — Неплохо. На такие деньги можно неделю не работать. Или две, если не играть в кости. Она покосилась на Тирена. — Слышишь, зелёный? Не играй в кости. Особенно с рыжим. Тирен слабо улыбнулся и убрал свою долю в кошель. Потом поднял глаза на Лиснесс — впервые за вечер прямо. — Спасибо, Лис, — сказал он тихо, но твёрдо. — За то, что оставила меня при повозках, а не бросила в лесу. Я… я знаю, что был бесполезен. Лиснесс покачала головой. — Ты не запаниковал. Не побежал. Не бросил пост. Это уже не бесполезно. Учись дальше. Тирен кивнул, и что-то в его лице чуть расслабилось. Кошка хлопнула его по плечу и поднялась. — Ладно, пойдём. Тебе ещё нужно купить нормальную одежду, а то выглядишь как пугало. Она бросила взгляд на Лиснесс и вдруг стала чуть серьёзнее. — Если снова соберёшь отряд — дай знать. Я за тобой. Не из-за денег. Просто… с тобой интересно. Она подмигнула и потянула Тирена к выходу. Тот обернулся на ходу, коротко кивнул и исчез за дверью. Хальг допил свою кружку, громко рыгнул и сгрёб монеты со стола. Пересчитал, кивнул и вдруг задержался. Его грубое, изуродованное шрамом лицо стало непривычно задумчивым. — Слышь, Лис, — прогудел он, понизив голос. — Я тут подумал… Ты в этот раз какая-то другая. Не такая железная. — Он помолчал, подбирая слова. — Это не плохо. Просто… заметно. Если что — я всегда за тебя. Даже если этот рыжий будет рядом. Особенно если он будет рядом. Он хмыкнул, хлопнул ладонью по столу и поднялся. — Бывай, командирша. Не пропадай. И ушёл — тяжёлой, вразвалочку походкой, сразу направляясь к стойке за второй кружкой. Лиснесс осталась одна за столом. Она сделала глоток эля — холодного, чуть горьковатого — и стала ждать. Джорах вошёл, когда она уже начала думать, что он не придёт. Дверь распахнулась, впуская порыв вечернего воздуха и запах улицы. Алый шарф сразу бросился в глаза — яркий, вызывающий, единственное цветное пятно в полумраке таверны. Волосы, чистые, чуть взъерошенные после бани, новая тёмно-серая рубаха сидит ровно. Лёгкая щетина, знакомая дерзкая ухмылка. Но что-то в нём изменилось. Не внешне. Внутри. Он заметил её в углу и направился прямо к столу. Шаг лёгкий, кошачий, но без обычной развязности. Сел напротив, положил локти на стол и посмотрел ей в глаза — прямо, без игры. — Пришёл, — сказал он просто. Голос низкий, спокойный. — Выглядишь иначе. Новый плащ? Лиснесс молча отсчитала ему двадцать золотых. Монеты легли на стол ровной стопкой. Она не стала ничего говорить про «хорошую работу» или «спасибо». С ним это было лишним. Джорах не спешил забирать деньги. Он просто смотрел на неё — долго, внимательно, будто пытался запомнить. Потом медленно выдохнул, отвёл взгляд и усмехнулся — невесело, краешком губ. — Знаешь, что самое дурацкое? — сказал он тихо, чтобы слышала только она. — Я ведь собирался просто отработать контракт и забыть. Соль, тряпки, скука. А вышло иначе. Он помолчал, покрутил пустую кружку, которую так и не заказал. — Ты тяжёлый человек, Лис. С тобой трудно. Ты молчишь, когда другие говорят, и говоришь, когда другие молчат. Ты тащишь всё на себе, даже когда тебя не просят. И я понимаю, почему. Правда, понимаю. Он поднял на неё глаза — прямо, без ухмылки. — Но ты уверена, что нужно всегда тащить это в одиночку? Я не говорю — пусти кого-то близко. Я говорю — может, иногда можно просто не отталкивать тех, кто готов идти рядом? Хотя бы на расстоянии. Он сгрёб монеты, сунул их в кошелёк и поднялся. — До следующей вылазки, Лис… если она будет. Не стал ждать ответа. Кивнул — коротко, почти уважительно — и пошёл к выходу. Алый шарф мелькнул в дверном проёме. Дверь закрылась. Лиснесс осталась за столом одна. Таверна шумела вокруг — смех, звон кружек, стук игральных костей, — но внутри неё было тихо. Очень тихо. Она смотрела на дверь, за которой только что исчез алый шарф, и чувствовала, как что-то внутри медленно сжимается. Не боль. Хуже. Пустота. — Не будет, — прошептала она одними губами. — Не для тебя. Она допила эль — залпом, не чувствуя вкуса, — оставила монету на столе и встала. Новый плащ лёг на плечи, но не согрел. Ничего её сейчас не могло согреть. Лиснесс вышла на ночную улицу Вейрхолда. Город жил своей жизнью: фонарщики зажигали последние огни, из соседней таверны доносилась пьяная песня, где-то лаяла собака. Пахло дымом, хлебом и речной водой. Она ничего этого не слышала. Она поправила меч на поясе, плотнее запахнула плащ и зашагала по тёмной улице — одна. Как всегда. Но сегодня одиночество почему-то чувствовалось острее...
