Two shots

Четыре часа прошло с тех пор, как они нашли пустую машину Джейка. Четыре часа ада. В штабе не гасли огни. Люди сновали по коридорам, кто-то кричал в рации, кто-то стучал по клавиатурам, кто-то просто стоял и смотрел в одну точку. Воздух был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом кофе, пота и страха. Этот запах въедался в одежду, в волосы, в кожу — от него невозможно было избавиться. Лампы дневного света мерцали, создавая на стенах нервные тени, от которых начинала болеть голова, но никто не обращал на это внимания. Где-то в углу надрывался телефон — кто-то снимал трубку, говорил отрывисто, бросал и снова бежал по делам. Сонхун сидел за компьютером, вглядываясь в экран. Глаза его покраснели, веки опухли, на лбу залегли глубокие морщины, которых ещё вчера не было. Он не отрывался от монитора уже три часа — просматривал записи с камер, сверял данные, прокладывал маршруты, снова и снова возвращаясь к одним и тем же кадрам. Пальцы его бессознательно сжимали мышку так, что костяшки побелели, а ногти впивались в ладонь. На экране снова и снова прокручивалась одна и та же запись: машина Джейка, пустая обочина, открытая дверь. Он уже выучил каждый пиксель, каждый блик фар, каждую тень. Перед ним на столе стояла чашка с кофе — давно остывшая, покрытая тонкой плёнкой, на поверхности которой плавали разводы. Он не притронулся к ней ни разу. Рядом валялись пустые пачки из-под сигарет — он курил одну за другой, хотя обычно позволял себе не больше трёх в день. В комнату влетел Чонвон. Дверь с грохотом ударилась о стену, и он ворвался внутрь, тяжело дыша, взлохмаченный, с красными от недосыпа и слёз глазами. Бордовые волосы его растрепались, торчали в разные стороны, под глазами залегли чёрные тени — он не спал уже почти сутки, метался по городу, объезжал все возможные места, выстукивал всех информаторов. Куртка его была расстёгнута, футболка под ней взмокла от пота, на щеке — грязный развод, то ли от слёз, то ли от пыли. — Ничего, — выдохнул он. Голос его сел, охрип, сорвался на хрип. — Я объехал весь район. Весь, блять! Каждую подворотню, каждый заброшенный склад, каждый гараж. Ни одной зацепки. Ни одной, блять, камеры, которая бы работала в том месте! Он рухнул на стул, схватился за голову. Пальцы его вцепились в волосы, дёрнули — он не чувствовал боли. Ногти царапали кожу головы, оставляя красные полосы. — Я должен был быть с ним, — прошептал он. Голос его дрожал, срывался. — Я же должен был быть с ним тогда. Не Сонхун, не Хисын — я. Я должен был его прикрывать. — Чонвон... — начал Джей, стоявший у стены. — Нет! — Чонвон вскочил, глаза его горели безумным огнём. — Ты не понимаешь! Я уснул! Уснул, блять, пока он там... пока его... Голос его сорвался. Он отвернулся к стене, вцепившись пальцами в волосы. Звуки, которые он издавал, были похожи на сдавленные рыдания, но он пытался их заглушить, сжимая челюсть до скрежета зубов. Джей подошёл ближе. Бесшумно, как всегда. Положил руку ему на плечо — тяжёлую, тёплую, надёжную. Пальцы его чуть сжались, передавая поддержку без слов. — Твоя вина не спасёт его, — сказал он тихо, но твёрдо. — Только дело. Чонвон дёрнулся, хотел что-то ответить, но замер. Секунду смотрел на Джея — в эти спокойные, невозмутимые глаза, в которых сейчас, кажется, впервые за всё время плескалось что-то похожее на боль. Потом выдохнул. Весь воздух вышел из него разом, плечи опустились. — Ты прав, — сказал он. — Ты прав... Он вытер глаза рукавом, шмыгнул носом и снова сел за компьютер. Пальцы его запрыгали по клавиатуре, выстукивая запросы, проверяя базы данных. На экране замелькали окна, карты, списки. Джей, руководил процессом, но остался стоять рядом. Просто стоять — и этого было достаточно. Тенью за его спиной, молчаливой опорой. ... В другой комнате, пустой и тёмной, сидел Хисын. Он не включал свет. Свет был не нужен — он и так видел всё слишком ярко. Слишком отчётливо. Каждую деталь, каждую мелочь, каждую ошибку. Они впивались в него, как осколки стекла, и кровоточили внутри, не переставая. Коралловые волосы его прилипли ко лбу — он вспотел, хотя в комнате было прохладно. Лицо было бледным, почти серым, губы потрескались, под глазами залегли такие глубокие тени, что казалось, их нарисовали углём. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Пальцы его бессознательно царапали бетонный пол, оставляя на нём бледные следы. Ногти сломались, но он не замечал. Перед глазами снова и снова прокручивалась одна и та же картина: розовый бантик, подслушка внутри, лицо Сонхуна, когда тот понял. И голос: «Ты знал. Ты знал, что такое может случиться. И молчал». — Я не знал, — прошептал он в пустоту. Губы его едва шевелились. — Я не думал, что он... Он не договорил. Слова застряли в горле, превратились в колючий ком, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. Вместо этого он вдруг вскочил, подбежал к стене и со всей силы ударил по ней кулаком. Раз. Другой. Третий. Боль в костяшках была почти приятной — она заглушала ту, другую, что разрывала грудь изнутри, сжимала сердце ледяными пальцами, не давала дышать. На стене остались тёмные разводы — его кровь смешалась с пылью, потекла вниз тонкими струйками. — Идиот! — заорал он. — Идиот! Надо было сразу... Он бил снова и снова, пока руки не онемели, пока стена не покрылась кровавыми пятнами. Потом сполз по ней на пол, тяжело дыша. Дверь открылась. На пороге стоял Сонхун. Он смотрел на Хисына — на его разбитые кулаки, на кровь на стене, на это лицо, искажённое болью и отчаянием. Секунду молчал. Потом шагнул внутрь. Остановился в метре. — Хватит, — сказал он. Хисын замер. Посмотрел на него. В глазах его плескалось такое отчаяние, такая бездна, что Сонхун на секунду забыл, как дышать. — Ты знаешь, где он? — спросил Сонхун. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась усталость. Хисын молчал. Долго. Очень долго. В комнате было тихо — только их дыхание и далёкий гул города за окном. Слышно было, как где-то далеко проехала машина, как кто-то крикнул в коридоре. Сонхун ждал. Не торопил. Просто стоял и смотрел. Он видел, как Хисын борется с собой — как сжимаются его челюсти, как пульсирует жилка на виске, как пальцы впиваются в колени. — Я... — Хисын запнулся. Отвёл взгляд. — Я не уверен. — Что значит — не уверен? — Мне нужно проверить. — Хисын провёл рукой по лицу, размазывая кровь с разбитых костяшек. — Я думал, что знаю, но... Техён хитрый. Он мог сменить все места. Я не хочу вести вас в пустоту. — А один пойти хочешь? Хисын промолчал. Но его глаза сказали всё. — Если ты погибнешь, — сказал Сонхун тихо, — он этого не переживёт. Ты ему нужен. — Ему нужен ты. — Ему нужны мы оба, — Сонхун покачал головой. — Но если ты умрёшь, он никогда себе не простит. Хисын смотрел на него. Долго. Впервые в его взгляде не было вражды — только усталость и странное, горькое понимание. Он видел в Сонхуне не соперника, а такого же разбитого человека. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Я обещаю. Сонхун хотел что-то ответить, но в этот момент в комнату влетел Чонвон. — Там камеры! — заорал он. — Мы нашли запись. Микроавтобус, похожий на тот, который описывал Хи! Он ушёл в сторону промзоны! Хисын вздрогнул. Промзона — одно из мест, которые он знал. Сердце его забилось быстрее. — Я еду, — сказал он, уже поднимаясь. — Я с тобой, — тут же отозвался Чонвон, хватая куртку. — Нет, — Хисын покачал головой. — Ты нужен здесь. Координировать. Сонхун остаётся, ты нужен ему. — Но... — Я быстро. Разведаю и вернусь. Он уже бежал к выходу, на ходу натягивая куртку. Коридоры штаба мелькали перед глазами, голоса сливались в один гул. Кто-то крикнул ему вслед, но он не обернулся. Только быстрее. Сонхун смотрел ему вслед, сжимая кулаки. — А если он не... — начал Чонвон. — Вернётся, — перебил Сонхун. — У него нет выбора. ... Ночь встретила Хисына холодом и ветром. Он выбежал на парковку, запрыгнул в машину. Двигатель взревел, фары вспыхнули, выхватывая из темноты пустой асфальт. Он вылетел со стоянки, даже не глядя по сторонам — повезло, что никого не было. Город проплывал мимо — серые многоэтажки, редкие прохожие, которые даже не смотрели на проносящуюся мимо машину. Им не было дела. У них своя жизнь, свои проблемы. А у Хисына была только одна цель — найти. Он летел по ночному городу, вжимая педаль газа в пол. Стрелка спидометра зашкаливала — сто сорок, сто шестьдесят, сто восемьдесят, — но ему было всё равно. Фары выхватывали из темноты пустые улицы, редкие машины, безликие здания, которые проносились мимо, не оставляя следа в памяти. Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он знал это место — старый складской комплекс в промзоне. Когда-то они с Техёном проводили там встречи. Место было удобным: глухим, безлюдным, с кучей закоулков, где можно спрятать всё что угодно. Ржавые ангары, разбитые дороги, ни одной камеры. Но когда он приехал — склад был пуст. Он выскочил из машины, даже не заглушив двигатель. Свет фар выхватывал из темноты ржавые ворота, груды мусора, пустые ящики. Хисын бежал, спотыкаясь о камни, заглядывая в каждый угол, в каждую щель. — Джейк! — кричал он. — Джейк! Эхо возвращало ему его же голос — глухой, отчаянный, чужой. И тишина. Он обежал первый ангар. Пусто. Второй. Пусто. Третий, четвёртый, пятый. Он сбился со счёта. Заглядывал в разбитые окна, обшаривал тёмные углы, пинал двери, которые давно уже не открывались. В одном из цехов он провалился в какую-то яму, больно ударился коленом, но даже не думал останавливаться. Пусто. Только пыль, ржавые ящики, запах сырости и гнили. Где-то в углу пискнула крыса и шмыгнула в нору. — Чёрт, — выдохнул он, прислонившись к стене. Он ударил кулаком по ржавому металлу — и даже не почувствовал боли. Только глухой звук, разлетевшийся эхом. Второе место. Турбаза за городом. Надо успеть. Он рванул обратно к машине. Сорок минут адской дороги. Трасса, которую он знал наизусть, сейчас казалась бесконечной. Каждый километр, каждый поворот — пытка. Чёрные деревья по обочинам тянули к небу голые ветки, луна пряталась за тучами, делая тьму почти непроглядной. Только фары вырывали из мрака кусочки асфальта, и Хисын молился, чтобы они не погасли. Он не молился никогда. Даже в детстве, когда было страшно, даже когда отец втягивал его в свои дела. А сейчас молился. Тому, кто там, наверху. Если он вообще есть. — Пожалуйста, — шептал он, вцепившись в руль. — Пожалуйста, пусть он будет там. Турбаза встретила его тишиной. Заброшенные корпуса, пустые окна, ветер, гуляющий между стенами. Когда-то здесь отдыхали дети — сейчас остались только обломки былого уюта: перевёрнутые скамейки, ржавые качели, доски, которыми были забиты двери. Старые игрушки валялись в грязи — кукла с оторванной головой, плюшевый мишка без глаза. Хисын выскочил из машины, побежал к первому корпусу. Дверь была заколочена, но он выбил её плечом, не чувствуя боли. Внутри — пустота, пыль, разбитые стёкла. Он обежал все комнаты, заглянул в каждый угол. Никого. Он бежал к следующему корпусу. Потом к следующему. Потом к следующему. Он кричал имя Джейка, пока не охрип. Эхо возвращало ему его же голос — глухой, отчаянный, чужой. Никого. Он обежал все корпуса. Все до одного. Заглянул в подвалы, на чердаки, в подсобки. Обыскал старую котельную, заброшенную столовую, даже туалеты. Пусто. Везде пусто. Когда он вышел из последнего здания, ноги его подкосились. Он рухнул на колени прямо на землю, тяжело дыша. Потом лёг на спину, раскинув руки, и уставился в небо. Чёрное. Ночное. Бесконечное. Звёзды горели холодным, равнодушным светом. Тысячи, миллионы звёзд, которым не было никакого дела до одного маленького человека, потерявшегося в этом огромном городе. — Где же ты? — прошептал Хисын в небо. — Я соскучился. Звёзды молчали. — Я обыскал всё. Всё, что знал. А тебя нет. Он закрыл глаза. Под веками была тьма. Такая же, как вокруг. — Я обещал тебя забрать, — прошептал он. — Ещё тогда, на крыше. Я обещал, что заберу тебя. А теперь я опять не могу тебя найти. Слеза скатилась по виску, упала в траву. Он даже не заметил. — Прости, — прошептал он. — Прости меня. Он не знал, сколько пролежал так. Может, минуту, а может, тридцать, — он не знал. Было только небо, звёзды и эта пустота внутри. Потом он почувствовал вибрацию в кармане. Телефон. Снова и снова. Он достал его, посмотрел на экран. Сонхун. Семнадцать пропущенных. Чонвон. Двенадцать. Джей. Пять. Он нажал на ответ. — Ну?! — голос Сонхуна был напряжён до предела. Хисын сглотнул. Голос не слушался. — Пусто, — выдавил он. — Оба места пустые. Тишина. Потом тяжёлый выдох на том конце. — Точно? — Я обыскал всё. Ни одной зацепки. Если только дождь не смыл следы. — Чёрт... — Сонхун замолчал. Слышно было только его дыхание. — Возвращайся, — сказал он наконец. Голос его звучал глухо, устало. — Будем думать дальше. — Я не могу... — ели как выдавил из себя Хисын, который не мог делать в этот момент буквально ничего. Ни думать, ни слушать, ни дышать — сил не было. — Возвращайся, — повторил Сонхун. — Ты нам нужен. Хисын отключился. Ещё минуту полежал, глядя на звёзды. Потом поднялся, отряхнул одежду и пошёл к машине. Звёзды провожали его равнодушным светом, пока он не добрался до штаба. Чонвон метался по комнате, пинал стулья, снова и снова прокручивал записи с камер. Бордовые волосы его растрепались окончательно, на лбу выступил пот. Он был похож на загнанного зверя, который мечется в клетке и не может найти выход. На столе перед ним валялись распечатки, карты, фотографии — всё, что могло помочь. Джей сидел в углу, в основном руководил процессом агентов, но глаза его внимательно следили за каждым движением Чонвона. Он был готов подхватить в любой момент, если тот упадёт. Сонхун стоял у окна, глядя на город, и в его позе читалась такая усталость, что, казалось, он вот-вот упадёт. Плечи его были опущены, спина ссутулена. Он сжимал в руке чашку с остывшим кофе, но не пил. — Пусто, — сказал Хисын, переступая порог. Голос его звучал глухо, безжизненно, будто он говорил о чём-то неважном. — Я ошибся. Чонвон замер. Посмотрел на него. В глазах его мелькнула надежда — и тут же погасла. — Ты уверен, что это все места? — спросил он. Голос его дрожал. — Думал, что да. — Хисын провёл рукой по лицу. Кровь с разбитых костяшек вновь размазалась по щеке, оставив тёмный след. — Но Техён... Он мог сменить их специально. Знал, что я могу рассказать. — Знал? — Сонхун резко обернулся. В глазах его мелькнул гнев. — Я не рассказывал, — быстро сказал Хисын. — Никому. Но он мог догадаться. Он всегда был параноиком. Всегда имел запасные варианты. У него могли быть места, о которых я даже не знал. — Значит, у нас ничего нет? Опять? — голос Чонвона сорвался. Он схватил со стола пачку бумаг и с силой швырнул её об пол. Листы разлетелись, закружились в воздухе, медленно оседая на пол. — Совсем ничего?! — Есть записи с камер, — сказал Джей. Он тоже выглядел уставшим. Никто из них ни на секунду не расслаблялся, с того самого момента. — Но они обрываются через три квартала. Дальше — мёртвая зона. Там нет ни одной камеры на протяжении пяти километров. Мы проверили все возможные маршруты. — Что будем делать? — Чонвон смотрел на них. Глаза его были красными, опухшими. Никто не отвечал. Тишина давила. Густая, тяжёлая, почти осязаемая. Слышно было только гул ламп и чьё-то нервное дыхание. — Я поеду ещё раз, — сказал вдруг Хисын. — В промзону. Может, я что-то пропустил. — Бесполезно, — Сонхун покачал головой. — Если ты там уже был, второй раз ничего не даст. — А что ты предлагаешь? — Хисын повысил голос. — Сидеть и ждать? — Я предлагаю думать. — Сонхун подошёл к столу, уставился на карту. — Где ещё мог спрятаться Техён? Места, о которых ты не знаешь? Хисын задумался. Перебирал в голове варианты. Старые встречи, случайные упоминания, обрывки разговоров. — Может, — сказал он медленно. — Старый завод на окраине. Но я там никогда не был. И то, это были лишь слухи. Услышал, когда проходил мимо подручных. — Где? — Южный округ. Заброшенная промзона у реки. Чонвон уже разворачивал карту. — Это далеко. Если они туда поехали... — Значит, надо ехать. — Хисын уже шагнул к выходу. — Я с тобой, — Чонвон схватил куртку. — И я, — Джей поднялся. Сонхун смотрел на них. Потом кивнул. — Езжайте. Я буду на связи. Они вышли. Сонхун остался один. Подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. За окном горел Сеул — миллионы огней, равнодушных, чужих. Где-то там, в этом море света, был Джейк. — Где ты? — прошептал он. — Пожалуйста, не оставляй меня. Стекло запотело от его дыхания. Он стоял так долго, не двигаясь.

***

Новый адрес вёл их на южную окраину города. Место, о котором Хисын знал только по слухам. Старый химический завод, заброшенный ещё в девяностые. Говорили, там водились призраки. Говорили, там было нечисто. Но Хисын знал, что призраки там живут живые — те, кто умел исчезать бесследно и появляться из ниоткуда. Хисын вёл машину, Чонвон сидел рядом, вцепившись в подлокотник так, что костяшки побелели. Джей — сзади, молчаливый, как всегда, но его глаза внимательно следили за дорогой, за каждым поворотом, за каждой тенью на обочине. — Расскажи мне про него, — вдруг сказал Чонвон. — Про Джейка. В школе. Хисын покосился на него. — Зачем? — Хочу понять. — Чонвон смотрел в окно, на мелькающие огни ночного города. — Услышать историю от твоего лица. Хисын молчал. Долго. Пальцы его сжимали руль, костяшки побелели. Потом начал говорить — тихо, почти нежно, как будто каждое слово могло разбиться, если произнести его громче. Он рассказывал про школьную крышу, про то, как Джейк сидел на парапете и смотрел в пустоту. Про то, как он впервые увидел его глаза — щенячьи, большие, полные такой боли, что у него сердце сжалось. Про то, как понял: этот человек не просто потерян — его никогда никто не искал. — Он был один, — говорил Хисын. — Совсем один. Никому не нужный. А я... я просто не мог пройти мимо. — И влюбился? — Сразу. — Хисын усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Как дурак. Чонвон слушал. Не перебивал. Иногда кивал. Иногда смотрел в окно, чтобы скрыть глаза. — Сонхун рассказывал мне эту историю, когда мы только начали работать вместе, — сказал он наконец. — Он нашёл его, когда тот уже собирался уйти. Навсегда. А потом... потом он просто был рядом. — Да, — Хисын кивнул. — Сонхун дал ему то, чего я не мог — веру. В людей. В себя. В будущее. — А ты дал ему первую любовь. — И боль, — горько добавил Хисын. — Слишком много боли. Они замолчали. Машина летела в темноту, фары вырывали из мрака куски пустой трассы. — Я тоже люблю его, — сказал Чонвон. — По-своему. Как друга, как брата, которого у меня никогда не было. И если мы его не найдём... — Найдём, — перебил Хисын. Завод встретил их мёртвой тишиной. Огромные корпуса, ржавые трубы, разбитые окна. Ветер завывал в пустых цехах, гонял пыль и мусор, и в этом вое было что-то жуткое, почти человеческое — будто само здание кричало от боли. Луна пряталась за тучами, и только редкие звёзды освещали путь, мерцая холодным, равнодушным светом. Здесь было ещё более жутко, чем в прошлых местах. Атмосфера давила, обволакивала, заставляла кожу покрываться мурашками. Воздух пах сыростью, гнилью и ещё чем-то — чем-то неуловимым, что заставляло инстинкты бить тревогу. — Делимся, — сказал Хисын. — Я — в левый корпус, вы — в правый. Держим связь. Если через десять минут ничего не найдёте — отходите к машине и ждёте меня. Они разошлись. Хисын двигался бесшумно — тень среди теней, призрак среди призраков. В руке — пистолет, палец на спусковом крючке, готовый нажать в любую секунду. Он обошёл первый этаж левого корпуса — пустые цеха, разбитое оборудование, груды мусора, в которых могли прятаться люди. Второй этаж — то же самое. Третий. Он уже начал сомневаться, что адрес верен, что они не зря потратили время, что Джейка вообще можно найти. А потом он услышал звук. Где-то в глубине здания, за ржавыми воротами, кто-то был. Шаги. Приглушённые голоса. И вдруг — тихий, полный боли стон. Хисын замер. Сердце пропустило удар. Он узнал этот голос. Слышал его во сне, наяву, в своих кошмарах. Он рванул туда, забыв об осторожности. Бежал по коридорам, перепрыгивая через обломки, не чувствуя, как острые края рвут одежду, как что-то врезается в плечо. И вдруг — свет. Яркий, ослепительный, бьющий прямо в глаза. Прожекторы, включённые кем-то, кто ждал их прихода. Хисын зажмурился на секунду, но не остановился. Выстрелил наугад — раз, другой. Пули ушли в пустоту, в стены, в потолок. А потом он увидел. В центре огромного цеха, под единственной работающей лампой, стоял Техён. Руки в карманах, на лице — ленивая, хищная улыбка. А рядом с ним, на ржавом стуле, сидел Джейк. Живой. — О, какие гости, — протянул Техён, не двигаясь с места. — А я думал, ты раньше придёшь. Честно говоря, я уже начал скучать. Хисын шагнул вперёд. Пистолет его был направлен прямо в грудь Техёну. — Отошёл. — А то что? — Техён усмехнулся. Глаза его блестели в полумраке — холодно, расчётливо. — Выстрелишь? — Хисын... — голос Джейка был слабым, хриплым, но таким родным. — Я здесь, — ответил Хисын, не сводя глаз с Техёна. — Я здесь, слышишь? Я тебя заберу. — Как трогательно, — Техён приложил руку к сердцу, изображая умиление. — Прямо сейчас прослезюсь. Но боюсь, у меня другие планы на сегодняшний вечер. Вскинул руку — и в тот же миг отовсюду, из-за ржавых конструкций, из-за груды мусора, из разбитых окон, начали выходить люди. Много. С десяток, не меньше. С оружием — пистолеты, автоматы, даже дробовик у одного из амбалов. Они были готовы. Они ждали. Они знали, что гость пожалует. — Ох, ну ты не изменяешь традициям, — выдохнул Хисын. — Именно, — улыбнулся Техён. Но в этот момент сзади раздался грохот — и в цех ворвались Чонвон с Джеем. А за ними — подкрепление, которое, оказывается, уже было на подходе. — Стоять, сука! — заорал Чонвон. Грохот выстрелов разорвал тишину цеха, многократно усиленный эхом пустого пространства. Пули свистели со всех сторон, выбивали искры из металлических конструкций, врезались в бетонные стены, оставляя в них чёрные дыры. Крики смешались с лязгом и звоном, запах пороха забивал лёгкие, делал воздух тяжёлым, почти невыносимым. Чонвон воспользовался суматохой. Рванул к Джейку, пригибаясь, уворачиваясь от пуль. Пули свистели над головой, врезались в стены, выбивали искры из металлических конструкций, но он не останавливался. Джей прикрывал его — стрелял короткими очередями, заставляя людей Техёна прятаться за укрытия. — Джейк! — Чонвон упал рядом с ним на колени. Пальцы его тряслись, когда он ощупывал верёвки, стягивающие запястья друга. — Сейчас, сейчас, я тебя вытащу... — Чонвон-а? — прошептал он. Голос его звучал хрипло, разбито. — Вы... — Мы тут, всё хорошо, — выдохнул Чонвон. Верёвки были тугими, узлы — крепкими, затянутыми на совесть. Чонвон матерился сквозь зубы, пытаясь их развязать, но пальцы скользили, не слушались. Он отчаялся, вытащил нож, дрожащими руками поддел верёвки. Лезвие скользнуло по коже Джейка, оставив тонкий порез, но тот даже не вздрогнул. — Живой, — бормотал Чонвон. — Живой, слава богу, живой... Верёвки поддались. Джейк застонал, когда руки освободились — плечи затекли, мышцы сводило судорогой. Он попытался пошевелить пальцами и не смог — онемели совсем. Джейк смотрел на него. В глазах его стояли слёзы. — Чонвон! — заорал Хисын откуда-то сбоку. — Ложись! Чонвон рванул Джейка вниз, прижимая к полу, и в ту же секунду над их головами просвистели пули. Автоматная очередь прошила стену прямо над стулом, где только что сидел Джейк. Ебать, не встать. — Пошли, — Чонвон подхватил его под руку. — Пошли, родной, надо идти. — Хисын... — Джейк обернулся. Хисын стоял посреди цеха. Коралловые волосы его развевались от сквозняка, в свете прожекторов он казался почти нереальным — видением, ангелом, призраком. Он смотрел на Джейка, и в глазах его была такая любовь, такая боль, такая нежность, что у Джейка разрывалось сердце. — Иди, — сказал Хисын. — Быстрее! Чонвон тащил Джейка к выходу, практически волоком, потому что ноги у того подкашивались после долгого сидения связанным. Джей прикрывал их, стреляя короткими очередями, заставляя людей Техёна прятаться за ржавыми конструкциями. Пули свистели над головами, выбивали искры из металла, но Чонвон не останавливался. Он просто пер, как танк, сжимая руку Джейка и не давая ему упасть. И они пошли. Выбрались через боковой выход, ввалились в холодную ночь, и Джейк вдохнул свежий воздух так, будто никогда раньше не дышал. — Живой, — выдохнул Чонвон, прижимая его к себе. — Живой, сукин ты сын...

***

Сонхун не помнил, как бежал. Всё слилось в одно — свет фар, крики, выстрелы за спиной, стук собственного сердца, которое, казалось, вот-вот проломит грудную клетку. Он бежал туда, где в свете прожекторов мелькнула знакомая фигура. Туда, где был Джейк. Ноги не чувствовали земли. Лёгкие горели. Но он не мог остановиться. Не мог. Подкрепление приехало вовремя. Ещё минута — и всё могло бы кончиться иначе. Но они успели. Люди Техёна были задержаны, сам Техён — мёртв (Ники стрелял на поражение, и ни капли не жалел об этом). Агенты прочёсывали территорию, зачищали здание, выводили пленных. Сонхуну было плевать. Он видел только одно — Джейка. Тот стоял у машины скорой, бледный, в чужой куртке, накинутой на плечи, с разбитой губой и синяком под глазом. Живой. Сонхун подбежал и замер в шаге от него. Смотрел. Не мог поверить. — Джейк, — выдохнул он. И тут случилось то, чего никто никогда не видел. Сонхун — тот самый Сонхун, который даже не улыбался на людях, который держал всё в себе, который был скалой, — вдруг всхлипнул. Коротко, сдавленно, будто сам испугался этого звука. А потом из его глаз полились слёзы — горькие, солёные, но такие... освобождающие. Слёзы счастья. Они покатились по щекам, и он не мог их остановить. Он шагнул вперёд и обнял Джейка так крепко, будто боялся, что тот исчезнет, растворится в воздухе, окажется сном. — Ты живой, — шептал он куда-то в макушку. — Ты живой, ты живой, ты живой... Джейк замер на секунду — Сонхун плачет? Сонхун?! — Я здесь, Сонхун-а, — он обнял его в ответ. Уткнулся носом ему в плечо и закрыл глаза. — Всё хорошо. Сонхун поцеловал его в макушку. Потом ещё раз. И ещё. Ему хотелось остаться в этом моменте навсегда, не выходить из него, не отпускать Джейка ни на секунду. Он вдыхал запах его волос — тот самый, родной, который уже начал забывать за эти часы ада — и не мог насытиться. — Если ты ещё раз так сделаешь, — пробормотал он в его волосы, — я тебя сам убью. — Договорились, — усмехнулся Джейк. Он чувствовал, как дрожит Сонхун. Чувствовал его слёзы на своих волосах. Чувствовал, как сильно его любят. И впервые за долгое время ему не было страшно. Из дверей здания вышли Хисын и Джей. Оба в пыли, в чужой крови, но целые. Хисын тяжело дышал, но глаза его горели. Увидев Джейка, он рванул к нему. Сонхун отстранился, давая место, но руки не убрал — просто держал Джейка за плечо, будто якорь. Хисын подбежал и... рухнул на колени прямо перед ним. В грязь, в пыль, в кровь, которой было полно вокруг. — Джейк, — выдохнул он, глядя снизу вверх. Глаза его — те самые оленьи глаза — были красными, опухшими, полными слёз. — Господи, прости. Если бы не я... Если бы я не пришёл, если бы не впутал тебя во всё это... Ты бы был в безопасности. Мне надо было остаться там. В мафии. Я бы мог помогать вам оттуда, и ты бы... — Хисын, ты с ума сошёл?! — перебил Джейк, пытаясь поднять его с колен. — Нет, дай сказать! — голос Хисына дрожал. — Это я виноват. Это из-за меня тебя похитили. Если бы я не... — Заткнись, — раздалось сбоку. Чонвон подошёл незаметно, дал ему смачного подзатыльника. — Ай! — Ну ты совсем придурок! — глаза у него тоже были на мокром месте, но он улыбался — сквозь слёзы, сквозь усталость, сквозь всё. — Ты теперь один из нас. Не смей говорить так, будто жалеешь. Хисын замер. Посмотрел на Чонвона снизу вверх. В его глазах мелькнуло что-то — это была надежда. — Слышь, — Джейк шагнул ближе и помог ему подняться, придерживая за плечи. — Вставай. Я сейчас обижаться начну. Хисын поднялся. Стоял, не зная, куда себя деть. Руки его дрожали, плечи были напряжены. — Но... — Никаких "но"! И никогда не смей говорить, что это всё было зря. — Теперь ты часть агентства, — подметил Ники, который только вышел из здания. Он подошёл ближе и похлопал Хисына по плечу. — Только попробуй сбежать, у меня глаз намётан! — Я... — Хисын не знал, что сказать. Перевёл взгляд на Сонхуна. И замер. Сонхун улыбался. Не насмешливо, не снисходительно — по-настоящему. Тепло. Открыто. Так, как улыбаются только самым близким. Хисын аж попятился. — Ты чего? — спросил Сонхун. — Не улыбайся так! — выпалил Хисын. — Лучше со страшным еблом ходи! Джей фыркнул, Джейк же засмеялся — устало, но искренне. — А ты чего ржёшь?! — Хисын повернулся к нему. — Джейк, не смотри на него! Смотри только на меня! — Ревнуешь? — подметил Ники. — Заткнись! — Ты сам-то не лучше, фламинго ходячий! — крикнул Чонвон. — Я хотя бы не похож на ворону, которая искупалась в борще! — Чего?! — Того! Джейк-и, пошли отсюда, нас тут не ценят. Смех разлился над пустой дорогой, над заброшенным зданием, над этим местом, где всего полчаса назад свистели пули и лилась кровь. Они смеялись — все. Потому что были живы. Потому что были вместе. Потому что теперь Хисын был одним из них. Джейк чувствовал, как внутри разливается тепло. Такое огромное, что, казалось, оно не помещается в груди. Он думал о том мальчишке, который когда-то стоял на мосту и смотрел в чёрную воду. Который думал, что всё кончено. Который не видел выхода. Если бы тот мальчишка мог увидеть его сейчас... Он бы не поверил. — Ты чего? — спросил Хисын, заметив его взгляд. — Ничего, — улыбнулся Джейк. — Просто рад, что дожил. Хисын посмотрел на него. Потом на Сонхуна. Потом снова на Джейка. — Я тоже, — сказал он тихо. — Мы все рады. Они стояли втроём — и это было правильно. Впервые за долгое время Джейк не чувствовал между ними напряжения. Не чувствовал, что должен выбирать. Они просто были рядом. И этого было достаточно.

***

Джейка положили в больницу на две недели. Для него это было равносильно пожизненному заключению. Врачи вынесли вердикт: сотрясение, несколько трещин в рёбрах, сильное истощение. Режим — строгий постельный, никаких нагрузок, никаких прогулок. — Две недели? — Джейк уставился на врача с таким ужасом, будто тот приговорил его к смертной казни. — Вы серьёзно? — Абсолютно, — кивнул тот. — Если встанете раньше — рёбра могут неправильно срастись. — Но я... — Никаких «но». Джейк обречённо рухнул на подушку. Потолок был белым, стерильным, таким же безжизненным, как всё его ближайшее будущее. Палата — отдельная, с охраной у двери. Агентство не рисковало: мало ли, у мафии могли остаться люди, готовые мстить. Однако в этой одиночной камере Джейк чувствовал себя не столько под защитой, сколько под домашним арестом. Каждый день к нему приходили. Чонвон появлялся чаще всех — врывался с корзиной фруктов, дурацкими журналами и новыми байками, которые с каждым разом становились всё нелепее. Он мог сидеть часами, заливаясь смехом и треща без умолку, и Джейк был ему за это благодарен. Чонвон умел разрядить любую атмосферу, заставить улыбнуться даже тогда, когда на душе скребли кошки. — Скучаешь? — спросил он как-то, жуя яблоко, которое только что принёс. — Умираю, — честно признался Джейк. — Ничего, потерпи. — Я не выдержу. — Выдержишь. У тебя нет выбора. Сонхун и Хисын часто оставались ночевать в палате. По очереди, иногда вместе — на раскладушках, которые по доброте душевной притащили медсёстры. Сонхун сидел с ноутбуком, работал удалённо, но каждые пять минут поднимал глаза — проверить, на месте ли Джейк. Хисын же приносил гитару и наигрывал тихие, тягучие мелодии, чтобы не тревожить соседей. Мягкие аккорды лились по палате, как тёплая вода, убаюкивая, успокаивая, возвращая в мир, где не было выстрелов и погонь. Джейк просыпался среди ночи и смотрел на них. На Сонхуна, который даже во сне продолжал хмуриться — привычка, от которой он не мог избавиться. На Хисына, который улыбался чему-то во сне — светлому, наверное. И думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он считал, что они никогда не смогут быть рядом. Что он разорвётся между ними. А теперь они просто существовали рядом — тихо, мирно, будто так и было задумано с самого начала. Директор приезжал дважды. Хвалил, говорил, что гордится, сулил повышение. Джейк кивал и думал только об одном: когда же его уже выпустят. ... На четвёртый день он решил, что с него хватит. Он дождался, пока охрана отвлечётся — один ушёл в туалет, второй увлечённо флиртовал с медсестрой у поста, — и тихо выскользнул из палаты. В коридоре было пусто. Время — обеденное, сестра возилась в процедурной. Джейк припустил к лифту быстрее, чем позволяли его рёбра, но боль была неважна. Он уже переоделся в обычную одежду — джинсы и футболку, которые принёс Чонвон, — и чувствовал себя почти свободным. Воздух коридора казался другим. Не больничным, пропитанным лекарствами и стерильностью, — настоящим. Живым. Лифт открылся. Джейк шагнул внутрь и уже потянулся к кнопке первого этажа. — Куда попёр, принцесса? Он замер. Обернулся. Хисын стоял в коридоре, скрестив руки на груди, и смотрел на него с ленивой ухмылкой. Волосы его торчали в разные стороны — видимо, только что проснулся, — но глаза были хитрыми, живыми, довольными. В руках он держал пакет с едой. — Я... — начал Джейк. — Не ври, — перебил Хисын. — У тебя же на лице всё написано. — Ну... — Ага. — Хисын шагнул в лифт, ловко подхватил Джейка за локоть и выдернул наружу. — Даже недели не прошло. Пошли обратно. — Да ладно тебе! — взмолился Джейк. — Я с ума сойду! — Сойдёшь — соберём обратно, — философски заметил Хисын. И, недолго думая, вдруг подхватил Джейка на руки — под колени и под спину, как невесту. — Ты чего?! — Джейк дёрнулся, но рёбра тут же заныли, и он замер, вцепившись Хисыну в плечи — от неожиданности и от боли. — Поставь меня! — Не-а. — Хисын шагнул к выходу из лифта, держа его крепко и уверенно. — Ты лёгкий, как пёрышко. Не сопротивляйся. — Я тяжёлый! — А я сильный. — Хисын усмехнулся, перешагивая через порог палаты, которую уже открыли перепуганные охранники. — Лежи давай. Он ногой отодвинул раскладушку, встал на кровать и — аккуратно, почти торжественно — опустил Джейка на подушки. Поправил одеяло. Взбил подушку, заботливо заправив край в изголовье. — Если ещё раз попробуешь сбежать, — сказал он, нависая над ним с напускной суровостью, — я тебя к кровати привяжу. Джейк приподнял бровь, чувствуя, что где-то здесь есть шутка. — Извращенец. — А то. — ухмыльнулся Хисын. Он подхватил пакет с едой, вывалил на тумбочку — контейнеры с супом, йогурты, фрукты — и принялся раскладывать, двигаясь по палате так свободно, будто всегда здесь жил. Джейк смотрел на него и улыбался. Потому что даже в этом — в том, как его ловили и несли, как ругали и укрывали одеялом, — была такая бесконечная забота, такое тепло, что на душе становилось тихо. Хисын делал всё это не как надзиратель. Он делал это как тот, кому не всё равно. Джейк свернул листок, сунул под подушку и долго лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как внутри разливается покой. Не тот громкий, ослепительный, который бывает после победы, — а тихий, как вечерний свет за окном, который не спрашивает разрешения, просто наполняет комнату, забираясь в самые тёмные углы. До выписки оставалось ещё десять дней. Но теперь ему уже не казалось, что он их не переживёт. Он почти заснул, когда услышал шаги в коридоре. Много шагов. Приглушённые голоса, сдавленный смех, чьё-то громкое «шшш», от которого стало только шумнее. Джейк открыл глаза. Прислушался. — Тихо ты! — Сам тихо. — Это вы тихо! — Да заткнитесь уже, здесь больница! Джейк невольно улыбнулся. Он узнал бы этот гам из тысячи — только его друзья умели врываться в тишину так, будто она была специально создана, чтобы её нарушать. Дверь распахнулась, и в палату ввалилась толпа. Чонвон — впереди, с огромным пакетом и сияющей улыбкой. Хисын — за ним, взъерошенный, сонный, но довольный. Джей — с неизменной чашкой кофе в руке. Ники — с коробками чипсов и колы. Сонхун — последним, закрывая дверь, с лёгкой улыбкой, которую он прятал за привычной серьёзностью. — Сюрприз! — заорал Чонвон, едва переступив порог. — Тихо вы! — раздалось из коридора. Медсестра с грозным видом просунула голову в палату. — Здесь не цирк! — Извините! — Чонвон приложил руку к сердцу, изобразил предельную серьёзность и вошёл уже на цыпочках — нелепо, почти крадучись, отчего вся его конспирация стала ещё смешнее. Джейк смотрел на них — на каждого — и не мог поверить своим глазам. Все здесь. Все пришли. Ради него. — А Хисын написал, что Джейк сбежать пытался! Нам нужны подробности. — тут же потребовал Ники, плюхаясь на край кровати. И тут Хисын живописал всё: как Джейк сначала попытался убедить его, что идёт просто за минералкой, как охранники вылупились, когда увидели их, как он пронёс Джейка по коридору, не слушая никаких протестов. — ...и он такой: "Я тяжёлый!" — Хисын изобразил возмущение Джейка так похоже, что все засмеялись. — А на самом деле весит как котёнок. — Я не котёнок, — буркнул Джейк, пряча глаза. — Котёнок, — неожиданно подтвердил Сонхун. — Маленький, скандальный, царапучий. Он стоял чуть поодаль — и Джейк поймал себя на том, что ищет его взгляд. Встретился. Улыбнулся. Сонхун не ответил улыбкой — но его глаза потеплели. На секунду, на одну короткую секунду, которой хватило, чтобы во всём теле разлилось тепло. Хисын сидел рядом с Джейком на кровати, поджав ноги, и подкалывал Чонвона. Они спорили о чём-то нелепом, перекидывались дурацкими фразами, и Джейк смотрел на них и думал о том, как Хисын изменился. Из сломленного, виноватого, вечно оправдывающегося — в того, кем он был всегда. Живым. Громким. Своим. — ...ты просто обиделся, потому что я в прошлый раз выиграл! — донеслось до него. — Врёшь! Ты мухлевал! — Это ты мухлевал! — А ну покажите, кто мухлевал! — вмешался Ники. — Вас тут трое, вы сговорились! — заорал Чонвон. — Я пас, — поднял руки Хисын, усмехаясь. — Я сегодня за честную игру. — Ты? За честную? — Ники прищурился. — Я. — Пиздишь как дышишь. — буркнул Чонвон. Джейк рассмеялся — и замер, почувствовав, как боль кольнула в рёбра. Хисын заметил первым. — Ты чего? — Ничего, — отмахнулся Джейк. — Засмеялся слишком резко. Хисын обеспокоенно подвинулся ближе. — Рёбра? — Всё нормально. — Точно? — спросил не Хисын, а кто-то другой. Джейк поднял голову и встретился взглядом с Сонхуном. Тот стоял у окна, скрестив руки на груди — и смотрел. Не тревожно, нет — просто внимательно. Как смотрят на то, что тебе дороже всего. — Точно, — ответил ему один Джейк. Сонхун кивнул. Один раз. Едва заметно. И отвернулся — к окну, к фонарям, к наступающему вечеру. Джейк смотрел на его профиль — на острый подбородок, на напряжённые плечи, на руки, которые он то сжимал, то разжимал. И чувствовал, как внутри разливается знание: он дома. Не здесь, в больничной палате, а там — рядом с ним. — Играем? — Чонвон вытащил колоду карт. — Играем, — кивнул Сонхун, отходя от окна и садясь на стул напротив. Они играли до вечера. Чонвон громко негодовал, когда проигрывал, Хисын мухлевал и попадался, Джей невозмутимо выигрывал и молчал, Ники пытался всех запутать, а Сонхун... Сонхун просто был рядом. Их взгляды встречались снова и снова. Каждый раз — на секунду дольше, чем нужно. Каждый раз — с чем-то, что не требовало слов. Когда гости начали расходиться, Джейк задержал Сонхуна взглядом. — Ты останешься? — спросил он. Сонхун посмотрел на него. На Хисына, который уже натягивал куртку. На Чонвона, который спорил с Джеем у двери. — Останусь, — сказал он. И сел на стул, который стоял ближе всех к кровати. Хисын ушёл последним — хлопнул Джейка по плечу, пообещал завтра принести нормальный кофе, а не эту бурду, и вышел, насвистывая какую-то мелодию. В палате стало тихо. Джейк смотрел на Сонхуна. Сонхун смотрел на Джейка. — Ну как ты? — спросил Сонхун. — Жить буду. — Это не ответ. — А какой ответ ты хочешь услышать? Сонхун не ответил. Он подошёл ближе, сел на край кровати — так, что их руки почти касались. Свет от уличных фонарей падал ему на лицо, делая тени глубже, а глаза — ярче. — Я скучал, — сказал он тихо. Джейк протянул руку. Сонхун взял её. Его пальцы были тёплыми, сухими, уверенными — такими, какими Джейк запомнил их навсегда. — Я тоже, — ответил Джейк. Они не говорили больше. Сидели в тишине, держась за руки, и смотрели в окно — на огни города, на редкие звёзды, на жизнь, которая продолжалась за стеклом.

***

На восьмой день Джейку стало совсем невмоготу. Он метался по палате, как тигр в клетке. Пять шагов в одну сторону, пять в другую. Снова и снова. Смотрел в окно на прохожих, на машины, на жизнь, которая проходила мимо. Солнце светило, птицы пели, а он лежал и смотрел в белый потолок. Белый. Стерильный. Бесконечный. — Я с ума сойду, — сказал он Сону, который пришёл его навестить. Сону сидел на стуле рядом с кроватью и чистил яблоко — аккуратно, тонкой длинной ленточкой снимал кожуру. Его ангельское лицо выражало сочувствие, но в глазах уже начинал разгораться тот самый огонёк, который Джейк замечал только когда Сону предлагал самые безумные решения. — Потерпи, — он погладил Джейка по руке. — Осталось всего ничего. — Я не могу больше лежать! — Джейк вскинул руки, чуть не задев капельницу. — Я тут с ума сойду быстрее, чем рёбра срастутся! Сону задумался. Отложил яблоко. Посмотрел на дверь, за которой маячили силуэты охранников. Потом снова на Джейка. — А если... ну, если совсем ненадолго? Только до магазина и обратно? — Ты серьёзно?! — Тихо! — Сону приложил палец к губам и заговорщицки оглянулся. — Надо только, чтобы охрана не заметила. — И как мы это сделаем? Сону уже придумал план. Он вышел в коридор, подошёл к охранникам и начал отвлекать их разговорами — про погоду, про работу, про то, как тяжело в больнице. Его ангельская улыбка действовала безотказно. Охранники, сбитые с толку его дружелюбием, расслабились и даже начали улыбаться в ответ. Один из них, молодой парень, даже начал рассказывать про свою девушку. Сону кивал, поддакивал, а сам краем глаза следил за дверью палаты. Джейк ждал. Сердце колотилось где-то в горле. Каждая секунда тянулась вечность. Наконец Сону подал ему знак — чуть заметный кивок. Джейк выскользнул из палаты. В одних тапочках. В больничной пижаме. Волосы торчат в разные стороны. Выглядел он, наверное, как сбежавший сумасшедший, но ему было плевать. Они быстро дошли до лифта. Кнопка. Ещё кнопка. Лифт ехал целую вечность. — Быстрее, быстрее, — шептал Джейк. Двери открылись. Они влетели внутрь, спустились на первый этаж, прошмыгнули мимо регистратуры, пригибаясь за высокими стойками с цветами. — Почти! — шептал Джейк. Они вышли на улицу. Воздух! Настоящий воздух! Не больничный, спёртый, с запахом хлорки, а живой, свежий, пахнущий выхлопными газами и жареной едой из соседнего ларька. Джейк вдохнул полной грудью и чуть не задохнулся от счастья. Ветер трепал волосы, солнце грело лицо, и мир казался таким прекрасным, таким живым, таким настоящим. — Быстро, быстро! — Сону тащил его за руку. Они забежали в круглосуточный магазин через дорогу. Джейк схватил чипсы, шоколадку, колу — всё, чего ему так не хватало в больнице. Сону набрал печенья и соков, зачем-то прихватил ещё пачку мармеладок. — Всё, обратно! — скомандовал Сону. Они вышли из магазина — и нос к носу столкнулись с... Хисыном. Хисын стоял, прислонившись к фонарному столбу, закинув ногу на ногу, и смотрел на них с выражением "ну вы даёте". За спиной у него висела гитара в чехле — видимо, шёл навестить и порадовать Джейка музыкой. Коралловые волосы его развевались на ветру, и в целом он выглядел как картинка из модного журнала, если бы не эта ехидная усмешка. — Вы что творите? — спросил Хисын. Голос его был спокойным, но глаза смеялись. — Мы... — начал Сону и замер, открыв рот. — За колой вышли, — закончил Джейк, пытаясь спрятать пакет с чипсами за спину. — Тебе взять? Хисын посмотрел на него. На пакет с чипсами, который предательски торчал из-за спины. На счастливое, раскрасневшееся лицо. На то, как Джейк светится от этой маленькой авантюры, как ребёнок, который стащил конфету. — Ладно, — сказал он. — Но если охрана заметит... — Не заметит! — заверил Сону, обретя дар речи. — А если заметит — я скажу, что это я вас вытащил. — Правда? — Нет. — Хисын усмехнулся. — Но помечтать можно. Он взял Джейка за руку — чуть выше запястья, туда, где бился пульс — и повёл обратно к больнице. Сону шёл с другой стороны, улыбаясь во весь рот. — Ты как ребёнок, — сказал Хисын Джейку, косясь на него. — Честное слово. — Я скучал, — признался Джейк. Голос его звучал почти виновато. — По мне? — По свободе. — Врёшь. — Немного. Хисын улыбнулся и сжал его руку крепче. — Я тоже скучал, — сказал он тихо. — По тебе. Они вошли в больницу. Охранники, к счастью, ничего не заметили — Сону снова отвлёк их разговорами, теперь уже про футбол, пока Хисын провожал Джейка в палату. — Ложись, — сказал Хисын, когда они вернулись. — И больше не выкидывай таких фокусов. — Не обещаю, — усмехнулся Джейк, забираясь под одеяло. — Вот засранец. Но Хисын улыбался, когда говорил это. Он уже собрался уходить, когда дверь снова открылась. На пороге стоял Сонхун. Он замер, увидев Джейка на кровати — живого, целого, но с пакетом чипсов в руках. Перевёл взгляд на Хисына. На Сону, который как раз заглядывал в дверь. — А я думал, вы тут лежите, — сказал Сонхун спокойно. Слишком спокойно. — Мы... — начал Джейк. — Лежим, — перебил Хисын. — Лежим и чипсы едим. Врач разрешил. — Врач? — Ну да. Новый врач. Очень прогрессивный. Сонхун посмотрел на него долгим взглядом. Потом перевёл глаза на пакет с чипсами. Потом на довольное лицо Джейка. — Ясно, — сказал он. И вдруг улыбнулся. — Чипсами поделитесь? Джейк выдохнул с облегчением. — Садись, — он похлопал по кровати рядом с собой. — Только Хисын уже всё слопал. — Я ничего не лопал! — возмутился Хисын. — Это он всё сам! — А кто мармеладки у Сону утащил? — Это забота! Сонхун сел на край кровати, взял пару чипсин и смотрел, как они спорят. В его глазах было тепло — такое редкое, такое ценное. — Вы как дети, — сказал он. — А ты как дед, — парировал Хисын. — Я серьёзный. — Ты старый. — Я младше тебя на месяц. — Неважно. Сонхун закатил глаза, но улыбка не сходила с его лица. Джейк смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. И они сидели втроём на больничной кровати, ели чипсы, пили колу и молчали. Но это молчание было лучше любых слов. Сону тихо прикрыл дверь, оставляя их втроём. В коридоре он встретил охранников. — Всё тихо? — спросил один. — Всё тихо, — улыбнулся Сону. — Они просто отдыхают. Охранники переглянулись и пожали плечами. А в палате было тепло. Было светло. Было хорошо. И оставшиеся дни пролетели быстро — быстрее, чем Джейк мог себе представить. Каждый день кто-то приходил. Чонвон приносил новые сплетни и заставлял Джейка смеяться до боли в рёбрах. Джей сидел в углу и просто был рядом, иногда завязывал разговор — и этого было достаточно. Иногда он читал вслух — у него был низкий, спокойный голос, под который Джейк засыпал и видел только хорошие сны. Ники и Сону приходили вместе и устраивали мини-концерты: Ники дурачился, изображая известных певцов, Сону смеялся, прикрывая лицо руками, а Хисын иногда присоединялся с гитарой. Их дуэты были ужасны, но от этого ещё смешнее. Сонхун приходил каждый вечер. Садился на край кровати, брал Джейка за руку и молчал. Но в этом молчании было столько тепла, что Джейку не нужны были слова. Иногда Сонхун засыпал прямо на стуле, и Джейк укрывал его своим одеялом, чувствуя себя почти счастливым. Хисын появлялся в разное время — иногда утром, иногда поздно ночью. Приносил еду, книги, глупые журналы. Мог просто лечь рядом на кровать (когда медсёстры не видели) и дышать в затылок. Его дыхание было ровным, успокаивающим, и Джейк засыпал под него быстрее, чем под любые снотворные. — Вы как два телохранителя, — смеялся Чонвон, застав их однажды: Сонхун сидел на стуле, держа Джейка за руку, а Хисын лежал рядом на кровати, подложив голову на плечо Джейку. — А ты завидуй молча, — парировал Хисын, даже не открывая глаза. — Я просто констатирую факт. Джейк смотрел на них и чувствовал, как внутри заживают не только рёбра. Там, где была пустота, теперь разрасталось что-то тёплое. Что-то, чему он не мог подобрать названия. Семья. Наверное, это и есть семья. Он думал о том мальчишке, который когда-то стоял на мосту. Который думал, что никому не нужен. Который не верил, что может быть счастлив. Если бы тот мальчишка мог увидеть его сейчас... Он бы заплакал. От счастья.

***

Пока Джейк лежал в больнице, залечивая рёбра и сходя с ума от скуки, Хисын пытался привыкнуть к новой жизни. Жизни, в которой не нужно было оглядываться. В которой можно было просто быть. Он ночевал в квартире Сонхуна и Джейка — на том же диване в гостиной, где когда-то впервые почувствовал себя в безопасности. Чаще — с Джейком в больнице. Днём помогал в штабе, разбирал бумаги, давал показания, постепенно вливаясь в коллектив. Чонвон уже не косился на него с подозрением, иногда даже хлопал по плечу и звал вместе перекусить. Джей иногда улыбался — той своей редкой, тёплой улыбкой, от которой Чонвон каждый раз краснел. Ники и Сону затащили его в свою компанию, и Хисын впервые за долгое время чувствовал, что у него есть друзья. Настоящие друзья. Он почти поверил, что всё позади. Почти. Дни тянулись медленно, но Хисын наслаждался каждой минутой. Утром он просыпался от запаха кофе, который варил Сонхун — он отправлялся в штаб рано, часов в 6. Хисын же — чуть позже, поэтому дома они практически не пересекались. Работа была скучной — бумаги, отчёты, бесконечные допросы, — но это была его работа. Его новая жизнь. Он даже начал привыкать к тому, что Чонвон постоянно подкалывает его, а Ники тащит на обед в кафетерий, где они втроём с Сону обсуждают всякие глупости. Сону, кстати говоря, перевели в их корпус, и теперь они виделись каждый день. Сегодня, например, Ники полчаса рассказывал, как пытался приготовить ужин и чуть не спалил общежитие, а Сону заливался смехом, прикрывая рот ладошкой. — Ты сегодня какой-то задумчивый, — заметил Ники, пихая Хисына локтем. — Просто... — Хисын запнулся. — Просто думаю, как мне повезло. — Ой, только не начинай, — закатил глаза Ники. — Сейчас расплачется, Сону полезет его утешать, и мы опять опоздаем на совещание. — Я не плачу, — возмутился Хисын. — Но глаза на мокром месте. — Заткнись, мелочь. Сону тихо хихикал. Его ангельское лицо светилось таким искренним счастьем, что Хисын невольно улыбнулся в ответ. Хисын смотрел на них и думал, что это и есть счастье. Простое, обычное, такое хрупкое. Он не знал, что оно уже трещит по швам. ... Вечером того же дня, когда Хисын вернулся домой, принял душ и уже собирался читать, зазвонил телефон. Номер был незнакомым, но Хисын узнал его сразу — эти цифры он не смог бы забыть, даже если бы очень захотел. Они преследовали его в кошмарах, всплывали перед глазами в самые страшные моменты. Он смотрел на экран, и сердце его колотилось где-то в горле. Он долго не решался ответить. Пальцы замерли над экраном, но в конце концов он нажал на зелёную кнопку. — Слушаю, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Пальцы, сжимающие телефон, побелели. — Не вешай трубку, — раздался знакомый голос. Холодный, спокойный, уверенный. Голос человека, который никогда не сомневался в своей власти. Голос, от которого у Хисына внутри всё сжималось в тугой узел. — Нам нужно поговорить. — Нам не о чем говорить. — Ошибаешься. — В голосе послышалась усмешка. — Босс даёт тебе последний шанс. Хисын замер. Босс. Звучит неправильно, ведь это его дядя. Человек, который когда-то был для него семьёй, а стал причиной всех его бед. Человек, который сделал его тем, кем он стал. Человек, которого он ненавидел всей душой. — Передай ему, чтоб нахуй шёл. — Глупый мальчик. — Голос Хонсу сочился презрением. — Ты думаешь, они тебя примут? Эти агенты? Они знают, кто ты? Знают, что ты сделал? — Они знают достаточно. — Они ничего не знают. — Хонсу хмыкнул. — Ты просто пешка, которую используют. Как только ты станешь не нужен — выкинут. — Это ты так думаешь. — Я знаю. — Пауза. — Но дело не в этом. Босс приказал передать: ты пожалеешь. И они пожалеют. Все, кто тебе дорог. — Это угроза? — Это предупреждение. — Голос Хонсу стал жёстче. — Ты знаешь, на что он способен. Ты знаешь, что он не прощает предательства. И ты знаешь, что он найдёт способ добраться до тебя, даже если ты спрячешься за спинами этих... героев. Хисын молчал. Внутри всё кипело, ярость поднималась волной, застилая глаза. Он сжимал телефон так, что костяшки побелели. — Где встреча? — спросил он наконец. — Старая промзона. Завод номер семь. Завтра в девять вечера. Приходи один. Если увижу кого-то ещё — разговора не будет. Твой любимый дядя просто начнёт действовать. Короткие гудки. Хисын стоял посреди комнаты, глядя на погасший экран, и чувствовал, как внутри всё холодеет. Он смотрел на своё отражение в тёмном окне — бледное, растерянное, с затравленным взглядом — и не узнавал себя. Он должен был рассказать им. Должен был. Но как? Как объяснить, что всё это время Хисын знал, что Шим Хонсу — отец Джейка — главный спонсор мафии. Тот самый, кто даёт деньги, прикрывает, остаётся в тени. И молчал. Хисын помнил школьную крышу. Помнил, как Джейк появлялся с новыми синяками — на скулах, на рёбрах, на запястьях. «Упал», — говорил он. «Споткнулся». А Хисын уже тогда знал: это отец. Тот, кого Джейк боялся и ненавидел. Тот, от кого он пытался сбежать. А потом Хисын попал в мафию. Увидел Хонсу в кабинете босса — дорогой костюм, безупречную улыбку. «Спонсор, — представил его Сокчин. — Наш главный человек». Хисын смотрел на него и не мог дышать. Перед ним стоял отец Джейка. Тот, кто каждый день избивал собственного сына. Тот, чьё имя Джейк отчаянно пытался вычеркнуть. И в тот день, когда агентство помогло ему выбраться, Хисын рассказал Джейку почти всё. Про мафию, про Сокчина, про план мести. Про смерть отца — как её подстроили. Он не сказал про Хонсу. И не сказал, что Кан Сокчин — на самом деле его дядя. Собственный дядя убил его отца, а потом отправил его самого в клетку — это даже звучит смешно. Хисын открыл рот, но сказать не смог. Поэтому он молчал. Потому что тогда пришлось бы объяснять, почему он не рассказал. Почему не предупредил. День за днём. Смотрел, как Джейк улыбается, смеётся с Чонвоном, держит за руку Сонхуна — и представлял, как эта улыбка исчезнет, как доверие рассыплется в прах. А теперь, после того как Хонсу сам вышел на связь, после угроз — молчать стало невозможно. Но как сказать? Как посмотреть в глаза человеку, который доверил ему жизнь, и признаться: «Я всё это время работал с твоим отцом. Я знал, где он. А ещё босс мафии — мой родной дядя»? Они бы не поняли. Или поняли бы? Но он делал это. Потому что у него не было выбора. Потому что выживание оказалось важнее правды. Потому что он боялся, что если скажет — потеряет Джейка навсегда. Теперь он понимал: потерял его уже тогда. В тот момент, когда решил молчать. На следующий день Хисын не пошёл в больницу к Джейку. Не смог. Боялся, что тот увидит что-то в его глазах. Вместо этого он целый день просидел в штабе, перебирая бумаги, которые уже сто раз перебрал. Чонвон заходил, звал обедать, но Хисын отмахнулся, сказав, что не голоден. Ники и Сону пытались затащить его в кафетерий, но он только улыбнулся и покачал головой. Мысли путались. Перед глазами снова и снова всплывало лицо Хонсу, его холодная улыбка, его слова: «Ты пожалеешь». Хисын гнал их прочь, но они возвращались. Он смотрел на Сону, который что-то весело рассказывал Ники, на Чонвона, который спорил с Джеем о чём-то неважном, и думал: что будет, если они узнают? Если поймут, что он встречался с врагом и молчал? Он отгонял эти мысли. Говорил себе, что всё будет хорошо. Что они поймут. Что он сам им расскажет. Потом. Когда будет готов. Но вечером, в девять часов, он уже стоял у заброшенного завода номер семь. Место было жутким — ржавые конструкции, разбитые окна, запах сырости и плесени. Луна пряталась за тучами, делая тьму почти непроглядной. Только редкие фонари освещали разбитую дорогу, выхватывая из мрака куски асфальта и груды металлолома. Где-то вдалеке выла собака, ветер гонял пустые банки, создавая жуткий, тоскливый звук. Хисын ждал недолго. Чёрный микроавтобус подъехал бесшумно, остановился в нескольких метрах. Дверь открылась, и оттуда вышел человек. Шим Хонсу. Он был в идеально сидящем костюме, седые волосы зачёсаны назад, на лице — лёгкая, почти снисходительная улыбка. Он выглядел так, будто приехал на деловую встречу, а не на тайные переговоры в заброшку. За ним из автобуса вышли несколько человек в чёрном — молчаливые, сосредоточенные, с пустыми глазами. Они окружили Хисына, но не тронули. — Здравствуй, Хисын-а, — растянул Хонсу, поправляя манжеты. — Рад, что ты пришёл. Хотя, признаться, не ожидал. — Чего ты хочешь? — Хисын не стал тратить время на любезности. Голос его звучал холодно, почти враждебно. Он смотрел на Хонсу с такой ненавистью, что тот, кажется, это почувствовал. — Вернись. Мы всё забудем, и ты снова будешь своим. — Размечтался. Хонсу усмехнулся. Сделал шаг ближе, и Хисын почувствовал знакомый запах дорогого парфюма — тот самый, от которого у него всегда начинала болеть голова. Но сейчас к боли примешивалась ярость. — Ты думаешь, они тебе доверяют? — Хонсу говорил спокойно, но в глазах его плясали холодные огоньки. — Знаю. — Наивный. — Хонсу покачал головой. — Никому ты там не нужен. Твой малец, Джейк. Он же выбрал того, бледного. Как там его... Сон... джун? А, этот, Сонхун. — он довольно хмыкнул, — Ты остался лишним, а мы — твоя семья. Ты всегда был для нас важен. — Какая семья? не смеши меня. — Хисын сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Мы никогда ею не были. Вы использовали меня, ломали меня, превратили в то, чем я стал. А они... они приняли меня таким, какой я есть. — Приняли? — Хонсу рассмеялся. Коротко, неприятно. — Они даже не знают, что ты здесь. Не знают, что ты разговариваешь со мной. Думаешь, они обрадуются, когда узнают? — Не твоё дело. — Моё. — Хонсу шагнул ещё ближе. Теперь они стояли почти вплотную. — Потому что ты совершаешь ошибку. Босс не доволен. — Передай своему боссу, — сказал Хисын, чеканя каждое слово, — что я больше не его племянник. Не его пешка. Не его собственность. Я выбрал свою сторону. И если он тронет хоть одного из моих друзей, я лично приду за ним. И за тобой. Ты меня слышишь? Хонсу замер. На его лице впервые появилось что-то похожее на удивление, смешанное с чем-то вроде уважения. — Ты... ты правда думаешь, что сможешь противостоять нам? — Я уже противостою. — Придурок. — Хонсу покачал головой. — Ты даже не представляешь, во что ввязался. Они убьют тебя, и не только. Они убьют всех, кем ты сейчас так сильно дорожишь. — А ты даже не представляешь, — Хисын улыбнулся — криво, жёстко, с такой злостью, что Хонсу невольно отступил на шаг, — как сильно я их люблю. И как далеко готов зайти, чтобы их защитить. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Ноги дрожали, но он шёл — медленно, спокойно, не показывая страха. Спина горела от взглядов людей Хонсу, но он не оборачивался. — Ты пожалеешь, идиот! — крикнул Хонсу вслед. Хисын не обернулся. Он уходил в темноту, оставляя за спиной прошлое. И пусть внутри всё дрожало, пусть сердце колотилось как бешеное — он шёл вперёд. К свету. К дому. К Джейку. Он шёл и думал о том, что только что сделал. О том, что надо было рассказать им. Но как? Как объяснить, что он встречался с правой рукой мафии? Именно поэтому следующие два дня Хисын жил как в тумане. Днём он улыбался, шутил с Ники и Сону, спорил с Чонвоном, помогал в штабе. Вечером сидел в больнице с Джейком, держал его за руку, слушал его жалобы на скуку и больничную еду. Ночью лежал на диване и смотрел в потолок, слушая, как за стеной спит Сонхун. Всё было как обычно. Слишком обычно. Слишком хорошо. Но внутри у него поселился холодок. Каждый раз, когда кто-то смотрел на него чуть дольше обычного, он замирал. Каждый раз, когда телефон вибрировал, он вздрагивал. Каждый раз, когда заходил разговор о мафии, он напрягался. — Ты сегодня какой-то рассеянный, — заметил Сону, когда они обедали в кафетерии. — Просто не выспался, — улыбнулся Хисын. — Ага, я тоже, — Ники зевнул. — Сону опять полночь рассказывал про свои сериалы. — Не ври! — возмутился Сону. — Ты сам их смотрел! — Но не полночи же! Они заспорили, и Хисын снова улыбнулся. Смотрел на них и думал: как же он боится их потерять. Чонвон, проходя мимо, хлопнул его по плечу. — Ты чего такой кислый? — спросил он. — Джейка завтра выписывают, радоваться надо! — Радуюсь, — ответил Хисын. — Не похоже. — Просто... устал. Чонвон посмотрел на него внимательно, но ничего не сказал. Только кивнул и пошёл дальше. Хисын проводил его взглядом и снова уставился в окно. За стеклом светило солнце, люди спешили по своим делам, а он сидел и думал какая жизнь, всё-таки, странная вещь, ведь ты никогда не знаешь, что будет ждать тебя завтра.

***

В последний день Джейк проснулся рано утром — будто внутренний будильник сработал. Солнце только‑только выбиралось из‑за горизонта: робко золотило края штор и рисовало на полу длинные косые полосы, словно неуверенно прощупывало пространство. Город потихоньку просыпался: где‑то внизу заурчал двигатель, донеслись приглушённые голоса, скрипнула дверь подъезда. Джейк сел на кровати, потянулся и невольно улыбнулся. Сегодня — домой. Мысль эта крутилась в голове, как любимая пластинка. Он медленно обвёл взглядом палату, которая за эти две недели успела стать почти родной. Белые стены, уже не такие стерильно‑холодные, как в первый день. Капельница в углу — молчаливый свидетель бессонных ночей. Потрёпанный стул у окна, на котором столько раз сидел Сонхун — то с книгой, то просто задумавшись, глядя в окно. Раскладушка в дальнем углу, где каждую ночь спал Хисын, умудряясь при этом храпеть так, что Джейк иногда не мог уснуть, но теперь вспоминал это с тёплой усмешкой. Всё это было частью его жизни здесь — временной, но такой настоящей. И вот теперь всё это оставалось позади. Сегодня — последний день. Дверь тихонько скрипнула, и в палату вошли Сонхун и Хисын — оба с какими‑то пакетами в руках, оба улыбаются так широко, что, кажется, вот‑вот рассмеются. — Ну что, принцесса, — протянул Сонхун, подходя ближе, — Домой? — Даже не верится, — Джейк невольно улыбнулся в ответ, чувствуя, как внутри всё сжимается от странного ощущения. Сонхун без лишних слов протянул ему подарочный пакет. Джейк осторожно заглянул внутрь — и на губах сама собой появилась улыбка. Там лежала новая толстовка: мягкая на вид, тёплая с виду, а на груди — смешной мультяшный кот с огромными глазами и дурацкой, но очаровательной ухмылкой. — А это от меня, — Хисын шагнул вперёд и протянул маленькую коробочку, чуть помятую по углам, будто он долго носил её в кармане, решаясь вручить. Джейк открыл крышку — внутри на мягкой бархатной подкладке лежала подвеска: маленький компас на тонкой цепочке. Старинный, с потёртостями на корпусе, с едва заметными царапинами, но от этого ещё более красивый. Он осторожно взял его в руки — металл оказался неожиданно тёплым. — Чтобы знал, куда идти, — пояснил Хисын, засунув руки в карманы и глядя куда-то в сторону. — И помнил, где... ну... ты понял. Дом там, где... Короче, — он махнул рукой, — Думал сначала, может, браслет какой‑нибудь, но потом вспомнил — ты же любишь всякие такие штуки. Джейк поднял взгляд — сначала на Хисына, потом на Сонхуна. В их глазах было столько тепла, столько искренней заботы и… любви, что у него вдруг перехватило дыхание. Щеки предательски покраснели, и он поспешно опустил глаза, делая вид, что внимательно изучает компас. — Вы чего, — пробормотал он, чувствуя, как голос чуть дрогнул, — я же не ухожу навсегда. Просто… домой. — Знаем, — спокойно ответил Хисын и легонько ткнул его кулаком в плечо. — Но так надо. Чтобы ты точно помнил, что здесь тебя ждут. В груди что‑то ёкнуло — то самое чувство, от которого не получалось избавиться всё это время: смесь благодарности, неловкости и какой‑то пронзительной нежности. Джейк сжал в ладони компас, ощущая его вес, его реальность — и вдруг понял, что этот день, эти люди, эти подарки останутся с ним надолго. Может, навсегда. — Ты чего? — настороженно спросил Джейк, заметив, что Хисын вдруг замер на месте, словно прислушиваясь к чему‑то внутри себя. — Ничего, — улыбнулся Хисын, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. — Просто… рад. В дверях неожиданно появился Чонвон — бодрый, с привычной озорной искринкой во взгляде. — Ну что, готов? — бодро спросил он. — Тебя там машина ждёт. И Джей, и Ники, и Сону… Все уже приехали, все на месте! — Все? — Джейк удивлённо вскинул брови, не веря своим ушам. — Все, — уверенно кивнул Чонвон, широко улыбнувшись. — Мы же семья, Джейк. Джейк вышел из больницы и на секунду зажмурился. Солнце ударило в глаза после больничного полумрака. Ветер растрепал волосы. Он вдохнул полной грудью — и показалось, что воздух свободы пахнет бензином, кофе и ещё чем-то неуловимым, чем пахнет только весна на окраине города. На улице его действительно ждали. Чонвон стоял, неловко приобняв Джея за шею — тот делал вид, что пытается выбраться, но на самом деле даже не двигался. Ники и Сону прятали сплетённые руки за спиной, будто это кого-то обманывало. Сону помахал свободной рукой и улыбнулся той своей ангельской улыбкой — сразу стало теплее. Джей, наконец вырвавшись из захвата Чонвона, поправил куртку и молча кивнул. — Ну как ты? — спросил Ники, подходя ближе. — Живой, — отозвался Джейк. — Ходить могу. — Уже прогресс, — хмыкнул Ники. Сонхун и Хисын вышли следом. Встали по бокам — так, будто делали это всегда. И в этом не было ничего нарочитого. Просто — двое, которые всё решили между собой за те две недели, что он лежал в больнице. И больше не надо было делить. Не надо было выбирать. — Домой? — спросил Сонхун, глядя прямо перед собой. — Домой, — кивнул Джейк. Они пошли. Все вместе. Чонвон и Джей впереди — спорили о том, кто будет пить кофе первым, хотя оба знали, что в итоге остынут оба. Ники и Сону — следом, шептались о чём-то своём и покраснели, когда Чонвон обернулся и подмигнул. Сонхун и Хисын шли чуть позади, и Хисын, который обычно никогда не умел молчать, сейчас просто смотрел под ноги и пинал камешки. Джейк шагал посередине, чувствуя, как солнце греет шею, а компас на груди слегка позвякивает при каждом шаге. — Джейк, — внезапно окликнул Хисын. — М? — Ты... — Хисын запнулся, сжал челюсть, потом выдохнул. — Ничего. Потом скажу. — Зачем тогда звал? — удивился Джейк. — Проверить, слушаешь ли ты. Чонвон сзади закашлялся, подавляя смех. Джей не обернулся, но уши его покраснели. Сонхун просто покачал головой, не замедляя шага. А Хисын улыбнулся — той улыбкой, которая была слишком спокойной для его обычного лица. И в этой улыбке, если бы кто-то присмотрелся, можно было заметить то, что он так старательно прятал. Но никто не присматривался. Джейк шёл вперёд, переплетая пальцы с рукой Сонхуна — и не видел, как взгляд Хисына стал тяжёлым. Как на секунду, на одну короткую секунду, с его лица спала маска. А потом он отвернулся к заходящему солнцу и снова улыбнулся. Никто не узнает. Никогда.