Неравные

Конхо не любил, когда что-то менялось в его расписании. Он привык к ритму: утро — бассейн, потом домой, потом снова бассейн. Между этим — еда, сон, иногда встречи с друзьями, но без фанатизма. Этот ритм был отлажен годами, и любое отклонение от него выбивало из колеи. Поэтому, когда тренер Пак в конце утренней тренировки подозвал его и Сонхёна к бортику, Конхо уже знал, что сейчас услышит что-то неприятное. — У меня к вам двоим разговор, — сказал тренер Пак, отложив планшет. Его лицо было серьёзным, без обычной утренней бодрости. — Я посмотрел записи ваших передач за последнюю неделю. Результаты — желают лучшего. Конхо промолчал. Сонхён тоже. Они стояли по разные стороны от тренера, не глядя друг на друга. — Передача между третьим и четвёртым этапами — это самое слабое место в эстафете, — продолжил тренер Пак. — Вы теряете на ней в среднем две десятых. Это много. На областных каждая сотая будет на счету. Поэтому я принял решение. Он сделал паузу, посмотрел на Конхо, потом на Сонхёна. — С сегодняшнего дня у вас дополнительные тренировки. Три раза в неделю. Вечером, после основной. По часу. Будете отрабатывать касание, пока не начнёте делать это с закрытыми глазами. Конхо почувствовал, как внутри поднимается глухая, тяжёлая волна раздражения. Он открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «вы серьёзно?», но тренер Пак перебил: — Это не обсуждается. Если вы хотите плыть в эстафете — вы будете работать. Не хотите — скажите сейчас, я найду замену. Конхо сжал челюсть так, что заныли зубы. Он посмотрел на Сонхёна — тот стоял с каменным лицом, но Конхо заметил, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул. Значит, ему это тоже не нравилось. Что ж, хоть что-то общее. — Я понял, — сказал Конхо. Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Я тоже, — тихо сказал Сонхён. — Отлично, — тренер Пак кивнул и снова взял планшет. — Тогда сегодня первая тренировка. Начинаете, когда основная группа уйдёт. Помощник Донук будет с вами. Он ушёл к вышке, оставив их стоять у бортика. Конхо смотрел на воду. Плечи горели после утренних спринтов, но сейчас он почти не чувствовал этого. В голове шумело. — Ну и денёк, — сказал он, скорее себе, чем Сонхёну. — А ты думал, будет весело? — ответил Сонхён. Его голос был спокойным, но в нём чувствовалась та же усталость, что и у Конхо. — Я думал, что хотя бы вечером буду свободен. — Мечтай. Сонхён развернулся и пошёл в раздевалку, даже не взглянув на Конхо. Конхо остался стоять, глядя, как вода успокаивается. «Три раза в неделю. Час. С ним». Он вылез из воды, взял полотенце и пошёл следом. --- Домой Конхо ехал в пустом автобусе. Он сел у окна, положил сумку на колени и уставился в стекло. За окном мелькали станции, люди заходили и выходили, кто-то разговаривал по телефону, кто-то дремал. Он никого не видел. Мысли крутились вокруг одного: дополнительные тренировки. Он пытался убедить себя, что это не так страшно, что они просто плавают рядом, что не обязательно разговаривать или смотреть друг на друга. Но где-то глубоко внутри засела противная уверенность, что этот час будет адом. Потому что Сонхён не просто молчит — он молчит так, что его молчание становится громче слов. Потому что Конхо чувствует его взгляд даже тогда, когда тот смотрит в другую сторону. Потому что они ненавидят друг друга, а ненависть в замкнутом пространстве становится только острее. Он вышел на своей остановке, прошёл через двор, поднялся на третий этаж. Мать ещё не вернулась с работы — на столе стояла тарелка с рисом, накрытая другой тарелкой, и записка: «Поешь и отдохни. Вечером буду поздно». Конхо сунул записку в карман, разогрел суп, съел. Потом пошёл в душ. Горячая вода стекала по спине, и он стоял под ней долго, пока пальцы не начали морщиться. Ему хотелось смыть не хлорку — он уже смыл её. Хотелось смыть липкое чувство тревоги, которое прилипло к нему с утра. Но вода не помогала. Он лёг на кровать, закрыл глаза. Пытался не думать о вечере, но мысли лезли сами. Он представлял, как они останутся вдвоём в пустом бассейне, как помощник Донук будет сидеть на вышке и смотреть, как они будут снова и снова отрабатывать касание. И как Сонхён, наверное, будет молчать, а потом скажет что-нибудь колкое, от чего захочется вылезти из воды и уйти. Конхо перевернулся на бок, натянул одеяло на голову. Заснуть не получалось. Он провалялся так до самого вечера, вставая только затем, чтобы выпить воды. К пяти часам он уже не мог лежать — тело затекло, голова была тяжёлой. Он сел, потёр лицо, посмотрел на телефон. Сообщение от Минджуна: «Слышал про допы? Тренер Пак сказал Чанхо, а тот мне. Ты как?» Конхо усмехнулся. «Как собака, которую заставляют есть то, что она ненавидит», — написал он и отправил. Через минуту пришёл ответ: «Бедный. Может, остаться с тобой? Посижу на трибуне». «Тренер не разрешит». «А я никого не спрошу». Конхо задумался. Минджун был тем редким человеком, который умел быть рядом, не лезть в душу и не задавать лишних вопросов. Его присутствие иногда помогало — просто тем, что он был. Но сейчас Конхо не был уверен, что хочет, чтобы кто-то видел, как он плавает с Сонхёном. «Не надо, — написал он. — Сам справлюсь». «Как знаешь. Держись». Конхо убрал телефон. Посмотрел на потолок. Трещина от люстры к углу. Молния, которая никуда не ведёт. Он заставил себя встать, оделся, собрал сумку. Надел толстовку — в бассейне всегда холодно, даже в августе. Вышел из дома. Вечерний воздух был тёплым, пах бензином и жареной кукурузой. Бабушка на углу уже сворачивала свой лоток. Конхо пошёл к остановке, сунув руки в карманы. Автобус подошёл через пять минут. Он сел у окна, положил сумку на колени. Достал наушники, вставил в уши, но музыку не включил. Просто чтобы никто не подсел. За окном мелькали вывески, светофоры, люди. Кто-то спешил домой, кто-то, наоборот, только выходил из дома — в гости, на свидание, в кафе. У всех была какая-то жизнь, в которой не было дополнительных тренировок с человеком, с которым не хочется находиться в одном бассейне. Он усмехнулся своим мыслям. Глупость. Он вышел на остановке «Тэхан», толкнул тяжёлую дверь. Запах хлорки сразу ударил в нос. В коридоре было пусто, только уборщица Ким возилась с тележкой. — Ан Конхо, — сказала она. — Опять ты. — Опять я. — Поздно уже. — Дополнительная тренировка. Она покачала головой, и он пошёл в раздевалку. В раздевалке горел только дежурный свет. Лампы гудели ровно, как назойливые мухи, и этот гул раздражал — потому что напоминал, что здесь больше никого нет. Конхо скинул кеды, стянул толстовку, футболку. Натянул гидрофутболку — ткань холодная, липнет к телу. Плавки, шапочка, очки. Он сел на скамейку, завязал шнурки. Вокруг было тихо, только где-то в душе капала вода. Он подумал о том, что Сонхён, наверное, уже в бассейне. Тот всегда приходил раньше. Даже на обычные тренировки он появлялся за пятнадцать минут до начала, молча переодевался и уходил в воду. Ни с кем не разговаривал, ни на кого не смотрел. Конхо усмехнулся. Сегодня они оба здесь, потому что тренеру Пaкy взбрело в голову, что их передачи — говно. Может, так и есть. Но это не значило, что лишний час в бассейне что-то изменит. Особенно когда вы друг друга на дух не переносите. Он встал, поправил очки и вышел в коридор. Бассейн встретил его жёлтым светом и тишиной. Вода была тёмной, почти чёрной, только на дорожках лежали светлые полосы от ламп. На вышке сидел помощник Донук — молодой парень, который всегда выглядел так, будто боялся сделать что-то не так. Сейчас он что-то записывал в планшет и нервно поглядывал на часы. Сонхён уже был в воде. Стоял на четвёртой дорожке, опершись локтями о бортик, и смотрел прямо перед собой. Даже не обернулся, когда Конхо подошёл к своей дорожке. — Привет, — сказал Конхо, заходя в воду. Холодно. Всегда холодно. — Привет, — ответил Сонхён, не поворачивая головы. — Так, — сказал Донук с вышки. — Вы знаете, что делать. Конхо — стометровка на спине. Сонхён — на тумбу. Передача. Время — ноль одна. — Понял, — сказал Конхо. Сонхён кивнул. Конхо подошёл к старту. Встал, поправил очки. Сонхён вылез из воды, встал на тумбу. Его силуэт в жёлтом свете казался очень прямым, почти неестественным. — Поехали, — сказал Донук. Свисток. Конхо оттолкнулся и поплыл. Он старался не думать о Сонхёне. Не думать о том, что он стоит сзади и смотрит на него. Просто плыть. Гребок, гребок, дыхание через три. Плечи работали ровно. Он чувствовал воду, её сопротивление, её холод. Это отвлекало. На восьмидесяти метрах Донук свистнул. Конхо ускорился, коснулся бортика — и услышал всплеск. Вылез, сел на бортик. — Ноль две, — сказал Донук. — Ещё. Второй раз — ноль две. Третий — ноль одна. Четвёртый — ноль две. Конхо вылез, сел на лавочку. Снял очки, потёр глаза. Раздражение нарастало — на себя, на Донука, на эту бесконечную возню с касанием. — Давай ещё, — сказал Донук. Конхо снова залез в воду. Сонхён снова встал на тумбу. Пятый раз. Конхо оттолкнулся, поплыл. На этот раз он решил плыть агрессивнее — быстрее, резче. Гребки стали хлёсткими, вода расступалась с плеском. На повороте он задел ногой разделительную полосу, но не обратил внимания. На восьмидесяти метрах Донук свистнул. Конхо ускорился, коснулся бортика — и в тот же миг почувствовал, что Сонхён прыгнул слишком поздно. Он обернулся. Сонхён уже был в воде, но явно не успел — касание Конхо было на сотую дольше, чем нужно. — Ноль две, — сказал Донук. — Ты прыгнул поздно, — сказал Конхо, поворачиваясь к Сонхёну. Голос прозвучал резче, чем он хотел. — Ты коснулся поздно, — ответил Сонхён, выныривая. Он снял очки и посмотрел на Конхо. В его глазах не было злости — только усталость. Но Конхо это только разозлило. — Я коснулся вовремя. Это ты зазевался. — Я не зазевался. Твой гребок на последних метрах был длиннее обычного. Я не мог предугадать. — Мог бы, если бы следил внимательнее. Сонхён молчал секунду. Потом сказал тихо, но отчётливо: — Я слежу достаточно. Проблема не во мне. Конхо почувствовал, как кровь прилила к лицу. — Это во мне, да? Я виноват, что ты не умеешь прыгать вовремя? — Проблема не в моём прыжке, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Проблема в том, что ты не можешь держать ритм. Ты плывёшь как попало. То быстро, то медленно. Как тебя вообще в эстафету поставили? — Да ты... Конхо не договорил. Он вылез из воды и подошёл к Сонхёну вплотную. Тот стоял по пояс в воде, но не отступил. Поднял голову, посмотрел на Конхо снизу вверх. В его глазах наконец-то появилось что-то живое — не злость, а холодный, колючий вызов. — Что? — спросил Сонхён. — Ударишь? Тренеру потом объяснять будешь. — Не провоцируй меня. — А то что? Конхо сжал кулаки. Внутри всё кипело. Ему хотелось схватить Сонхёна за плечо, рвануть на себя, заставить смотреть в глаза и сказать что-то такое, от чего этот каменный идиот наконец треснет. — Ребята, — раздался сверху голос Донука. Он уже спустился с вышки и стоял на бортике, растерянно глядя на них. — Хватит. Прекратите. — Он начал, — сказал Сонхён, не отводя взгляда от Конхо. — Я начал? Ты сказал, что у меня техника разваливается! — Так и есть. — Тихо! — крикнул Донук. — Оба разошлись! Но Конхо уже не слышал. Он сделал шаг вперёд, сильнее сжав кулаки. Сонхён не отступил — стоял, смотрел в глаза. Его лицо было всё таким же каменным, но в глазах горело что-то — злость, которую он обычно прятал. — Повтори, — сказал Конхо. — Повторю, — ответил Сонхён. — Ты плаваешь как любитель. И тренер ошибся, когда выбрал тебя. Конхо замахнулся. — Стоять! — Донук уже бежал к ним по мокрому кафелю, поскользнулся, но удержался. — Я сказал — стоять! Он встал между ними, раскинув руки. — Вы что, с ума сошли? Драка в бассейне? Вас дисквалифицируют на хрен! Конхо опустил руку. Сонхён отвернулся первым. — Успокоились? — спросил Донук, тяжело дыша. — Успокоились, — процедил Конхо. — Тогда заканчиваем на сегодня, — сказал Донук. — Идите в душ. Завтра продолжите. Без рукоприкладства. Конхо вылез, снял очки, бросил их на лавочку. Пошёл в раздевалку, чувствуя, как внутри всё дрожит от злости. В раздевалке Конхо сел на скамейку, сжал голову руками. Дыхание было тяжёлым, в груди кипело. Он не ударил — но хотел. Хотел разбить это каменное лицо. — Придурок, — прошептал он. Сонхён вошёл следом. Не взглянул на Конхо. Прошёл к своему шкафчику, взял полотенце и направился в душ. Конхо сидел, смотрел в стену. Потом встал, снял мокрую гидрофутболку, бросил в сумку. Натянул сухую футболку. Джинсы. Кеды. Он уже застегнул сумку, когда из душа донёсся голос Сонхёна — приглушённый, но отчётливый. — ...да, мам. Всё нормально. Только что закончил. Конхо замер. — Нет, я поел. Суп был в холодильнике. Ага. Пауза. И вдруг — тихий, короткий всхлип. Словно его подавили сразу. — Всё хорошо. Правда. Я справлюсь. Ещё пауза. — Ладно. Спокойной ночи. Вода выключилась. Конхо быстро сел на скамейку, наклонился, делая вид, что завязывает шнурки. Сердце колотилось. Дверь душа открылась. Сонхён вышел — в джинсах, в толстовке с капюшоном, с мокрыми волосами. Глаза красные, но лицо спокойное. Увидел Конхо, но не удивился. — Ты ещё здесь, — сказал он. — Обуваюсь, — ответил Конхо, не поднимая головы. Сонхён прошёл к своему шкафчику, забрал сумку. — Ты слышал, да? — спросил он ровно. Конхо поднял голову. Посмотрел на него. — Да. Сонхён кивнул. Ничего не объяснил. Не сказал «мама болеет», или что-то типо этого. Не попросил ни о чём. — Не опаздывай завтра, — сказал он. — И постарайся без рук. И вышел. Конхо остался сидеть. Достал телефон. Сообщение от Минджуна: «Ну как? Живой?» «Живой», — написал он. — «Завтра расскажу». Он уже хотел убрать телефон, но заметил, что Сонхён забыл на своей скамейке наушники. Маленький чёрный футляр. Конхо взял его в руку, повертел. «Можно не возвращать, — подумал он. — Пусть сам хватится». Но почему-то не выбросил. Положил в карман. «Верну завтра», — решил он. И вышел. Пошёл к остановке. Автобус подошёл. Он сел у окна, прижался лбом к стеклу. Завтра снова будет вода. И Сонхён. Конхо закрыл глаза и увидел его лицо — все такое же, но с красными глазами. И голос: «Я справлюсь». Почему-то это не успокаивало.