Неравные

Конхо проснулся от того, что солнечный свет пробивался сквозь тонкие занавески и падал прямо на лицо. Он зажмурился, перевернулся на бок, натянул одеяло до макушки, но сон уже ушёл, растворился в утренней духоте. Август в этом году выдался душным — не таким жарким, как июль, но воздух стоял плотный, влажный, словно перед грозой, которая никак не могла разразиться. Он полежал ещё пару минут, слушая, как за стеной мама гремит кастрюлями. Она всегда вставала раньше него — на работу к восьми, но сначала успевала приготовить завтрак, который Конхо вечно недоедал, потому что дрых до последнего. Сегодня он проснулся сам, без будильника, и это было странно. Тело помнило вчерашнюю дополнительную тренеру: плечи горели, спина ныла, в левом локте что-то щёлкало при сгибании. Но болело не только тело. В голове засела противная, липкая мысль, которая не вылезала уже который час. Сонхён в душевой. Его голос — тихий, почти детский. «Я скучаю». Короткий всхлип, который он подавил так быстро, будто его и не было. Конхо не должен был этого слышать. Не хотел. Это знание было лишним, оно мешало ненавидеть Сонхёна так же чисто и просто, как раньше. Он сел на кровати, спустил ноги на пол и посмотрел на свою спортивную сумку, которая валялась у кровати с вечера. В боковом кармане всё ещё лежали наушники Сонхёна. Чёрный пластиковый футляр. Он не знал, почему не отдал. Может, потому что растерялся. Может, потому что если бы он отдал наушники, между ними не осталось бы ничего, кроме взаимной ненависти. А он не был уверен, что это всё ещё была ненависть. С его стороны — точно нет. Он злился на Сонхёна, да. Бесился от его колких замечаний, от его каменного лица, от его вечного молчания. Но ненависть... Ненависть — это слишком сильно. Слишком тяжело. Слишком... честно, что ли. Он встал, натянул шорты, футболку. Подошёл к сумке, постоял над ней секунду, потом сунул руку в боковой карман, нащупал футляр. Вытащил. Открыл. Наушники лежали внутри, чёрные, гладкие, без царапин. Сонхён ухаживал за вещами. Конхо провёл пальцем по поверхности — ни пылинки, ни отпечатка. Это было так свойственно ему: всё идеально, всё на своих местах. Конхо представил, как Сонхён сегодня утром потянулся к тумбочке, ожидая найти их там, и не нашёл. Наверное, обыскал всю сумку. Наверное, выругался про себя — хотя Конхо никогда не слышал, чтобы Сонхён ругался. Он вообще был странно сдержанным для спортсмена. Никогда не бил по воде кулаком, не кричал после неудачных заплывов. Просто вылезал из бассейна, молча снимал очки и уходил. Конхо закрыл футляр и сунул его обратно в карман. — Сегодня отдам, — сказал он себе. — Обязательно. Он вышел на кухню, сел за стол. Рис был ещё тёплым, яйцо — идеально сваренным вкрутую, как он любил. Мама стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле. — Ты сегодня на автобусе поедешь? — спросила она, не оборачиваясь. Конхо задумался. Обычно он ездил на тренировку на автобусе — три остановки, десять минут, никаких проблем. Но сегодня утро было каким-то странным: солнечным, но не ярким, воздух — как тёплое молоко, а в голове — каша из мыслей о Сонхёне, о наушниках, о предстоящих сборах, о которых ещё никто официально не объявлял, но слухи уже ходили. — Пешком пойду, — сказал он. Мама обернулась, удивлённо подняла бровь. — Пешком? Это же полчаса. — Знаю. Хочется пройтись. — Ну, смотри. Только не опоздай. Он доел завтрак, выпил стакан воды, сунул в рот кусок яблока на ходу. Закинул сумку на плечо, проверил, что внутри: полотенце, очки для плавания, шапка, запасная футболка, сменное бельё, зарядка для телефона. И наушники. Всё ещё в боковом кармане. — Я ушёл, — крикнул он в сторону кухни. — Не забудь перекусить после тренировки! Я положила тебе банан в боковой карман! — Спасибо, мам! Он вышел на улицу, и августовское утро обдало его влажным, липким теплом. Небо было бледно-голубым, почти выцветшим, без единого облака. В городе только начинался день — лавки с тхокпоги ещё были закрыты, редкие прохожие тащились по тротуарам, кто-то с собакой, кто-то с сумкой на колёсиках. Конхо натянул на голову капюшон толстовки — не потому что было холодно, а потому что так он чувствовал себя в безопасности. Он пошёл в сторону бассейна, выбирая не главную дорогу, а тихие улочки между домами. Мимо цветочного магазина, который только открывался, мимо лавки с хлебом, мимо старого тутового дерева, которое помнило его детство. Обычно он ездил на автобусе, но сегодня ему хотелось идти медленно, думать, смотреть по сторонам. Полчаса пешком — это много. Тридцать минут, за которые можно перебрать в голове всё, что наболело. Он думал о Сонхёне. Не о том, как они ненавидят друг друга — эта тема была уже избитой, как старая пластинка. О другом. О том голосе в душевой. О том, как Сонхён сказал «я скучаю» — тихо, почти шёпотом, и в этом шёпоте не было ничего от того железобетонного парня, который игнорировал Конхо в раздевалке. Был просто ребёнок, который скучал по дому. Конхо не знал, почему это задело его так сильно. Может, потому что он сам скучал по отцу, которого не видел уже три года. Может, потому что в этом признании Сонхёна было что-то настоящее, без масок. А Конхо ненавидел маски, хотя сам носил лучшую из них — вечную улыбку и бесконечные шутки. Он свернул за угол и увидел знакомое здание: бассейн. Старая постройка, квадратная, с высокими окнами, внутри — запах хлорки и вечный полумрак в коридорах. Конхо любил это место. Здесь он впервые нырнул с тумбы, здесь выиграл свои первые соревнования, здесь научился не дышать, когда лёгкие горят, а до бортика ещё десять метров. Он толкнул дверь и вошёл. Раздевалка в семь утра пахла хлоркой, влажным бетоном и дешёвым шампунем — тот самый запах, который Конхо знал наизусть, но так и не смог полюбить. Люминесцентные лампы под потолком гудели на одной ноте, отбрасывая белесый, безжизненный свет. На скамейках сидели и стояли парни — кто-то переодевался, кто-то пил протеин из шейкера, кто-то возился с замком шкафчика. Воздух был влажным и тёплым, как всегда перед утренней тренировкой. Конхо бросил сумку на свободное место у стены, начал стягивать толстовку. Плечо отозвалось ноющей болью — он поморщился, но не остановился. — Конхо! — Минджун подошёл сбоку, хлопнул его по здоровому плечу. — Ты чего такой мрачный? С похмелья? — С какого похмелья? Я не пью. — Ну, выглядишь отстойно. — Спасибо, друг. Ты всегда умеешь подбодрить. Минджун засмеялся, сел рядом. Он был одним из немногих в команде, с кем Конхо общался по-настоящему — без шутовства, без масок. Минджун знал, что под улыбками Конхо прячется усталый парень, который иногда не спит ночами, переживая проигранные заплывы. Но даже Минджуну Конхо не рассказывал про Сонхёна. Не потому что стеснялся — просто не знал, как объяснить то, что сам не понимал. — Слышал новость? — Минджун понизил голос. — Тренер Пак сегодня что-то объявит. Про сборы. — Какие сборы? — Говорят, перед эстафетой нас хотят вывезти на пять дней. В Чхунджу. Там типа хороший бассейн и психологическая подготовка. Конхо замер. — Психологическая? — Ну, чтобы вы не грызли друг друга. — Минджун покосился на дверь. — Ты и Сонхён. Конхо не ответил. Он представил себя и Сонхёна в одной комнате на пять дней, и внутри всё сжалось в тугой комок. — Это слухи, — сказал он. — Пока не объявят — не верю. — Увидишь. Минджун отошёл. Конхо продолжил переодеваться, стараясь не думать о сборах. Натянул плавательные шорты, футболку. Проверил, что очки не запотевают. Всё как обычно. Но когда он поднял голову, дверь раздевалки открылась, и вошёл Сонхён. Чёрная толстовка с застёгнутой до горла молнией, чёрные штаны, чёрные кроссовки. Волосы ещё сухие, но уже зачёсаны назад — привычка, от которой он не отказывался даже перед тренировкой. Он двигался бесшумно, как тень, ни на кого не смотрел, прошёл к своему шкафчику в дальнем углу и начал переодеваться. Конхо смотрел на него краем глаза. Сонхён снял толстовку, повесил на крючок. Под ней оказалась простая серая футболка, которая обтягивала плечи — рельефные, с чёткими линиями мышц. Конхо перевёл взгляд на свои колени, потому что если бы он смотрел ещё секунду, кто-нибудь заметил бы. — Ты смотреть будешь или переодеваться? — раздался голос Чанхо, который сидел рядом и ухмылялся. — Иди в жопу, — буркнул Конхо и натянул футболку через голову. Он услышал, как кто-то хихикнул, но не стал оборачиваться. Просто сел на скамейку, взял телефон, сделал вид, что проверяет сообщения. На самом деле он смотрел на отражение Сонхёна в чёрном экране. Тот сидел на своей скамейке, уже в плавательных шортах, и надевал носки для бассейна — длинные, чёрные, до колен. Медленно, тщательно, будто от этого зависела его жизнь. В раздевалке постепенно становилось шумно. Кто-то обсуждал вчерашний матч по бейсболу, кто-то жаловался на жёсткий график, кто-то просто сидел в наушниках и не реагировал на окружающих. Конхо чувствовал, как напряжение растёт с каждой минутой. Он знал, что сегодня нужно отдать наушники. Просто подойти, протянуть футляр, сказать «ты забыл». Без лишних слов. Без объяснений. Он встал, сделал шаг в сторону Сонхёна. Остановился. Сердце колотилось где-то в горле. Чёрт возьми, он не боялся ни одного соперника на дистанции, но подойти к этому молчаливому парню с чёрным пластиковым футляром было страшнее, чем прыгать в воду в грозу. — Конхо, ты идёшь? — крикнул Минджун от двери. — Тренер уже у бортика. Конхо выдохнул, развернулся и пошёл к выходу. Наушники остались лежать в кармане его сумки. Он отдаст их после тренировки. Обязательно. --- Тренировка в воде была привычной, как дыхание. Конхо скользил по дорожке, делал гребки, чувствовал, как вода обнимает тело, смывая утреннюю тяжесть. Он любил это чувство — когда остаёшься только ты, вода и расстояние. Никаких мыслей о Сонхёне, о наушниках, о сборах. Только плеск, только ритм, только горящие лёгкие на спринтерских отрезках. Но Сонхён был рядом. Как всегда, он занял соседнюю дорожку. Конхо чувствовал его присутствие даже сквозь толщу воды — слышал, как тот выдыхает, как его рука входит в воду без всплеска, идеально. Это сводило с ума. Тренер Пак дал задание: четыре по сто метров вольным стилем, с нарастающей скоростью. Конхо любил такие отрезки — можно было выложиться на последней сотне так, что лёгкие горели, а мышцы кричали. Он сосредоточился, пошёл в воду. Первый отрезок — разминка, медленно. Второй — быстрее, чувствуя, как включаются плечи. Третий — почти на пределе. И на четвёртом он увидел, что Сонхён плывёт вровень с ним. Это было не соревнование — просто упрямство. Конхо прибавил. Сонхён прибавил тоже. Они плыли нос к носу, как две акулы, и вода вокруг них бурлила от напряжения. Конхо не смотрел на Сонхёна, но знал, что тот справа, знал, что их руки одновременно входят в воду, знал, что их дыхание синхронизировалось — вдох на третий гребок, выдох в воду. — Конхо! — крикнул тренер Пак с бортика. — Сбавь темп! Ты не на соревнованиях! Конхо не сбавил. Он коснулся бортика на долю секунды раньше Сонхёна, вынырнул, тяжело дыша, снял очки и уставился на тренера. — Ты меня слышал? — тренер Пак нахмурился. — Зачем ты выложился на тренировке? — Он выложился, — спокойно сказал Сонхён, выныривая рядом. — Я просто поддерживал темп. Конхо посмотрел на него. С воды стекали капли, очки съехали на лоб, и в этом небрежном жесте было что-то непривычное. Сонхён не смотрел на него — он смотрел на тренера, но Конхо заметил, как дёрнулся его кадык. — Следующий отрезок плывёте в своём темпе, — рявкнул тренер. — Без гонок. Иначе пойдёте на круг штрафной. Они кивнули. Конхо отвернулся и поплыл восстанавливаться. После основной части тренировки тренер Пак свистнул, собирая всех у бортика. Парни вылезли, расселись на бортиках, тяжело дыша. Конхо вытирал лицо полотенцем и слушал вполуха. Он уже знал про сборы от Минджуна, но всё равно внутри напряглось, когда тренер продолжил. — Так, слушайте сюда, — сказал тренер, когда все затихли. — Через три недели областные соревнования. Эстафета четыре по двести. Состав вы знаете. Он сделал паузу, обводя всех взглядом. Конхо сидел мокрый, с очками на лбу, и ждал. — Мы начали отрабатывать передачи на дополнительных тренировках, но этого мало, — продолжил тренер. — Поэтому я принял решение — вы едете на пятидневные сборы в Чхунджу, в комплекс «Тэсон». Там хороший бассейн и условия для работы над командной совместимостью. — Командной? — переспросил Чанхо с заднего ряда. — Да. Вы будете жить в одном здании, питаться в одной столовой, тренироваться в паре. А жить — по двое в комнате. Конхо напрягся. «По двое». Он посмотрел на Минджуна — тот сидел через два человека и тоже слушал. — Пары я объявлю уже на месте, — сказал тренер Пак. — Не хочу, чтобы вы всю дорогу ныли. Узнаете — и сразу начнёте привыкать. Конхо выдохнул. Значит, ещё есть надежда. Может, ему повезёт, и его посадят с Минджуном. Или с Чанхо. Или с кем угодно, только не с Сонхёном. — Выезд послезавтра в шесть утра, — продолжал тренер. — Автобус у главного входа. Опоздавших не жду. Вопросы? Вопросов не было. — Тогда продолжаем тренировку. Конхо, Сонхён — после основной остаётесь. У вас дополнительная. Конхо сжал челюсть. Дополнительная. Снова. Час в пустом бассейне с человеком, который его ненавидит. — Понял, — сказал он. Сонхён кивнул, не глядя на него. Дополнительная тренировка прошла как обычно: напряжённо, с короткими злыми перепалками. Донук, их помощник тренера, заставлял их снова и снова отрабатывать передачи — касание, прыжок, касание, прыжок. Конхо сбил ритм три раза подряд, и Сонхён, выныривая, бросил: — Ты что, забыл, как это делается? — А ты что, забыл, как не быть мудаком? — Я не мудак, я просто хочу, чтобы ты делал свою работу. — Свою работу? Да я плаваю не хуже тебя. — Плаваешь? — Сонхён поднял бровь. — Сегодня на основной тренировке ты проиграл мне на спринте полсекунды. — Потому что я не выкладывался на каждом чёртовом отрезке, как ты. У меня есть голова на плечах. — У тебя есть только язык без костей. — Хватит! — крикнул Донук с вышки. — Оба замолчали! Следующая передача. Они сделали ещё пять заходов. К концу тренировки Конхо выдохся и физически, и морально. Вылез из воды, сел на скамейку, снял очки. Сонхён уже уходил в душ, даже не взглянув на него. — В пятницу снова собираемся, — сказал Донук, собирая планшет. — Не опаздывайте. Конхо кивнул и побрёл в раздевалку. В раздевалке после тренировки было почти пусто. Основная группа уже ушла, остались только несколько человек, которые задержались в душе. Конхо сел на скамейку, вытер волосы полотенцем и полез в сумку за чистой футболкой. Рука нащупала в боковом кармане чёрный футляр. Наушники. Он вытащил их, повертел в руке. Беспроводные, чёрные, аккуратные — Сонхён ухаживал за вещами. Конхо открыл футляр, посмотрел на два маленьких наушника, закрыл. «Отдам сейчас. Он в душе. Подойду, когда выйдет». Он положил футляр на скамейку рядом с собой и начал одеваться. Футболка, джинсы, носки, кроссовки. Всё медленно, потому что он ждал. Вода стихла. Хлопнула дверца кабинки. Сонхён вышел — в джинсах, в толстовке, с мокрыми волосами. Он не смотрел на Конхо, прошёл к своему шкафчику, начал собирать вещи. Конхо взял футляр, сжал в руке. — Слушай, — сказал он. Сонхён замер, но не повернулся. — Ты вчера забыл. Конхо подошёл, протянул футляр. Сонхён посмотрел на него — сначала на руку, потом в лицо. В его глазах — настороженность, усталость, ничего больше. — Они были у тебя? — спросил он. — Лежали на скамейке. Я забрал, чтобы никто не спёр. Сонхён взял футляр, открыл, проверил. Закрыл. — Спасибо, — сказал сухо. И ничего больше. Ни «почему не отдал вчера?», ни «ты специально их взял?». Просто «спасибо» и тишина. Сонхён сунул футляр в сумку, застегнул молнию и направился к выходу. — Сонхён, — снова окликнул его Конхо. — Ты слышал про сборы? Про комнаты? Сонхён остановился у двери, не оборачиваясь. — Слышал. — Надеюсь, нас не поселят вместе, — сказал Конхо, и в его голосе прозвучало больше злости, чем он хотел. Сонхён обернулся. Посмотрел на него — холодно, спокойно. — Взаимно, — сказал он. — Но я не буду на это надеяться. Потому что тренеру Пак нравится делать нам больно. Он вышел. Дверь закрылась. Конхо остался стоять посреди раздевалки, сжимая в руке полотенце. Он выдохнул, закрыл глаза, потом открыл. Взял сумку и вышел следом. --- До сборов оставался один день. Конхо провёл его как обычно: утром — тренировка, потом домой, потом вечером — снова тренировка. Он старался не думать о Чхунджу, о комнате, о том, с кем его поселят. Но мысли лезли сами. В среду вечером, после тренировки, он сидел в раздевалке с Минджуном. Джихун и Чанхо уже ушли, остались только они вдвоём. Лампы гудели ровно, в углу капала вода из душевой. — Слушай, — сказал Конхо, завязывая шнурки. — Ты не знаешь, как тренер распределяет пары? — Понятия не имею, — Минджун пожал плечами. Он сидел на скамейке напротив, смотрел в телефон. — Может, по алфавиту. Может, по росту. Может, просто рандом. — Рандом — это плохо. — Почему? — Потому что я могу попасть с... Он не договорил. Минджун поднял голову, посмотрел на него. Они понимали друг друга без слов. — С Сонхёном? — Ага. Минджун помолчал, потом сказал: — Слушай, может, это не так страшно. Пять дней — это не вечность. — Для меня будет вечностью. — Ну, тогда молись, чтобы тебя с ним не поселили. Конхо усмехнулся. Молитвы не помогали. Он знал это. Он застегнул сумку, встал. — Ладно, пойду. Завтра рано вставать. — Удачи, — сказал Минджун. — И не переживай так. Может, всё обойдётся. — Может, — ответил Конхо без особой надежды. Он вышел на улицу. Августовский вечер был тёплым, пахло бензином и жареной кукурузой. Конхо пошёл к остановке, сунув руки в карманы. В автобусе он сел у окна, достал наушники, но музыку не включил. Смотрел на мелькающие за стеклом огни и думал о Чхунджу. О комнате. О Сонхёне. «Если меня поселят с Минджуном, — думал он, — я выдохну. Если с Чанхо — переживу. Если с Джихуном — нормально. Если с Кёнсу — вообще идеально, он слова не скажет за пять дней». Он перевёл взгляд на своё отражение в стекле — усталое лицо, тёмные круги под глазами. «Только не с ним». Автобус подъехал к его остановке. Конхо вышел, пошёл домой. Дома мать уже спала. На столе его ждала тарелка с рисом, накрытая другой тарелкой, и записка: «Не забудь собрать сумку. Я положила тебе тёплую кофту». Конхо сунул записку в карман, съел рис, почистил зубы и лёг спать. Но сон не шёл. Он лежал в темноте, смотрел в потолок и слушал, как за стеной тикают часы. Мысли крутились вокруг одного: Сонхён. Его каменное лицо. Его колкие фразы. Его голос в душевой — тихий, почти детский. «Я скучаю». Конхо перевернулся на другой бок, натянул одеяло на голову. «Отвали, — сказал он мысленно Сонхёну. — Отвали от меня». Но Сонхён не отваливал. Он сидел где-то в голове, читал свою книгу про физиологию спорта и молчал. Молчал так, что это молчание было громче любых слов. Конхо заснул только под утро, когда за окном начало светлеть. --- В день отъезда Конхо проснулся в четыре утра. Будильник не звонил — он сам открыл глаза и понял, что больше не заснёт. Лежал в темноте, слушал, как за стеной посапывает мать, и думал о том, что через несколько часов окажется в Чхунджу. Он встал, бесшумно собрал сумку. Шорты, футболки, две пары очков, запасная шапка, полотенце, зарядка. Мать накануне сунула ему тёплую кофту — «в Чхунджу вечерами прохладно», — и он не стал спорить. Аптечка, печенье. Всё аккуратно, без бардака — не потому что он стал педантичным, а потому что если он сейчас начнёт кидать вещи как попало, то точно что-нибудь забудет. Мать проснулась, когда он уже завязывал шнурки. Она стояла в дверях в халате, сонная, растрёпанная. — Ты так рано? — спросила она. — Автобус в шесть. Хочу прийти пораньше. Она подошла, поправила воротник его футболки — машинальный жест, который она делала с детства. — Только не ссорься там ни с кем, — сказала она. — Ладно? — Не буду. — Я серьёзно, Конхо. Я знаю, что вы с этим парнем... ну, не ладите. Но пять дней — это не так долго. Потерпи. — Потерплю. Она поцеловала его в щёку, и он вышел. --- На парковке у спорткомплекса уже стоял автобус. Старый, жёлтый, с облупившейся краской. Конхо забросил вещи в багажник и залез внутрь. В салоне было темно и пахло пылью. Минджун сидел на третьем ряду, махнул ему рукой. Конхо сел рядом. — Ты спал хоть? — спросил Минджун. — Пару часов. — Нервничаешь? — Ага. Как перед казнью. Минджун усмехнулся, но ничего не сказал. За полчаса до отправления подтянулись остальные. Чанхо, Джихун, Кёнсу. Кто-то с кофе, кто-то с бутербродами. Автобус постепенно наполнялся голосами, смехом, музыкой из телефонов. Сонхён появился за пять минут до отправления. Конхо увидел его в окно — чёрная куртка, чёрные штаны, чёрная сумка. Он шёл быстро, не глядя по сторонам, кинул вещи в багажник и залез в автобус. Прошёл в конец салона, сел у окна на заднем ряду, вынул из сумки книгу и открыл на закладке. Без наушников. Без телефона. Конхо смотрел на него несколько секунд, потом отвернулся. Автобус тронулся. Город поплыл за стеклом — тихие улицы, редкие прохожие, неон вывесок, гаснущий в утреннем свете. Конхо нажал на телефоне плейлист, воткнул наушники в уши и закрыл глаза. Чхунджу. Пять дней. Одна комната. Он выдохнул и попытался не думать о том, что будет дальше. Просто надеялся на лучшее. Дорога заняла три часа. Автобус петлял по шоссе, останавливался на заправках. Парни выходили купить кофе, сэндвичи, кто-то курил у обочины, кто-то разминал ноги. Конхо купил бутылку воды и банан, съел стоя у лотка. Сонхён не вышел — остался сидеть в автобусе, читать. В половине десятого они въехали в Чхунджу. Город оказался серым и непримечательным — многоэтажки, пустыри, рекламные щиты, затянутые плёнкой. Спортивный комплекс «Тэсон» стоял на окраине — массивное бетонное здание с высокими окнами и облупившейся краской на дверях. Вокруг — парковка, мусорные баки, несколько чахлых деревьев. — Приехали, — объявил водитель. Парни выгрузились, потянулись к багажнику. Конхо забрал свой рюкзак и огляделся. Тренер Пак стоял у входа с пачкой ключей в руке. — Слушайте все сюда, — сказал он, когда команда собралась. — Сейчас я объявлю, кто с кем живёт. Слушайте внимательно, потом не говорите, что не слышали. Конхо затаил дыхание. Рядом стоял Минджун, тоже напряжённый. — Ким Джихун и Пак Чанхо — комната 204, — начал тренер Пак, зачитывая список. — Ли Кёнсу и Чон Минджун — комната 206. Минджун — с Кёнсу. Конхо почувствовал, как внутри похолодело. Он посмотрел на Минджуна — тот пожал плечами, виновато. Конхо кивнул, показывая, что всё нормально. Но внутри уже закипала тревога. — Ан Конхо и... — тренер Пак сделал паузу, и Конхо показалось, что эта пауза длится целую вечность. — ...Сонхён — комната 217. Конхо замер. Сердце ухнуло куда-то вниз. Он не слышал остальных имён — только стук собственной крови в ушах. Кто-то рядом тихо присвистнул. Джихун посмотрел на него с выражением «соболезную». Конхо не ответил. Он смотрел на Сонхёна. Тот стоял через три человека от него, лицо — каменная маска. Но пальцы, сжимавшие лямку сумки, побелели. — ...и не шуметь после одиннадцати, — закончил тренер Пак. — Завтра первая тренировка в семь утра. Вопросы? Никто не поднял руку. — Тогда расходитесь по комнатам. Команда зашевелилась. Кто-то пошёл к лестнице, кто-то остался у входа. Конхо стоял как вкопанный, сжимая лямку рюкзака. — Ну что, — сказал Минджун, подходя к нему. — Сочувствую. — Спасибо, — глухо ответил Конхо. — Может, поменяться? Я с Кёнсу поговорю... — Не поможет. Тренер сказал — не обсуждается. Минджун вздохнул, хлопнул его по плечу и ушёл. Конхо остался стоять. Он чувствовал, как внутри закипает злость — на тренера, на Сонхёна, на себя. На весь этот бессмысленный мир. — Пойдём, сосед, — раздался голос за спиной. Конхо обернулся. Сонхён стоял в трёх метрах, с чёрной сумкой на плече, и смотрел на него без всякого выражения. Не насмешка, не злость — просто усталая констатация факта. — Я не твой сосед, — сказал Конхо. — А кто? Мы в одной комнате. Значит, соседи. — Не называй меня так. — Как хочешь, — Сонхён пожал плечами и направился к лестнице. — Я в 217. Придёшь — дверь не закрываю. Он ушёл. Конхо остался стоять, глядя ему в спину. Он выдохнул, взял сумку и пошёл следом. Комната 217 оказалась в конце коридора на втором этаже. Конхо открыл дверь и замер. Две железные кровати с тонкими матрасами, серое казённое бельё, тумбочка на двоих, вешалка у двери. Окно выходило на парковку — вид на мусорные баки и бетонный забор. На подоконнике стоял глиняный чайник и две пластиковые кружки. Сонхён уже был внутри. Он стоял у правой кровати и разбирал сумку — аккуратно, без лишних движений. Не глядя на Конхо. Конхо бросил свой рюкзак на левую кровать, подошёл к окну, упёрся ладонями в холодный подоконник. За стеклом начинал накрапывать дождь — мелкий, августовский, какой бывает перед грозой. — Правила, — сказал Сонхён за его спиной. Конхо обернулся. — Какие правила? — Мои вещи не трогать. На мою сторону не заходить. Свет после десяти тридцати выключать. — А мои правила? — Конхо усмехнулся. — Или только ты здесь главный? — Твои правила могут быть любыми, — Сонхён продолжал раскладывать вещи, не поднимая головы. — Мне всё равно. — Тогда моё правило: не быть мудаком. Сонхён поднял голову. Посмотрел на него — холодно, устало. — Поздно, — сказал он. — Ты уже нарушил. Он взял полотенце и вышел в коридор — в общий душ. Конхо остался один. Он сел на кровать, пружины жалобно скрипнули, и уставился в стену. Пять дней. Сто двадцать часов. Семь тысяч двести минут. С человеком, который его ненавидит. Он лёг на спину, закрыл глаза и попытался не думать о том, что будет дальше. Но мысли лезли сами. Он представил, как они будут просыпаться в одной комнате, чистить зубы в одной ванной. Как Сонхён будет сидеть на своей кровати, читать свою чёртову книгу, и молчать. Молчать так, что это молчание будет давить на уши. — Ну и денёк, — сказал Конхо пустой комнате. Никто не ответил. --- Вечером они ужинали в общей столовой. Конхо сел с Минджуном, Чанхо и Джихуном. Нагрузил поднос рисом, супом, кимчи — ел без вкуса, потому что краем глаза всё время следил за Сонхёном. Тот сидел в углу, один, с книгой на коленях. На подносе — минимум еды: гречка, кусок хлеба, стакан воды. Он ел медленно, не поднимая головы, и выглядел так, будто его не было здесь. — Ну как комната? — спросил Чанхо, жуя мясо. — Уже подрались? — Нет ещё, — ответил Конхо. — Вечер впереди. — Держись, братан, — Джихун хлопнул его по плечу. Минджун молчал, но в его взгляде было сочувствие После ужина Конхо не пошёл сразу в комнату. Он задержался в столовой, допил остывший кофе, хотя терпеть не мог холодный кофе. Просто не хотелось возвращаться. Не хотелось сидеть в четырёх стенах с человеком, который смотрит на него так, будто он заноза под ногтем. Минджун сидел напротив, жевал яблоко и смотрел на Конхо с лёгким беспокойством. — Ты чего тянешь? — спросил он. — Воздухом дышу. — В столовой? — А где ещё? Минджун вздохнул, откусил от яблока. — Слушай, может, не надо накручивать? Пять дней пролетят быстро. — Ты с кем? С Кёнсу. Кёнсу вообще слова не скажет, если ему рот не открыть. А я с... — Я знаю, с кем ты. Конхо замолчал. Допив кофе, он встал, взял поднос. — Ладно, я пошёл. Увидимся завтра. — Держись, — сказал Минджун. Конхо вышел в коридор. На втором этаже горел тусклый свет, лампы гудели ровно. Он подошёл к двери 217, постоял секунду, прислушиваясь. Тишина. Только слабый шум воды из душа на этаже. Он толкнул дверь. Сонхён сидел на своей кровати, но не читал. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел в стену. Без книги. Без телефона. Без наушников. Просто сидел и смотрел. В тусклом свете лампы его лицо казалось бледным, почти прозрачным, а тени под глазами — глубже, чем обычно. Конхо замер на пороге. Что-то в этой позе — сжатый, закрытый, будто готовится к удару — заставило его замедлить шаги. Он тихо закрыл дверь, прошёл к своей кровати, сел. Сонхён даже не повернул головы. — Ты чего? — спросил Конхо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Книгу не читаешь? — Не хочется. — Это что-то новое. Сонхён не ответил. Конхо снял кроссовки, бросил их как попало — и сам себя одёрнул. Надо бы поставить аккуратно, чтобы не провоцировать. Но он не стал их переставлять. Пусть смотрит. Тишина затягивалась. Конхо чувствовал её кожей — тяжёлую, липкую, как августовский воздух перед грозой. Он слышал, как за окном гремит гром. Как где-то на этаже хлопнула дверь. Как Сонхён дышит — ровно, но слишком часто. — Слушай, — сказал Конхо, нарушая тишину. — Ты сегодня на ужине почти ничего не ел. Гречка и хлеб. Это всё? — Я не голоден. — Ты никогда не голоден. Я смотрю, ты вообще ешь как птица. Сонхён повернул голову. В его глазах — усталость, но не та, которая бывает после тренировки. Другая. Глубокая, въевшаяся в кости. — Моё питание тебя не касается, — сказал он. — А если ты на тренировке упадёшь в обморок? Мне тогда с кем передачи отрабатывать? — Не упаду. — Откуда такая уверенность? Сонхён ничего не ответил. Отвернулся обратно к стене. Конхо вздохнул. Он не знал, зачем вообще ввязался в этот разговор. Ему не должно было быть дела до того, что ест Сонхён. Но почему-то было. Потому что этот парень сидел сейчас, обхватив колени, и выглядел так, будто его только что выбросили на берег после долгого заплыва — обессиленный, мокрый, одинокий. — Ладно, — сказал Конхо, ложась на кровать. — Не хочешь — не ешь. Твоё дело. Он отвернулся к стене, закрыл глаза. Но не спал. Слушал. Через некоторое время он услышал, как Сонхён встал, прошёл к тумбочке. Шорох — открыл ящик. Что-то достал. Конхо приоткрыл один глаз, незаметно, сквозь ресницы. Сонхён стоял спиной к нему, вынул из ящика маленький пакетик — прозрачный, с несколькими квадратиками шоколада. Конхо не знал, откуда он там взялся. Может, сунул в сумку перед отъездом, может, купил в дороге. Сонхён развернул один квадратик, положил в рот. Жевал медленно, будто не чувствуя вкуса. Потом убрал пакетик обратно, выпил воды из кружки и снова сел на кровать. Конхо быстро закрыл глаза, притворившись спящим. Он слышал, как Сонхён лёг. Как скрипнули пружины. Как тихо, почти беззвучно, тот выдохнул — длинный, дрожащий выдох, похожий на тот, что бывает, когда сдерживаешь слёзы. Конхо лежал неподвижно, боясь пошевелиться. Внутри всё сжалось. Ему хотелось сказать что-то — не «ты чего такой», а что-то другое. Что-то, что он не знал, как произнести. Но он промолчал. Через минуту дыхание Сонхёна выровнялось — он уснул или сделал вид, что уснул. Конхо открыл глаза. В комнате было темно, только тусклый свет из-под двери. Он смотрел в потолок, слушал, как за окном идёт дождь, и думал о том, что этот парень, который его ненавидит, который считает его выскочкой, который не сказал ему ни одного доброго слова, — он просто очень одинок. Так же одинок, как Конхо. И это было страшно. Не потому что Конхо начал его жалеть. А потому что он вдруг понял, что их ненависть — это не просто злость. Это зеркало. В Сонхёне он видел то, что не хотел видеть в себе. Усталость. Одиночество. Страх, что ты недостаточно хорош. Конхо закрыл глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон, где они оба плыли по бесконечной тёмной воде, и никто не мог коснуться бортика.