Неравные

Утро началось с того, что что-то мешало дышать. Конхо открыл глаза и понял, что за ночь сполз с подушки лицом вниз, и нос уткнулся в матрас. Он перевернулся, потянулся к тумбочке за телефоном. Полседьмого. Снаружи было серо — августовское утро встречало их низким небом и мелким дождём, который барабанил по подоконнику. Он полежал ещё минуту, слушая, как капли стучат по жести. В комнате пахло дешёвым стиральным порошком, хлоркой из вентиляции и чем-то ещё — тем особенным запахом, который остаётся после Сонхёна. Чем-то чистым, почти аптечным. Конхо не умел это назвать. Повернул голову. Кровать Сонхёна была пуста, но не застелена. Одеяло смято, подушка вмята, на простыне — тёмное пятно от ещё влажных волос. Значит, ушёл недавно. Конхо уже привык, что Сонхён встаёт раньше. Раньше это бесило — звуки, шаги, щёлканье замка. Теперь — нет. Теперь он ловил себя на том, что прислушивается к этим звукам, и если Сонхён задерживался в душе дольше обычного, внутри начинало расти беспокойство. «С дуба рухнул», — подумал Конхо про себя, но без злости. Он сел, потёр лицо. Сегодня эстафета. Областные. Та самая, ради которой они пахали месяц. Тренер Пак вчера на вечернем повторе сказал: «Завтра не тренировка, завтра бой. Выкладываетесь на сто процентов. Никаких поблажек, никаких „я устал“. Каждая сотая решает, поедете вы на юниорский чемпионат или останетесь дома смотреть по телевизору». Конхо вздохнул. Он помнил тот чемпионат. Два года назад он смотрел его из больничной палаты, когда мама лежала после операции. Тогда он поклялся, что в следующий раз будет там, в воде, а не на трибуне. Он встал, натянул джинсы, футболку. Вышел в коридор. В общей умывалке было пусто — все уже разбрелись кто в столовую, кто в бассейн. Конхо сунул голову под кран, прополоскал лицо, почистил зубы. В зеркале — парень с тёмными кругами под глазами, с взлохмаченными волосами, но взгляд живой. Сегодня он должен был доказать, что место в сборной ему досталось не за улыбку. «Докажу», — сказал он своему отражению. — «Обязательно докажу». --- Столовая гудела. Команда «Тэхана» заняла два длинных стола. Кто-то пил кофе, кто-то клевал носом в тарелку с рисом, кто-то судорожно листал ленту в телефоне — перед стартом все нервничали по-своему. Конхо взял поднос, наложил риса, супа, яичницу, огляделся. Минджун махнул рукой с третьего ряда, Чанхо что-то жевал и одновременно спорил с Джихуном о вчерашнем футбольном матче. Но Конхо заметил в углу Сонхёна. Тот сидел один, у окна, с чашкой зелёного чая и книгой на коленях. На подносе перед ним — пустая тарелка. Он не ел. Конхо колебался секунду. Раньше он бы не задумываясь сел к Минджуну, чтобы посмеяться над чем-нибудь и сбросить напряжение. Но сегодня его тянуло туда, к окну. К этому молчаливому парню, который вчера ночью не мог дышать, а сегодня уже стоял в воде на рассвете. Он направился к нему. Сонхён поднял голову, когда тень упала на стол, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление, смешанное с… чем-то ещё. Он быстро опустил взгляд на книгу, но Конхо заметил, как дрогнули его пальцы на чашке. — Свободно? — спросил Конхо, хотя свободных мест за столом было полно. — Садись, — ответил Сонхён, не поднимая головы. Конхо сел напротив. Положил поднос, взял палочки. Некоторое время они молчали. Сонхён перелистнул страницу, хотя Конхо был уверен, что тот не читает — слишком быстро, слишком нервно. — Ты не ешь, — сказал Конхо, кивая на пустую тарелку перед Сонхёном. — Не хочется. — Опять? — Перед эстафетой не хочу. Переволнуюсь, и всё вылетит обратно. Конхо усмехнулся. Он представил, как Сонхён, этот каменный парень, бежит в туалет перед стартом, и почему-то это было смешно и трогательно одновременно. — Ты? Переволнуешься? — спросил он. — Я думал, ты вообще не умеешь бояться. — Все умеют бояться, — Сонхён наконец поднял голову. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд — ясный, твёрдый. — Я тоже. Просто не показываю. — А мне показываешь? Сонхён замер. Посмотрел на Конхо долгим, изучающим взглядом. Внутри Конхо что-то ёкнуло — он вдруг понял, что сказал лишнее. Что они ещё не на той стадии, чтобы задавать такие вопросы. Что между ними всё ещё висит невысказанное. — Ты сам напросился, — тихо сказал Сонхён. — Ты сидел со мной на полу посреди ночи. Ты видел меня… таким. Другие не видят. — И поэтому я особенный? — Конхо криво усмехнулся, пряча смущение. — Поэтому ты тот, кому я могу не врать, — ответил Сонхён, и в его голосе не было ни капли игры. Конхо не нашёлся, что сказать. Он ткнул палочками в рис, положил в рот, прожевал. Еда не лезла в горло — не потому, что он волновался перед эстафетой, а потому, что слова Сонхёна застряли где-то под рёбрами. «Тот, кому я могу не врать». Это было больше, чем «ты мне не противен». Это было доверие. — Плечо как? — спросил он, чтобы сменить тему. — Нормально. Гель помог. Я вчера перед сном ещё помассировал. — Осторожнее. — Не учи. Конхо усмехнулся. Вот это — привычно. Огрызаются, но без злости. Как кошки, которые шипят друг на друга, но уже устроились на одном диване. — Слушай, — сказал Конхо, отставляя палочки. — Я хотел спросить… — Что? — Ты вчера сказал, что злишься на меня из-за отбора. Что я здесь, а ты… ну, в смысле, что я забрал твоё место. Ты до сих пор так думаешь? Сонхён отложил книгу. Некоторое время смотрел в окно, где за мокрым стеклом плыл серый Чхунджу. — Не знаю, — наконец сказал он. — Иногда думаю. Иногда — нет. Мне не нравится, что ты получил место, а я нет. Но я не знаю, злюсь ли на тебя. Может, злюсь на систему. На тренера. На себя. — На себя — за что? — За то, что не умею улыбаться, как ты. Не умею быть душой команды. Я просто плыву. А этого мало. Конхо смотрел на него. На отражение в окне — бледное, почти прозрачное. — Ты не должен быть душой команды, — сказал Конхо. — Ты — её сердце. Без тебя мы бы проиграли на сборах уже три раза. — Ты преувеличиваешь. — Нет. — Конхо покачал головой. — Я серьёзно. Ты не умеешь улыбаться, зато умеешь вытаскивать. Это важнее. Сонхён повернул голову. Посмотрел на Конхо — долго, внимательно. Потом уголки его губ дрогнули — чуть-чуть, едва заметно. Это не было улыбкой, но было близко к ней. — Ладно, — сказал он. — Плыви сегодня хорошо. А я сделаю свою работу. — Договорились. Они доели молча. Когда Конхо встал, чтобы убрать поднос, Сонхён окликнул его: — Конхо. — М? — Джиён будет провоцировать. Ты знаешь. Он уже вчера всех достал. Не ведись. — С чего ты взял, что я поведусь? — Потому что он умный и знает, на что нажимать. Конхо хотел огрызнуться, но не стал. Потому что Сонхён был прав. Он был чертовски прав. — Ладно, — сказал Конхо. — Постараюсь. — Не старайся. Сделай. Сонхён снова уткнулся в книгу. Конхо пошёл к выходу, но на полпути обернулся. Сонхён не поднял головы, но Конхо заметил, как он чуть склонил её набок — слушал шаги. Это было странно и приятно. «Сегодня главный день», — подумал Конхо. — «Не подведи». --- Бассейн к девяти утра был полон. Трибуны заполнились зрителями — родители, тренеры из других клубов, какие-то чиновники в строгих костюмах. Запах хлорки смешивался с запахом разогретого пластика и чужих духов. Конхо не любил, когда на него смотрят, но сегодня было не до этого. Сегодня он был частью механизма. Он переоделся в раздевалке, натянул гидрофутболку — ткань холодная, липнет к телу. Плавки, шапочка, очки. Всё как обычно, но пальцы дрожали. Он сжал их в кулаки, подышал. Выходя в коридор, столкнулся с Минджуном. Тот был уже в форме, с очками на лбу, жевал энергетический батончик. — Ну что, боец? — спросил Минджун. — Готов? — Готов, — ответил Конхо, хотя внутри всё сжалось. — Сонхён уже в воде. Разминается на четвёртом. Сказал, чтобы ты не дёргался. — А я и не дёргаюсь. — Дёргаешься. Я вижу. Конхо отмахнулся и пошёл к чаше. Вода в бассейне была гладкой — её только что успокоили после разминки младших групп. Лампы дневного света отражались в ней белыми полосами. Конхо подошёл к третьему этапу — своему. Сегодня он плыл спину, сто метров. Потом его касание — прыжок Сонхёна. Всё решится на последних двадцати метрах его этапа и на передаче. Он опустил ноги в воду — холодная, как всегда. По телу пробежала дрожь, но не от температуры. Он смотрел на четвёртый этап, где Сонхён уже стоял в воде, делал наклоны, разминал правое плечо. Тот не смотрел в его сторону, и это было правильно. У каждого своя работа. — Ан Конхо! — раздался голос сбоку. Конхо обернулся. Пэк Джиён стоял в трёх метрах, в синей шапочке с логотипом «Синхана», с очками в руке. Улыбался. Конхо знал эту улыбку — она не предвещала ничего хорошего. — Пришёл проигрывать? — спросил Джиён, подходя ближе. — Пришёл побеждать, — ответил Конхо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Зря надеешься. Сегодня я быстрее. Я вчера сто метров за пятьдесят три проплыл на тренировке. — Поздравляю. — А ты? — Джиён склонил голову набок. — Ты свой этап вообще тянешь? Или тебя поставили только потому, что ты улыбаешься спонсорам? Конхо сжал челюсть. В груди закипало. Он знал, что Джиён провоцирует, знал, что нельзя вестись, но слово «улыбаешься» ударило точно в больное место. Потому что сам Конхо иногда думал об этом по ночам. — Моя улыбка тебя не касается, — сказал он. — Плыви свою дорожку, я свою. — Ты знаешь, — Джиён понизил голос, делая шаг вперёд, — твой дружок Сонхён на четвёртом этапе. Передавать ему будешь. Как думаешь, он успеет? Плечо у него вроде болит. Я слышал, он на тренировке еле руку поднимал. Ты его угробишь своей передачей, если не дотянешь. Или если дотянешь, но он не поймёт. Конхо почувствовал, как кровь прилила к лицу. — Заткнись, — прошипел он. — Ты ничего не знаешь о его плече. — А ты знаешь? — Джиён усмехнулся. — Ты же с ним в одной комнате. Ты, наверное, и массаж ему делаешь, и сопли вытираешь. Какие вы нежные стали. А раньше ненавидели друг друга. Что случилось? Увидел в нём человека? Конхо сделал шаг вперёд. Кулаки сжались сами собой. В голове зашумело — от злости, от бессилия, от того, что Джиён попал в точку. Да, он увидел в Сонхёне человека. Да, он делал ему массаж. Да, они больше не враги. И что с того? — Драться будешь? — Джиён не отступил. — Давай. Дисквалификация — и вы без третьего этапа. Хочешь подвести команду? Конхо замер. Дисквалификация. Команда. Тренер Пак. Сонхён. Он разжал кулак. Сделал шаг назад. — Умный мальчик, — усмехнулся Джиён. — Ладно, увидим на воде. Только не утони, когда будешь передачу делать. Он отошёл к своей дорожке. Конхо остался стоять, глядя ему в спину. Дрожь прошла по рукам — от ненависти, от бессилия. «Не ведись», — сказал Сонхён в столовой. — «Сделай». Конхо закрыл глаза, глубоко вдохнул. Открыл. Он пошёл к старту. Сонхён стоял у четвёртого этапа, когда Конхо подошёл к нему. Только что закончилась разминка, вода ещё ходила ходуном. Сонхён снял очки, протёр их, надел снова. Увидел Конхо — и его лицо, которое секунду назад было сосредоточенным, напряглось ещё больше. — Что с тобой? — спросил Сонхён. — Ты белый как мел. — Джиён подходил, — сказал Конхо. — Провоцировал. Про тебя говорил. Про плечо. Про то, что я тебя угроблю передачей. Сонхён вздохнул. Не удивился, не рассердился — просто вздохнул устало, как человек, который ждал этого. — Я же говорил. Не ведись. — Я и не ведусь. — А выглядишь так, будто сейчас в него вцепишься. Конхо промолчал. Внутри всё ещё кипело, но он пытался унять эту дрожь. Сонхён смотрел на него — пристально, изучающе. — Слушай, — сказал Конхо, и голос его дрогнул. — А если он прав? Если я правда не дотяну? Если я передам так, что ты не поймёшь? У тебя плечо болит. Ты сам сказал, что боишься подвести. Сонхён замер. Его лицо, которое секунду назад было просто уставшим, стало каменным. — Ты сейчас серьёзно? — спросил он тихо. — Я просто… — Что — просто? — Голос Сонхёна стал ледяным. — Ты пришёл ко мне за пять минут до старта, чтобы ныть? Чтобы я сказал «нет, ты хороший, ты справишься»? Я тут своё больное плечо разминаю. Я маме молюсь, чтобы не облажаться. Я жду твоей передачи. А ты мне говоришь «а вдруг я не дотяну»? Конхо открыл рот, но Сонхён не дал ему вставить слово. — Ты знаешь, сколько я тренировал этот чёртов кроль? Сколько раз я вставал в пять утра, пока ты спал, и плавал, пока руки не отваливались? Я здесь не для того, чтобы утешать твоё эго. Я здесь, чтобы плыть. И если ты передашь плохо — я всё равно вытащу. Понял? — Понял, — выдавил Конхо. — Не понял. Ты сейчас сомневаешься. Я вижу. Посмотри на меня. Конхо поднял глаза. Сонхён стоял в полуметре, мокрый, бледный, с горящими глазами. Но в его взгляде не было ненависти — была ярость пополам с обидой. — Я тебе вчера сказал, что если бы ты ушёл той ночью, я бы сдох, — сказал Сонхён. — Я тебе доверил то, что никто не знает. Я разрешил тебе трогать меня, сидеть рядом. Ты для меня стал… — он запнулся, сжал челюсть. — Неважно. А ты в первый же стрессовый момент берёшь и плюёшь на всё это. Ты говоришь «а вдруг я хуже». Ты не хуже. Ты просто трус. Трус, который боится проиграть и поэтому придумывает себе оправдания заранее. Конхо почувствовал, как эти слова врезаются в грудь, как удары. Не физические — хуже. Он никогда не слышал от Сонхёна столько правды. — Я не… — Замолчи, — Сонхён отвернулся, посмотрел на воду. — Просто иди в воду и делай своё дело. Не ной. Передай так, как учили. А я сделаю свою работу. И если ты сейчас не возьмёшь себя в руки — я лично после эстафеты тебя ударю. Правой рукой, даже если будет болеть. Конхо сглотнул. Кивнул. — Иди, — сказал Сонхён уже тише. — И не смей облажаться. Понял? — Понял. Конхо развернулся и пошёл к своему этапу. Ноги были ватными, в голове гудело, но в груди вдруг появилась странная, тяжёлая ясность. Сонхён был прав. Он был трусом. Он пришёл к нему с сомнениями, чтобы сбросить свой груз на чужие плечи. Не в первый раз. «Больше не буду», — пообещал он себе. — «Никогда». Он встал на тумбу. Рядом, на соседней дорожке, Пэк Джиён стоял в такой же позе — согнувшись, готовый к прыжку. Конхо не смотрел на него. Он смотрел на воду. И думал о Сонхёне. --- Первый этап — брасс. Пловец из «Синхана» ушёл вперёд, Джихун отставал на три десятых. Второй этап — баттерфляй. Чанхо сократил отставание до одной десятой. Конхо стоял на тумбе. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы дрожали. Он глубоко вдохнул, выдохнул. — На старт! — скомандовал судья. Он согнулся, взялся за край тумбы. Краем глаза увидел, как Джиён делает то же самое. — Внимание! Свисток. Конхо оттолкнулся и ушёл под воду. Он вынырнул, сделал первый гребок. Вода обожгла лицо, уши заложило. Плечи работали широко, мощно — не зло, а ритмично, как учили. Гребок, гребок, дыхание через три. Он не смотрел на Джиёна. Он смотрел на полосу на дне бассейна, которая вела к финишу. На пятидесяти метрах он поравнялся с Джиёном. Тот был справа — синяя шапочка мелькала в поле зрения. Конхо прибавил. Лёгкие горели, но он не сбавлял. На семидесяти метрах Джиён предпринял рывок — ушёл вперёд на полкорпуса. Конхо почувствовал, как внутри поднимается паника. «Тебя обгоняют. Ты проигрываешь. Ты подведёшь Сонхёна». Он зажмурился на секунду, а когда открыл глаза, увидел четвёртый этап. Там стоял Сонхён — согнувшись, готовый к прыжку. Конхо не видел его лица, но знал, что тот смотрит на него. Ждёт. Доверяет. «Не смей облажаться». Конхо включил спурт — последние двадцать метров, когда уже нет сил, когда руки наливаются свинцом, а ноги деревенеют. Он плыл не думая, не чувствуя — просто молотил руками, как заведённый. В голове была только одна мысль: «Коснуться. Хорошо коснуться». Он достал до бортика пальцами на десятую долю секунды позже Джиёна. И в тот же миг, выдохнув, оттолкнулся от стенки — не глядя, не думая, просто сделал касание так, как отрабатывали сотни раз. Точно, ровно, без задержки. Сонхён прыгнул. Конхо вылез, снял очки, тяжело дыша. Смотрел, как Сонхён плывёт. Ровно. Мощно. Как машина. Даже с больным плечом он плыл быстрее всех. На полсотне метров он дышал на два гребка — Конхо знал, что это значит: «я выкладываюсь на полную». На стометровке он почти поравнялся с пловцом из «Синхана». Последние двадцать метров — Сонхён включил спурт, и Конхо видел, как работает его правая рука, как мышцы напрягаются под кожей, как лицо искажается от боли, но он не сбавляет. Он коснулся бортика первым. На ноль целых две десятых. Победа. Конхо выдохнул так, будто не дышал всю эстафету. Сонхён вылез из воды, прижимая правую руку к груди. Лицо было белым, губы сжаты, но он кивнул в сторону Конхо — коротко, едва заметно. И пошёл к раздевалке. Пэк Джиён смотрел на Конхо с ненавистью, но ничего не сказал. Сплюнул в воду и ушёл. Церемония награждения затянулась. Кубки, грамоты, рукопожатия. Тренер Пак хлопал их по спинам, что-то говорил про отличную передачу и про командный дух. Конхо кивал, улыбался, жал руки — но сам смотрел в сторону, где стоял Сонхён. Тот принял медаль, пожал руку чиновнику и сразу отошёл в угол, к стене. Он не разговаривал ни с кем. Не улыбался. Просто стоял, держа правую руку прижатой к груди, и смотрел в пол. Конхо попытался подойти к нему после того, как фотографы закончили снимать команду. — Сонхён, — окликнул он. Тот поднял голову. Взгляд — усталый, но не злой. Скорее — пустой. — Что? — Ты на меня злишься? — Не сейчас, Конхо. Он развернулся и пошёл к выходу. Конхо остался стоять, сжимая в руке медаль. Минджун подошёл сзади, положил руку на плечо. — Что у вас случилось? — Я был мудаком. Сказал ему перед стартом, что сомневаюсь в себе. Что, может, я хуже него. Он разозлился. Минджун вздохнул. — Ну, ты и идиот. — Знаю. — Иди и мирись. — Он не хочет. — Захочет. Ты же его сосед. Не уйдёт же он из комнаты. Конхо кивнул. Убрал медаль в карман и пошёл в раздевалку. Сонхёна в комнате не было. Конхо зашёл, сел на свою кровать. Прошёл час. Другой. Он смотрел в окно, как темнеет небо, как зажигаются фонари на парковке. Внутри всё ныло — не плечо, не спина, а что-то другое. Он подумал: «А что, если Сонхён не вернётся? Если он попросит тренера переселить его? Если он решит, что я не стою того доверия, которое он мне дал?» От этих мыслей становилось тошно. Ближе к десяти он вышел в коридор. Решил поискать. Заглянул в столовую — пусто. В холл — несколько парней играли в карты, но Сонхёна среди них не было. Тогда он вспомнил про крышу. --- На четвёртый этаж вела узкая железная лестница. Конхо поднялся, толкнул дверь. Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, влажный, пахнущий дождём. Небо было тёмным, без звёзд, только где-то далеко светились огни города. Сонхён сидел на бетонном парапете, свесив ноги вниз, и смотрел в темноту. На плече — чёрная толстовка, поверх которой была накинута куртка. Медаль он так и не снял — она поблёскивала на груди при свете фонаря. Конхо подошёл, не спрашивая разрешения, сел рядом. Сонхён не отодвинулся. — Ты чего? — спросил Конхо. — Воздухом дышу. — Не ври. Ты прячешься. Сонхён повернул голову. В темноте его лицо казалось ещё бледнее, тени под глазами — глубже. Но взгляд был живым. — Да, прячусь, — сказал он. — От тебя. — Зачем? — Потому что ты меня бесишь. Ты пришёл перед стартом, загрузил меня своим дерьмом, заставил злиться, а потом проплыл отлично и передал идеально. И я не знаю, как к тебе теперь относиться. — Как к партнёру, — сказал Конхо. — Как к тому, кто облажался морально, но сделал свою работу. — Ты сделал свою работу. А морально облажался. Да. Конхо помолчал. Ветер шевелил волосы, бросал в лицо мелкие капли дождя. — Помнишь, я вчера сказал, что если начнётся паника — просто скажи «эй»? — спросил Конхо. — Помню. — Эй. Сонхён посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, растерянность. — У меня нет паники, — сказал он. — Я знаю. Но я хочу тебе сказать, что я был неправ. Ты был прав, когда назвал меня трусом. Я пришёл к тебе, чтобы ты меня успокоил. Это эгоизм. И я больше так не буду. — Откуда ты знаешь, что не будешь? — Потому что я обещаю. — Конхо смотрел прямо в глаза Сонхёну. — Обещаю, что больше никогда не приду к тебе со своими сомнениями перед стартом. Ты мой партнёр. Я должен быть твоей опорой, а не наоборот. Сонхён слушал. Молчал долго — так долго, что Конхо начал думать, не ушёл ли тот в себя. — Ладно, — наконец сказал Сонхён. — Один шанс. Последний. — Не подведу. — Если подведёшь — я сам тебя утоплю в бассейне. Конхо усмехнулся. — Договорились. Они сидели на крыше, пока дождь не усилился и не пришлось уйти. Сонхён встал первым, потянулся — правое плечо хрустнуло, он поморщился. — Помассировать? — спросил Конхо. — Не надо. Сам сделаю. — Не упрямься.