Неравные

Возвращение в Сеул оказалось странным. Конхо думал, что после пяти дней в Чхунджу он выдохнет, как только автобус въедет в знакомые улицы. Что напряжение, которое копилось всё это время — эстафета, Сонхён, та ночь на полу, — отпустит, когда он переступит порог родного дома. Что он сможет просто лечь на свою кровать, закрыть глаза и забыть, как пахнет чужая кожа под пальцами. Как звучит чужой голос в темноте. Но не отпустило. Автобус остановился на парковке у «Тэхана» в начале двенадцатого. Августовское солнце висело над бетонными коробками, воздух дрожал от жары, и Конхо вдруг понял, что не хочет, чтобы эта поездка заканчивалась. Потому что там, в Чхунджу, у него был Сонхён рядом. В одной комнате. В трёх метрах. А здесь — пустота. Он вылез из автобуса последним, перекинул сумку через плечо. Ребята из команды уже разбредались: кто-то ловил такси, кто-то шёл к автобусной остановке, кто-то обнимался с родителями. Конхо огляделся в поисках тёмной макушки, чёрной толстовки, кулона-волны. Сонхён стоял у края парковки, и рядом с ним был Юнхо. Конхо замер, как вкопанный. Он знал про Юнхо — Сонхён упоминал его в разговорах, коротко, неохотно. «Юнхо сказал», «Юнхо думает», «Юнхо — друг». Но видеть их вместе было по-другому. Юнхо стоял вполоборота к Сонхёну, обнимал его за плечи — именно за правое, больное — и что-то говорил. Сонхён слушал, кивал, и на его лице была улыбка. Не та дежурная улыбка, которую он иногда выдавливал из себя на церемониях награждения, когда надо было выглядеть довольным. Настоящая. Тёплая. Почти домашняя. Глаза сузились в лучики морщин, уголки губ поднялись. Сонхён улыбался так, будто Юнхо был ему не просто другом, а чем-то большим. Конхо почувствовал, как что-то кольнуло под рёбрами. Не боль — так, неприятный укол. Как будто у тебя было что-то важное, а потом это взяли и отдали другому. Как будто ты стоял у окна и смотрел на праздник, на который тебя не позвали. «Успокойся, — сказал он себе. — Это его друг. У него есть право на друзей. У тебя самого есть Минджун». Но Минджун никогда не обнимал его так. И Конхо никогда не улыбался Минджуну как Сонхён — этому Юнхо. — Конхо! — крикнул Юнхо, заметив его. — Поздравляю с победой! Конхо подошёл. Пожал протянутую руку, улыбнулся — той самой улыбкой, которой улыбался всем, когда было не до смеха. Отточенной. Бездушной. — Спасибо. — Сонхён сказал, ты отлично проплыл. Передача — ноль одна. — Старался. Сонхён стоял рядом, молчал. Конхо заметил, что он прячет правую руку в карман толстовки — плечо всё ещё болело. В глазах — усталость, но когда их взгляды встретились, что-то мелькнуло. Конхо не успел понять, что. Может, облегчение. Может, сожаление. — Ладно, — сказал Юнхо, — мы пойдём. Сонхён, завтра заеду, поможешь мне с переездом? — Да, — кивнул Сонхён. — Отлично! Конхо, приятно было познакомиться. Ещё увидимся. Они ушли. Сонхён не оглянулся. Даже головы не повернул. Просто шагал рядом с Юнхо, чуть прихрамывая из-за плеча, и что-то говорил — Конхо видел, как двигаются его губы. «Поможешь с переездом». Значит, они настолько близки, что Сонхён, который никого не подпускает, идёт помогать перевозить мебель. Конхо стоял, сжимая лямку сумки. Внутри всё кипело. Ему хотелось окликнуть Сонхёна, сказать что-то. Но он не сказал. Потому что не имел права. Потому что они — не он и Юнхо. Он пошёл на автобусную остановку, натянул наушники, включил музыку на полную громкость. Басы били по барабанным перепонкам, гитары визжали. Но даже сквозь этот шум пробивалась мысль, липкая, навязчивая: «Ты по нему скучаешь. Скучаешь по парню, который ещё месяц назад был твоим врагом. Который смотрел на тебя так, будто ты грязь на его любимых кроссовках. А теперь ты скучаешь». И не знал, что с этим делать. Дома мать встретила его объятиями, поцелуем в щёку и полным холодильником. Пахло её духами, жареным луком и чем-то ещё — домом, безопасностью. Конхо вдохнул этот запах полной грудью и почувствовал, как напряжение чуть отпустило. Но не до конца. Как тугая пружина внутри сжалась, но не разжалась. — Ты похудел, — сказала мать, осматривая его с ног до головы. — Бледный какой-то. Плохо кормили? — Нормально кормили, мам. — Пяти дней не прошло, а ты уже как с креста снятый. — Она провела ладонью по его щеке. — Глаза грустные. Что случилось? — Ничего. Я просто устал. — Ложись спать тогда. Отдохни. Конхо улыбнулся, чмокнул её в щёку и ушёл в свою комнату. Лёг на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. На свою любимую трещину, которая тянулась от люстры к углу. Молния, которая никуда не ведёт. Он смотрел на эту трещину тысячи раз — перед важными стартами, после проигрышей, в бессонные ночи, когда мама была в больнице. Но раньше он думал о тренировках, о секундах, о соперниках. Никогда — о Сонхёне. А теперь Сонхён был везде. В запахе хлорки, который въелся в его сумку и не выветривался уже второй час. В геле для массажа, который остался на тумбочке — он забыл его в Чхунджу, и Конхо тогда всё равно сунул бутылёк в рюкзак за секунду до выхода. Зачем? На память? Он не знал. В пустоте, которая образовалась в комнате, когда некому сказать «спокойной ночи». Не потому, что они говорили это каждый вечер — иногда не говорили. А потому, что сама возможность была. Конхо закрыл глаза и увидел его. Сидит на кровати в той комнате 217, обхватив колени руками, смотрит в стену. Говорит: «Я не знаю, как к тебе теперь относиться». А потом: «Если бы ты тогда ушёл, я бы, наверное, сдох». — Относись как к человеку, — прошептал Конхо в пустоту. — Просто относись. Он повернулся на бок и уставился в стену. На старые обои в цветочек, которые мать клеила, когда он был в пятом классе. Сейчас эти цветы казались ему чужими — как будто он вернулся не домой, а в чужую квартиру. Мысли потекли медленно, вязко. Он вспомнил, как Сонхён массировал его спину перед отъездом. (Конхо, тогда на эстафете чуть потянул спину на повороте) Тепло чужих пальцев на голой коже, чужое дыхание на затылке. Тогда он просто лежал и думал «нормально, массаж, чего такого». А сейчас, лёжа в своей комнате, он понял, что это было неправильно. Не в том смысле, что неправильно — а в том, что это было слишком лично для двух парней, которые ещё недавно ненавидели друг друга. Слишком близко. Слишком доверительно. «А ты хотел бы, чтобы это повторилось?» — спросил он себя. И не нашёл ответа. Но где-то глубоко, в том месте, куда он старался не заглядывать, что-то шевельнулось. Тихо. Осторожно. Как мышь в темноте. Он заснул только под утро, когда за окном начало светлеть. И ему снилось, что они с Сонхёном стоят на старте эстафеты, но не в бассейне, а посреди огромного пустого поля, и вода вокруг них — тёплая, живая, прозрачная. И Сонхён касается его руки не для передачи, а просто так. Пальцами. Легко. И Конхо просыпается с колотящимся сердцем и не понимает, почему. --- Тренировки в «Тэхане» возобновились через два дня. Конхо пришёл в бассейн к шести утра, как обычно. Он переоделся, натянул шапочку, очки, вышел к воде. Она была гладкой, как зеркало. Лампы дневного света отражались в ней белыми полосами. Сонхён уже был в воде. Конхо увидел его сразу — четвёртая дорожка, тёмная макушка, мерный ритм гребков. Он плавал кролем, отгонял накопившееся за выходные напряжение. Конхо заметил, что он щадит правое плечо — гребки левой рукой глубже, правой мельче. Но плыл ровно, без плеска, как всегда. Конхо встал на третью дорожку, начал разминку. Не смотрел в сторону Сонхёна. Старался. Но это было невозможно. Тело помнило близость, которая возникла на сборах. Пальцы помнили чужую кожу — там, в комнате, когда он массировал плечо, и в той ночи, когда он прижимал ладонь Сонхёна к своей груди. Глаза искали тёмную макушку, длинные пальцы, кулон-волну. Конхо плыл, делал гребки, считал до ста, но мысли всё равно возвращались к четвёртой дорожке. Он злился на себя за это. «Что с тобой? — спрашивал он мысленно. — Ты что, привязался к нему? К этому каменному истукану, который даже спасибо говорит так, будто зубы выдирает? Ты серьёзно?» Но сердце не слушалось. После разминки тренер Пак дал задание: интервалы на спине. Конхо отрабатывал свою коронку, чувствуя, как плечи работают широко, мощно. Краем глаза следил за соседней дорожкой. Сонхён плыл кроль — своим коронным стилем. Идеальная техника. Даже с больным плечом он выглядел так, будто родился в воде. Каждый гребок — как по линейке. Дыхание — как у машины. Конхо засмотрелся и чуть не сбил ритм. Когда тренировка закончилась, Конхо вылез, взял полотенце. Сонхён тоже вылез — чуть впереди, снял очки, вытер лицо. Их взгляды встретились на секунду. Конхо кивнул. Сонхён кивнул в ответ. Без улыбки, без слов — просто так, ритуально. — Плечо как? — спросил Конхо, потому что нужно было что-то сказать. Потому что если бы он промолчал, Сонхён ушёл бы, и они снова не поговорили бы ни о чём важном. — Лучше, — ответил Сонхён. — Врач сказал, ещё неделя массажа, и можно нагружать. — Если надо — помогу. Сонхён посмотрел на него. Взгляд — спокойный, ровный. Но Конхо почему-то стало не по себе. Слишком внимательно смотрит. Слишком долго. — Спасибо. Но я уже записался к массажисту в клубе. — А, — Конхо кивнул. — Ну, как знаешь. Внутри опять кольнуло. Не ревность — нет, глупо ревновать к массажисту. Просто… обидно. Что Сонхён не просит его больше. Что они снова стали просто соседями по дорожкам. Что та близость, которая была в Чхунджу — ночные разговоры, прикосновения, доверие, — осталась там, в комнате 217. Как будто её и не было. Как будто Конхо всё приснилось. Он пошёл в душ. Вода была горячей, пар застилал глаза. Он стоял под струёй, глядя на кафельную плитку, и думал: «Чего ты хочешь? Чтобы он снова попросил массаж? Чтобы он смотрел на тебя так, как смотрел на крыше — испуганно и благодарно одновременно? Чтобы сказал что-то, что перевернёт всё?» Он не знал ответа. И это бесило больше всего. Через несколько дней Конхо заметил, что Сонхён после тренировок не уходит сразу. Раньше он исчезал — быстрее всех переодевался и вылетал из раздевалки, даже не попрощавшись. Теперь задерживался. Сидел на скамейке, смотрел в телефон и иногда — иногда! — улыбался. Конхо замечал это краем глаза, когда выходил из душа. Сначала не придал значения. Потом стал придавать. Однажды он не выдержал. — Ты чего такой радостный? — спросил Конхо, садясь рядом. Сонхён поднял голову, убрал телефон. — Юнхо прислал фото своего кота. — У него кот? — Да. Толстый рыжий. Смешной. Сонхён показал экран. На фото был огромный котище, который спал на спине, задрав лапы кверху. Конхо хмыкнул — правда смешной. — Прикольный, — сказал он. — Вы давно дружите? — С детства. Сопли в садике вытирали друг другу. — И ты ему переезжаешь помогать? — Да. Он квартиру снял, недалеко от бассейна. Удобно. Сонхён снова уткнулся в телефон. Конхо сидел рядом, смотрел на его профиль — острый нос, чёткая линия челюсти, кулон на шее. Хотел спросить ещё что-то, но слова застревали. Он чувствовал себя дураком. — Странный ты, Конхо, — вдруг сказал Сонхён, не поднимая головы. — В каком смысле? — Расспрашиваешь тут про Юнхо. Как будто ревнуешь. Конхо дёрнулся, как от удара. Слова попали точно в цель — в то самое место, где он прятал от себя правду. — С чего ты взял? Я просто спросил. — Ладно, — Сонхён пожал плечами. Убрал телефон в карман, встал. — Извини, показалось. Он ушёл в раздевалку. Конхо остался сидеть, сжимая полотенце в кулаке. Лицо горело. Он знал, что Сонхён не издевался — он просто констатировал факт. Но этот факт был как нож. Потому что Конхо не хотел признаваться себе в том, что это правда. «Ревнуешь». Слово повисло в воздухе. Конхо закрыл глаза. Он ревнует Сонхёна к Юнхо. К его старому другу, который обнимает его за плечи и получает улыбки, которых Конхо не видал никогда. Который может просто прийти и сказать «помоги с переездом», и Сонхён соглашается, не раздумывая. Это глупо. Это по-детски. Это — детский сад, как сказал бы Сонхён. Но это было правдой. И от этой правды становилось тошно. На следующей тренировке Конхо старался не смотреть на Сонхёна. Плыл, делал задания, разговаривал с Минджуном. Смеялся над его шутками, даже когда было не смешно. Но когда тренер Пак поставил их в пару на отработку передач — через три дня была ещё одна эстафета с клубом из соседнего района, и нужно было набить руку, — пришлось взаимодействовать. И всё пошло наперекосяк. Конхо злился. Не на Сонхёна — на себя. На то, что не может сосредоточиться. На то, что каждое движение Сонхёна выбивало его из колеи. На то, что он смотрит на его руки — длинные пальцы, ровные ногти — и думает о том, как эти руки касались его спины в Чхунджу. — Конхо, касание мягче, — сказал Сонхён, когда они вынырнули после третьего захода. Голос ровный, без эмоций. — Ты бьёшь по бортику, как дятел. — А ты прыгаешь раньше, чем я коснулся. — Потому что ты коснулся не так, как отрабатывали. Ты задержал руку на доли секунды. — Ничего я не задерживал. — Конхо, — Сонхён снял очки. Посмотрел прямо в глаза — холодно, требовательно. — Ты злишься на меня. За что? — Не злюсь. — Злишься. Я же вижу. Ты плаваешь агрессивно, хлещешь воду, сбиваешь ритм. Ты не на чемпионате, ты на тренировке. Соберись. Конхо сжал челюсть до скрежета. Сонхён был прав, чёрт возьми. Он злился — на себя, на дурацкую ревность, на то, что не может это контролировать. На то, что Сонхён видит его насквозь. — Делай свою работу, — бросил Конхо. — Критику оставь при себе. Сонхён надел очки, отвернулся. Больше он не сказал ни слова за всю тренировку. Они отработали передачи молча — только касания, прыжки, всплески воды. Ни «спасибо», ни «нормально», ни «ещё раз». После занятий Конхо хотел подойти, извиниться, объяснить. Но когда вышел из душа, Сонхён уже сидел на скамейке с Юнхо. Они о чём-то говорили — Юнхо жестикулировал, Сонхён слушал, кивал. И улыбался. Опять улыбался — той самой тёплой улыбкой, которую Конхо не получал никогда. Конхо замер в дверях раздевалки, сжимая полотенце. Минджун подошёл сзади, хлопнул по плечу. — Ты чего на них уставился? — спросил он, жуя батончик. — Ничего. — Слушай, Конхо. Я не лезу в твои дела, но… ты слишком много смотришь на Сонхёна. — Потому что он мой партнёр по эстафете. — Ага. И поэтому ты сжимаешь кулаки, когда он с Юнхо разговаривает? Конхо разжал кулак, который и сам не заметил, как сжал. Пальцы затекли. — Не твоё дело, — сказал он и пошёл к выходу. Ему хотелось разбить что-нибудь. Или просто уйти и не возвращаться. Но он вернулся. Потому что завтра снова тренировка. И Сонхён снова будет на четвёртой дорожке. И Конхо снова будет смотреть на него и не понимать, что с ним происходит. В пятницу Конхо услышал их разговор. Он зашёл в туалет, расположенный в конце коридора, рядом с автоматом с водой. Дверь была старой, щелястой, и голоса долетали отчётливо. Сонхён и Юнхо стояли у автомата — Конхо узнал их по голосам, не выглядывая. Он не хотел подслушивать. Честно. Но ноги приросли к полу. — …он нормальный парень, — говорил Сонхён. — Просто иногда странный. — В каком смысле? — спросил Юнхо. — Ну, когда ты пришёл, он начал вести себя иначе. Будто ревнует. Я сначала не понял, а потом дошло. Юнхо засмеялся — громко, открыто. — Может, ты ему нравишься? Сердце Конхо пропустило удар. Он замер, боясь дышать. Пальцы, сжимавшие край раковины, побелели. — Не смешно, — отрезал Сонхён. Голос его стал жёстче, почти злым. — Он просто привык, что я был с ним, а тут появился кто-то ещё. Детский сад. — Ладно, не злись. Приходи завтра, поможешь со шкафом. Он тяжёлый, я один не справлюсь. — Приду. Они ушли. Конхо стоял в кабинке, прижавшись спиной к холодной стене. Дыхание было частым, поверхностным — как тогда у Сонхёна в Чхунджу, только сейчас паниковал он. «Детский сад». Вот как это называется. То, что он чувствует — эту липкую, тяжёлую ревность, это желание быть единственным, это сжатие в груди при виде чужой улыбки, — для Сонхёна просто глупость. То, от чего Конхо не мог спать по ночам, что заставляло его смотреть на четвёртую дорожку чаще, чем на свою, — детский сад. Он вышел из туалета. Был бледным, как простыня. Руки тряслись. Он нашёл Сонхёна у выхода — Юнхо уже ушёл, Сонхён стоял один, поправлял лямку сумки. — Сонхён. Тот обернулся. Увидел его лицо и нахмурился. — Ты чего? — Я слышал, что ты сказал. — Что — слышал? — Всё. Про детский сад. Про то, что я ревную. Про то, что это смешно. Сонхён замер. Его лицо, которое секунду назад было просто уставшим, стало напряжённым. Он молчал. — Я зашёл в туалет, — продолжил Конхо, чувствуя, как голос дрожит, — а вы стояли у автомата. Я не специально. Но это не важно. Важно то, что ты сказал. — Конхо… — Дай договорить. — Конхо шагнул ближе. — Ты прав. Я ревную. Я не знаю, почему, но мне неприятно, когда вы с Юнхо вместе. Когда он обнимает тебя. Когда ты ему улыбаешься. У меня в груди что-то сжимается, и я не могу это контролировать. И мне не нравится, что ты называешь это детским садом. Потому что для меня это не детский сад. Я не знаю, что это. Но это не глупость. Сонхён молчал. Смотрел на Конхо — долго, тяжело. Конхо видел, как двигается его кадык, когда он сглатывает. — А что? — спросил Сонхён тихо. — Если не детский сад и не глупость, то что? — Не знаю, — выдохнул Конхо. — Я запутался. Я думал, что после Чхунджу всё станет проще. Что мы приедем, и я перестану… не знаю. Думать о тебе. Смотреть на тебя. А стало только хуже. Он замолчал, чувствуя, как горят щёки. Он сказал слишком много. Слишком честно. Но остановиться уже не мог. Сонхён опустил взгляд. Посмотрел на свои кроссовки. — Юнхо — друг, — сказал он. Голос его был глухим, будто он выдавливал слова через силу. — Он помогал мне, когда мне было плохо. Он мне как брат. Это не меняет того, что было между нами в Чхунджу. — А что было? Сонхён поднял голову. В его глазах Конхо увидел что-то знакомое — ту самую растерянность, которая была на крыше, когда они говорили о панике. Уязвимость, которую он прятал за каменным лицом. — Не знаю, — сказал Сонхён. — Тоже запутался. Он развернулся и ушёл. Не попрощался, не обернулся, не сказал «увидимся». Просто шагнул в дверь и исчез. Конхо остался стоять в пустом коридоре, прижимая ладонь к груди, где колотилось сердце. Через несколько дней Конхо потянул спину. Случилось это на утренней тренировке. Он делал резкий поворот — хотел выжать максимум из последнего отрезка, — и в пояснице что-то хрустнуло. Острая, режущая боль скрутила мышцы, перехватила дыхание. Конхо вынырнул, зашипел сквозь зубы, схватился за бортик. — Твою мать, — прошептал он. Тренер Пак подошёл, спросил, в чём дело. Конхо сказал, что потянул. Тренер отправил его в лазарет, но врач был занят — кого-то растирал из младшей группы, приезжей, с травмой плеча. Конхо сел на скамейку в раздевалке, согнулся пополам, упёрся локтями в колени. Боль была тупой, ноющей, она отдавала в левую ногу. Он сидел так минут десять, ругая себя за глупость. Надо было разминаться лучше. Надо было не рвать жилы на тренировке, которую никто не оценит. Но он знал — дело не в тренировке. Дело в голове. В том разговоре у выхода. В том, что он наговорил Сонхёну. В том, что теперь они даже не смотрели друг на друга. Дверь раздевалки открылась. Конхо не поднял головы — думал, Минджун или кто-то из младших. Но услышал шаги — тихие, скользящие, без шлёпанья мокрых тапочек. Узнал их. Сонхён. — Что с тобой? — спросил Сонхён, останавливаясь рядом. — Спину потянул. Ерунда. Конхо попытался улыбнуться, но получилась кривая гримаса. Сонхён сел рядом. — Ерунда, говоришь? А лицо у тебя белое, как у покойника. — Спасибо, подбодрил. — Ложись, — Сонхён кивнул на скамейку. — Зачем? — Помассирую. Конхо поднял голову. Посмотрел на него. Сонхён сидел прямой, серьёзный, в чёрной футболке, с мокрыми после душа волосами. Взгляд — спокойный, деловой. Как будто ничего между ними не случилось. — Ты умеешь? — спросил Конхо. — Я тебе плечо массировал в Чхунджу. Принцип тот же. Ложись. Конхо колебался секунду. Потом лёг на живот, положил голову на скрещённые руки. Футболку задрал сам — стеснялся, чтобы Сонхён не смотрел, но не показал вида. Сонхён сел сверху — на его бёдра, чтобы удобнее было давить. Конхо замер, когда почувствовал чужой вес. Это было слишком близко. Слишком лично. Сердце забилось быстрее. Но он сказал себе: «Это массаж. Ничего больше». — Здесь болит? — спросил Сонхён, нажимая на поясницу. — Ниже. Пальцы скользнули ниже. Конхо зажмурился. Боль была острой, но смешивалась с чем-то ещё — с теплом чужих рук, с чужим дыханием, которое он чувствовал на своей голой спине. Сонхён дышал ровно, размеренно — как на плавании. — Расслабься, — сказал Сонхён. — Ты как струна. — Я стараюсь. — Не старайся. Просто дыши. Конхо выдохнул. Плечи опустились. Он сосредоточился на дыхании — вдох, выдох, вдох, выдох. Пальцы Сонхёна двигались медленно, уверенно, нажимали на больные точки, разминали забитые мышцы. Конхо чувствовал, как боль уходит, как тепло разливается по спине. — Ты не сказал, что обиделся, — вдруг тихо сказал Сонхён. Конхо не сразу понял, о чём он. — На что? — На «детский сад». Конхо молчал. Пальцы Сонхёна продолжали массировать. — Обиделся, — наконец сказал Конхо. — Но не потому, что ты назвал это детским садом. А потому что ты обсуждал меня с Юнхо за моей спиной. — Я не обсуждал. Он спросил — я ответил. — Ты мог бы сказать, что всё нормально. Что я просто… не знаю. Всегда такой. А ты сказал «детский сад». — Прости. Слово прозвучало тихо, почти неслышно. Конхо подумал, что ослышался. — Что? — Прости, — повторил Сонхён. — Я не хотел тебя обидеть. Просто я не умею говорить о таком. Я злюсь, когда не понимаю, что происходит. А с тобой я часто не понимаю. Конхо открыл глаза. Смотрел в стену раздевалки — облупленную краску, трещины на плитке. — С тобой я тоже не понимаю, — сказал он. — Но я не злюсь. — А что ты делаешь? — Мучаюсь. Сонхён усмехнулся — коротко, одними уголками губ. — Тоже вариант. Он убрал руки. Массаж закончился. — Поворачивайся, — сказал Сонхён. — Зачем? — Посмотрю, всё ли в порядке. Может, там не только спина. Конхо перевернулся на спину. Сонхён наклонился над ним, его пальцы коснулись рёбер, живота. Конхо смотрел на его лицо — сосредоточенное, серьёзное, с морщинкой между бровями. И вдруг заметил шрам под левой ключицей. Небольшой, белый, похожий на молнию. Такой же, как трещина на потолке у него дома. — Откуда это? — спросил Конхо, не сдержавшись. Сонхён проследил за его взглядом. Замер. Пальцы остановились на животе Конхо. — Детство, — сказал он. — Упал на осколок. — Больно было? — Не помню. Конхо поднял руку, не думая. Коснулся шрама — кончиками пальцев, легко, почти невесомо. Кожа под пальцами была гладкой, только шрам — чуть шершавый. Сонхён вздрогнул. Их лица были в нескольких сантиметрах. Конхо видел каждую ресницу, маленькую родинку на его лице. — Что ты делаешь? — спросил Сонхён тихо. — Не знаю, — честно ответил Конхо. Он убрал руку. Оба смотрели друг на друга. Конхо слышал, как колотится его сердце. И, кажется, чужое — тоже. Тишина была плотной, тяжёлой. — Всё, — сказал Сонхён, отстраняясь первым. — Со спиной порядок. Растяжение, через пару дней пройдёт. Он встал, взял сумку. Конхо сел. — Сонхён. — М? — Тот разговор про Юнхо… я не хочу, чтобы ты думал, что мне всё равно. Сонхён замер у двери. Не обернулся. — Мне не всё равно, — добавил Конхо. — Хотя я не знаю, почему. — Я тоже не знаю, — сказал Сонхён. — Увидимся завтра. Он вышел. Конхо остался сидеть, прижимая ладонь к щеке. Плитка под ногами была холодной, но в груди горело. --- Через неделю Конхо заболел. Не сильно — просто температура поднялась до тридцати восьми, ломило тело, горло стало красным, как будто по нему наждачкой прошли. Мать сунула ему градусник, охнула, сказала: «Никакой тренировки». Конхо не спорил. Он лежал в кровати, укрывшись одеялом с головой, и слушал, как за окном шумит дождь. Крупный, августовский, первый за долгое время. В комнате было душно. Пахло лекарствами и разогретым постельным бельём. Конхо смотрел в телефон. Лента была пустой — ничего интересного. Сообщений ни от кого. Минджун писал ещё утром: «Ты где?» Конхо ответил: «Болею». Минджун прислал смайлик-пожелание выздоровления и больше не писал. Конхо думал о Сонхёне. О том, как тот массировал его спину. О том, как его пальцы касались шрама. О том, как он сказал «прости» — впервые за всё время, что они знали друг друга. О том, что они не разговаривали после того разговора у выхода — нормально, по-человечески. Только «привет» на тренировках и «пока» после. И это была пытка. Он смотрел на потолок, на свою трещину-молнию, и вспоминал Чхунджу. Комнату 217, запах геля для массажа, Сонхёна на кровати, обхватившего колени. «Если бы ты ушёл, я бы сдох». Тогда Конхо подумал: «Мы теперь не враги». А теперь он думал: «А кто мы?» Он не знал ответа. В два часа дня пришло сообщение от Сонхёна. Конхо чуть не выронил телефон. Сонхён: Ты где был на тренировке? Конхо сглотнул. Написал: Конхо: Заболел. Температура. Сонхён: Понял. Всё. Три точки исчезли, больше ничего не пришло. Конхо смотрел в экран минуту, другую, третью. Ничего. Он отложил телефон, закрыл глаза. В груди было пусто и тоскливо. Через час раздался звонок в дверь. Конхо не придал значения — мать открыла. Но потом услышал голоса. Мать — удивлённый, даже растерянный: «Ой, здравствуйте». И чужой — низкий, спокойный, знакомый до дрожи: «Здравствуйте, я к Ан Конхо. Можно?» Конхо сел на кровати. Сердце пропустило удар. В комнату зашёл Сонхён. В чёрной толстовке, мокрой от дождя. В одной руке — пакет, из которого торчала зелень петрушки. В другой какой то контейнер. Конхо смотрел на него и не верил своим глазам. — Ты чего? — спросил он. Голос был сиплым, больным. — Решил проведать, — Сонхён поставил пакет и контейнер на стол. Выглядел он так, будто пробирался через джунгли, а не через спальный район Сеула. — Идиот ты. Заболеть в конце августа. — Сам идиот. — Это ты у нас идиот. Я здоров. Сонхён сел на край кровати. Кровать скрипнула под его весом. Он оглядел комнату — постеры с пловцами на стенах, разбросанные вещи на полу, стопку учебников на тумбочке. — У тебя бардак, — констатировал он. — Я болею, мне можно. — Ладно. Ешь суп, пока горячий. Мама твоя сказала, что ты не ел с утра. Конхо заглянул в контейнер. Там был суп с курицей и домашней лапшой. Рядом — упаковка лекарств, апельсины и коробка сока. — Ты купил? — Зашёл в аптеку по дороге. И в магазин. — Спасибо, — сказал Конхо. И почувствовал, как к горлу подступает комок. Не от простуды — от чего-то другого. От того, что Сонхён пришёл. Под дождь. Через весь город. Сонхён пожал плечами. — Заболеешь ты, а эстафету нам проигрывать. Мне не нужны проблемы. — Ага, только поэтому. Сонхён ничего не ответил. Смотрел в окно, где дождь размывал очертания домов. — Ладно, — сказал он, вставая. — Мне пора. Тренировка через час. — Посиди пять минут, — попросил Конхо. Голос прозвучал тихо, почти жалко. Сонхён посмотрел на часы, потом на Конхо. Вздохнул. — Пять, — сказал он. И сел обратно. Они молчали. Конхо смотрел на его профиль — острый нос, чёткая линия челюсти. Конхо хотел спросить: «Зачем ты пришёл? На самом деле?» — но не решился. — Ты не ответил, — сказал Конхо. — На вопрос. — Какой? — Что было между нами в Чхунджу. Сонхён помолчал. Дождь барабанил по подоконнику. — Не знаю, — наконец сказал он. — Но это было. Не детский сад. Не глупость. Я зря так сказал. Сонхён встал, у двери обернулся. — Поправляйся, — сказал он. — Через три дня контрольная эстафета. Ты мне нужен. — В каком смысле? Сонхён посмотрел на него долгим взглядом. Конхо показалось, что он сейчас скажет что-то важное. Что-то, что перевернёт всё. Но Сонхён просто усмехнулся — уголками губ, чуть-чуть. — В прямом, — сказал он. — Как партнёр. Дверь закрылась. Конхо остался один. Он взял контейнер с супом, открыл крышку. Пар пошёл в лицо, пахло курицей, морковью и чем-то ещё. Чем-то тёплым, почти домашним. Он подул на ложку, отправил в рот. Горячо. Вкусно. «Партнёр, — подумал он. — Пока только партнёр». И почему-то этого было мало. Почему-то хотелось, чтобы Сонхён сказал что-то другое. Что-то, что Конхо не мог назвать и боялся себе признать. Он доел суп, выпил лекарство и лёг обратно. Закрыл глаза. Дождь за окном шумел, и в этом шуме ему слышался чужой голос: «Ты мне нужен». Он заснул с этой мыслью.