Неравные

Конхо вышел на тренировку после болезни с таким чувством, будто не было этих трёх дней. Вода в бассейне была холодной, как всегда, плечи чуть ныли от безделья, но мышцы помнили ритм. Он проплыл разминку, сделал несколько интервалов, и к середине тренировки вернулось привычное — горение в лёгких, тяжесть в руках, хлорка въедается в кожу. Всё нормально. Почти. Сонхён плавал на четвёртой дорожке, как всегда. Идеальная техника — гребки как по линейке, дыхание как у машины. Плечо ещё не до конца восстановилось после той микротравмы в Чхунджу — Конхо видел это по тому, как Сонхён чуть смещает корпус, как иногда морщится на поворотах. Но он не жаловался. Он вообще не жаловался никогда. Просто плыл. И не смотрел на Конхо. Вернее, смотрел — когда они стояли на старте, когда тренер Пак давал команды, когда нужно было синхронизировать касания на тренировках. Но в этом взгляде не было того, что было в Чхунджу. Той растерянной благодарности после панической атаки. Того удивления, когда Конхо сел на корточки и положил руку ему на грудь, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Той теплоты, когда они сидели на крыше и смотрели на закат, плечо к плечу, и молчали — не потому, что не о чем было говорить, а потому, что всё важное уже было сказано без слов. Всё это исчезло. Осталась вежливая пустота. Как в первые дни их знакомства, когда они просто игнорировали друг друга, но теперь в этой пустоте было что-то ещё. Обида. Растерянность. Страх. Конхо злился. Не на Сонхёна — на себя. Потому что он сам всё испортил. Своей откровенностью у выхода, когда сказал: «Я ревную». Своим «мне не всё равно». Сонхён тогда растерялся — это было видно по его лицу, по тому, как дёрнулся кадык, как побелели пальцы на лямке сумки. А потом он сделал то, что делал всегда, когда не понимал, что происходит: отступил. Спрятался в свою раковину. В книги. В тишину. В свой внутренний мир, куда Конхо не было доступа. «Дай ему время, — уговаривал себя Конхо. — Он сам сказал: разберусь. Не дави». Но время шло. А Сонхён всё так же молчал на тренировках, перестал задерживался после, не писал сообщений. Только короткое «пока» и быстрые шаги к выходу. Конхо чувствовал себя отвергнутым. И это было глупо — потому что они не были парой. Они были просто двумя парнями, которых случайно поселили в одну комнату и которые перестали враждовать. И всё. «Почему же тогда так больно?» — думал Конхо по ночам, глядя на трещину на потолке. — «Почему я не могу перестать о нём думать? Почему мне снятся сны, в которых он касается моей руки, и я просыпаюсь с колотящимся сердцем и не понимаю, что со мной?» Ответа не было. В четверг вечером Конхо сидел в своей комнате, делал вид, что учит историю. Учебник был открыт на середине, но он не читал — просто смотрел в строчки, думая о своём. О Сонхёне. О том, как тот сегодня на тренировке чуть заметно кивнул ему перед уходом — но не улыбнулся, не сказал ни слова. О том, как Конхо хотел подойти, спросить «как дела?», но не решился — испугался, что наткнётся на ту же стену. Телефон завибрировал. Конхо взял его, открыл сообщение. Общий чат команды — там обычно сбрасывали расписание, дурацкие мемы, иногда поздравления с победами. Но сейчас сообщение было от Чанхо, и это был не текст — скриншот. Чанхо написал: «Вы это видели? Что за хрень?» Конхо увеличил изображение. Скриншот из инстаграма — сторис, чёрный фон, белые буквы. Он начал читать, и с каждой строчкой внутри него поднималось что-то тёмное, тяжёлое, как кипящая смола. «Интересно, почему в команде “Тэхан” до сих пор держат этого “молчаливого гения”? Ни с кем не общается, на людей не смотрит, ходит как в тумане. В спорте место тем, кто умеет работать в команде, а не тем, кто прячется в углу с книжкой. Его напарник, конечно, молодец — улыбается на камеру, всем ручки жмёт. Но результаты у обоих — так себе. Может, пора честно посмотреть на вещи?» Под текстом стоял тег их команды и эмодзи с задумчивым лицом. Конхо перечитал один раз. Потом второй. Пальцы, сжимавшие телефон, задрожали. В груди заколотилось что-то огромное, незнакомое — не злость, не ярость, что-то более густое и вязкое. Бешенство пополам с обидой. «Молчаливый гений» — это про Сонхёна. «Улыбается на камеру» — это про него, Конхо. «Результаты так себе» — удар ниже пояса, потому что они только что выиграли областные. Потому что их передача была ноль одна. Потому что они пахали месяц, пока этот человек сидел в Чхунджу и строил из себя звезду. Конхо открыл профиль автора. Аккаунт был закрытым, но аватарка — силуэт пловца на фоне воды. Имя пользователя заканчивалось на цифру 7. Он сразу понял, кто это. — Пэк Джиён, — прошептал Конхо. Он нашёл Джиёна в личке. Пальцы застучали по экрану. Ты охренел? Удали пост. Ответ пришёл через минуту. Джиён был онлайн. Какой пост? Я ничего не постил. Ты думаешь, я дурак? Твой ник, твоя аватарка. Про нашу команду написал. Про Сонхёна. Про меня. Это не я. У меня взломали аккаунт. Ты чё, повёлся? Конхо замер. Взломали? Или просто врёт, прикидывается, чтобы выкрутиться? В голове пронеслось: «Оправдывается — значит, знает, что виноват». Докажи. Мне доказывать? Иди в пень. Если хочешь, могу скрин прислать, как я сейчас захожу и не могу ничего удалить, потому что пароль сменили. Но тебе лишь бы повод скандалить. Конхо, успокойся. И вообще, если человек реально не умеет работать в команде — почему нельзя об этом говорить? Это не клевета, это наблюдение. Конхо сжал телефон так, что пластик захрустел. Ты в курсе, что за такие «наблюдения» по суду затаскают? За публичное унижение чести и достоинства. Кто докажет, что это я? Пиши заявления, удачи. А я пошёл спать. Джиён больше не отвечал. Конхо ещё минуту смотрел в экран, потом вышел в общий чат. Там уже началось: кто-то писал «что за фигня?», кто-то «он про кого?», Чанхо отвечал «какая разница, это говно постить, просто игнорируйте». Кёнсу написал: «Автор — трус, раз анонимно». Конхо открыл инстаграм. Пост всё ещё висел. Под ним уже появились комментарии — десять, пятнадцать, двадцать. «Кто этот товарищ?», «Сонхён, что ли?», «Он реально странный, я на сборах видел — ни с кем не говорил», «А Конхо — улыбчивая лиса, но результаты так себе, да». Конхо закрыл телефон, бросил на кровать. Встал, прошёлся по комнате — от стены к стене, как зверь в клетке. Руки тряслись. В груди колотилось. «Сонхён. Он это видел?» Он схватил телефон, открыл личку Сонхёна. Написал: Ты видел пост? Ответ пришёл не сразу. Конхо смотрел на экран, не дыша. Может, не ответит. Может, уже лег спать. Может, ему всё равно. Через минуту — три точки. Потом: Видел. Ты как? Нормально. Конхо знал это «нормально». Оно было хуже, чем «мне плохо». Когда Сонхён говорил «нормально» слишком быстро, слишком коротко, это значило: «я не хочу говорить, но мне херово, и ты это знаешь, но сделай вид, что не заметил». Не ври. Я не вру. Всё нормально. Это просто слова. Конхо прикусил губу. Просто слова. Чьи-то слова, которые сейчас летят по чатам, обсуждаются, пересылаются. Которые застревают в голове. Которые делают больно. Сонхён. Пожалуйста. Скажи, как есть. Не надо «нормально». Я же знаю тебя. Долгая пауза. Три точки горели, гасли, горели снова. Конхо представлял, как Сонхён сидит в своей комнате — в той самой, которую он никогда не видел, — и смотрит в экран. Как его пальцы замирают над клавиатурой, как он сглатывает. Наконец — ответ. Мерзко. Не потому что про меня. А потому что про нас. Про то, как мы работаем. Про то, что мы выиграли, и это была наша победа, а кто-то обесценивает её. И про тебя — когда он написал про улыбку. Это неправда. Ты не только улыбаешься. Ты работаешь. Стараешься. Я видел. Конхо смотрел в экран. В груди стало тесно — не от боли, от чего-то другого. Тёплого, почти нежного. «Ты работаешь. Стараешься. Я видел». Сонхён заметил. Сонхён, который никогда ничего не говорил, заметил. Это Джиён, — написал Конхо. — Я знаю наверняка. Доказывать бесполезно. Аккаунт «взломали». Он чист. Я не могу молчать. Он не имеет права так о тебе говорить. О нас. Не молчи, — ответил Сонхён. — Только толку не будет. Он уже добился своего — мы думаем об этом, а не о тренировке. Нас это отвлекает. Ему только этого и надо. Конхо посмотрел в потолок. «Он добился своего». Джиён сидел где-то в Чхунджу, пил чай и улыбался своим мыслям. А они — Конхо и Сонхён — сидели по разным комнатам и чувствовали себя мусором. Почему ты за меня вступаешься? — вдруг спросил Конхо. Сам не зная, зачем задал этот вопрос. Может, потому что хотел услышать ответ. Может, потому что боялся его. Вопрос повис. Конхо уже жалел, что написал — слишком громко, слишком уязвимо. Но удалять не стал. Это была правда. И он хотел знать. Сонхён долго не отвечал. Конхо успел выпить стакан воды, сходить в туалет, вернуться. Успел подумать «всё, он не ответит, я дурак, что спросил». И когда он уже смирился, пришло сообщение. Потому что ты мой партнёр. И потому что ты не заслуживаешь, чтобы о тебе так писали. Никто не заслуживает. Конхо перечитал три раза. В груди стало тепло — так тепло, как бывает, когда пьёшь горячий чай в холодный день. Он хотел написать что-то ещё, но слова застревали. Всё, что приходило в голову, было либо слишком слабым, либо слишком громким. Спасибо, — написал он. — Спокойной ночи. Спокойной ночи, Конхо. Он лёг на кровать, убрал телефон под подушку. Закрыл глаза, но сон не шёл. Перед глазами стояло лицо Сонхёна — бледное, уставшее, но спокойное. Губы, которые шептали: «Ты не заслуживаешь». Он повернулся на бок, потом на живот. Сон пришёл только под утро, когда за окном начало светлеть. На следующее утро пост исчез. Аккаунт Джиёна был удалён или заблокирован — Конхо не проверял. Он просто открыл инстаграм, увидел, что сторис нет, и выдохнул. Но осадок остался — горький, липкий, как хлорка на коже после тренировки, которую не смыть с первого раза. В команде перешёптывались. Конхо слышал обрывки фраз — «Сонхён», «тот пост», «видели?». Кто-то косился на Сонхёна с новым выражением — не с насмешкой, с жалостью. А жалость была хуже насмешки. Потому что жалеют слабых. А Сонхён не был слабым. Он просто не умел показывать то, что у него внутри. Сонхён пришёл на тренировку с каменным лицом. Ни на кого не смотрел. Плавал жёстко, агрессивно — для него, обычно такого ровного и плавного, это было заметно. Гребки стали глубже, дыхание — чаще, вода брызгала в стороны. Конхо видел, как он сбивает ритм на поворотах, как левая рука работает сильнее правой, компенсируя боль. Он злился — не на Сонхёна, на ситуацию. После тренировки Конхо подошёл к нему, когда остальные ушли в душ. — Сонхён. Тот стоял у скамейки, собирал сумку. Очки уже снял, шапочку стянул, волосы мокрыми прядями прилипли ко лбу. Не поднял головы. — Что? — Ты сегодня пережигаешь. Плечо заболит. — Не твоё дело, — бросил Сонхён. Но голос был не злой — усталый, с хрипотцой. — Моё. Я твой партнёр по эстафете. Если ты сорвёшь плечо, мы проиграем в воскресенье. Сонхён поднял голову. Посмотрел на Конхо — долго, тяжело. Под глазами залегли тени — он явно не спал. — Я не сорву, — сказал он. — Просто… хочу забыться. Из-за поста. Из-за мамы — ей завтра на анализы. Из-за всего. Конхо смотрел на него. На бледное лицо, на красные глаза — не плакал, но не спал — точно. На то, как он прижимает правую руку к боку, бережёт. Ему вдруг захотелось обнять Сонхёна. Просто взять за плечи — за здоровое, левое — и притянуть к себе. Уткнуться носом в мокрые волосы. Сказать: «Ты не один. Я здесь». Но он не сделал этого. Потому что они были не на той стадии. Потому что он не знал, как такие вещи делаются. — Если надо съездить с тобой в больницу — скажи, — выпалил Конхо вместо этого. — Я с тобой поеду. Сонхён посмотрел на него. В его глазах мелькнуло удивление. — Зачем? — Чтобы ты не один был. И вообще. Сонхён молчал. Долго. Конхо уже пожалел, что сказал — слишком громко, слишком навязчиво, вдруг Сонхён воспримет это как жалость. Но Сонхён вдруг кивнул. — Ладно, — сказал он. — Если позвонят из больницы, — я скажу. Не сейчас. Потом. Он взял сумку и вышел. Конхо остался стоять, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. «Потом». Не «никогда». --- Инцидент произошёл в пятницу вечером. Тренировка закончилась поздно. Конхо вышел из раздевалки, когда на улице уже стемнело. Сентябрьский вечер уже становился прохладным, воздух пах бензином и жареной кукурузой — бабушка до сих пор у метро торговала до восьми, но сейчас её лоток уже был закрыт. На парковке у «Тэхана» горели жёлтые фонари, отбрасывая длинные тени на асфальт. Где-то вдалеке сигналила машина. Конхо сунул руки в карманы толстовки, натянул капюшон и пошёл к остановке. Он не спешил — автобус приходил раз в двадцать минут, и если он сейчас выйдет, то будет стоять и ждать. А ждать он не любил. Он услышал шаги сзади, когда прошёл уже половину парковки. Не придал значения — на парковке всегда кто-то ходил: тренеры, техперсонал, родители. Но когда шаги стали ближе и чья-то тень упала на асфальт рядом с его собственной, он обернулся. Из-за припаркованного микроавтобуса вышли трое. Конхо узнал их сразу — он видел эти лица на соревнованиях, на областных сборах, на прошлогоднем чемпионате. Пловцы из другой команды, из соседнего района. Они тренировались в бассейне «Синбун», иногда пересекались на сборах. В центре шёл Сокджин — высокий, плечистый, с наглой ухмылкой и вечно взлохмаченными волосами. Конхо знал, что он дружит с Джиёном — они вместе выступали за область на прошлом чемпионате, вместе фоткались на пьедестале, вместе смеялись над кем-то. — Ан Конхо, — сказал Сокджин, перегораживая дорогу. — Один идёшь? А где твой дружок-молчун? Конхо напрягся. Плечи сами собой поднялись. — Тебе чего? — Так, поговорить, — Сокджин сунул руки в карманы джинсов. Принял позу «я здесь главный». — Ты вчера Джиёну в личку писал, угрожал. Он расстроился. А мы за друзей заступаемся. Конхо сжал кулаки. В груди закипало. — Джиён пост про нас написал. Про Сонхёна. Про меня. Про команду. Не надо было врать. Сокджин усмехнулся. Шагнул ближе — так, что Конхо почувствовал запах его одеколона. Дешёвый, приторный. — Не писал он. Аккаунт взломали. Ты чё, реально повёлся? Виноватых ищут, а сами ляпнуть не могут. Если есть что сказать — говорите в лицо, а не по инстаграму. — Ты сейчас про нас? — Конхо не отступил. — Мы ничего не писали. Мы вообще молчали. — Вот именно. Молчали. Потому что сказать нечего. Только улыбаться умеешь, — Сокджин оглянулся на своих, те засмеялись. — Слушай, Конхо. Ты бы не впрягался за этого… ну, за Сонхёна. Он же реально странный. Ни с кем не общается, на людей не смотрит. Может, ему вообще не место в спорте? Командный дух — это важно. А он не умеет. Конхо сделал шаг вперёд. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. — Ещё раз скажешь про него, что то плохое — я не посмотрю, что вас трое. — Ого, какой смелый, — засмеялся один из парней сзади. — Слышь, Сокджин, он нас всех уделает. Давай, Конхо, покажи мастер класс. Или ты только в бассейне быстрый? А на суше — ноль? — Пошли вы, — сказал Конхо и шагнул в обход. Сокджин преградил дорогу. Упёрся ладонью в грудь Конхо — жест, который должен был остановить, унизить. — Не уходи. Мы не закончили. — Закончили, — Конхо оттолкнул его руку. Удар пришёлся в скулу — резкий, хлёсткий. Конхо не успел ни увернуться, ни подставить руку. Голова дёрнулась в сторону, в глазах потемнело на секунду. Он не удержал равновесие — ноги запутались в собственном шаге, и он упал на асфальт, ударившись локтем. Боль пронзила руку до плеча. Во рту стал солёный вкус крови — зацепило зубом изнутри. — Ой, прости, — сказал Сокджин с притворным сочувствием. — Это случайно. Не хотел. Конхо поднялся, вытер рот тыльной стороной ладони. На руке осталась красная полоса. В груди всё кипело — ярость застилала глаза, пульс стучал в висках. Он не дрался с детства — с тех пор, как перешёл в старшую школу и понял, что драки не решают ничего. Но сейчас ему было плевать. Он кинулся на Сокджина. Удар в корпус — попал. Сокджин охнул, согнулся, но тут же выпрямился и ударил в ответ — в плечо Конхо. Больно. Конхо ударил снова — в челюсть. Попал. Сокджин пошатнулся, из его носа потекла кровь. Конхо замахнулся ещё раз, но сзади его схватили за капюшон. Рывок назад — он потерял равновесие, упал на колено. Его ударили ногой в спину — не сильно, скорее толкнули, но он всё равно уронил лицо в асфальт, ободрав щёку. — Вставай, — сказал кто-то сверху. Конхо встал. Вытер лицо — ладонь стала красной. Кинулся снова. Удар — в живот. Кто-то — не Сокджин, другой — ударил его под дых. Воздух вышибло, Конхо согнулся, хватая ртом кислород. Его схватили за руки — двое, с обеих сторон, — заломили за спину. Конхо рванулся, но хватка была железной. Сокджин подошёл, посмотрел на него сверху вниз, вытер свою разбитую губу. — Хватит, — сказал Сокджин. — Он понял. Правда, Конхо? Его отпустили. Конхо стоял на согнутых ногах, тяжело дыша, чувствуя, как кровь течёт по подбородку. Он смотрел на Сокджина. Хотел ударить ещё раз. Но не мог — тело не слушалось. — Ладно, — сказал Сокджин, разворачиваясь. — Уходи. И запомни: Джиёна не трожь. И за своего психа не впрягайся. А то получишь ещё. Он сделал шаг. И в этот момент сзади раздался звук быстрых шагов. Конхо не успел обернуться — только увидел, как Сокджин дёрнулся, как чья-то фигура в чёрной толстовке врезалась в него сбоку. Сонхён. Он не говорил — он действовал. Левая рука — та, которая была здоровой, — ударила Сокджина в челюсть. Тот отшатнулся, не ожидая нападения. Сонхён ударил ещё раз — в корпус. Сокджин согнулся, но двое его дружков уже пришли в себя. Один схватил Сонхёна за плечо, развернул к себе. Сонхён не растерялся — ударил его локтем в лицо. Хруст — нос, кажется, сломан. Парень заорал, схватился за лицо. Но третий — тот, что стоял позади, — успел. Он ударил Сонхёна в спину, прямо в правое плечо. Сонхён охнул — не закричал, только выдохнул глухо, как от неожиданности. Он пошатнулся, но не упал. Развернулся, ударил левой рукой — полетел в живот. Попал. Третий отлетел. Теперь их было двое — Сонхён и Сокджин. Сокджин поднялся, вытер разбитую губу, посмотрел на Сонхёна с ненавистью. — Ты с ума сошёл? — спросил он. — Тебе же плечо сломали, идиот. — Держись подальше от него, — сказал Сонхён. Голос был тихим, но в нём слышалась грубость. — От кого? От этого? — Сокджин кивнул на Конхо. Сонхён шагнул вперёд. Сокджин отступил — в его глазах мелькнул страх. Потому что Сонхён не блефовал. — Я сказал, — повторил Сонхён. — Держись подальше. Сокджин оглянулся на своих. Один сидел на асфальте, держась за лицо, второй помогал ему встать. Оба выглядели так, будто хотели только одного — уйти. — Пошли, — сказал кто-то. — Сокджин, пойдём. Он чокнутый. Сокджин помолчал, глядя на Сонхёна. Потом сплюнул на асфальт. — Ладно. Сегодня везёт. Но в следующий раз… — Следующего раза не будет, — перебил Сонхён. — Убирайтесь. Они ушли. Быстро, почти бегом. Сокджин что-то бормотал, но его голос стих. Конхо стоял, сжимая живот, и смотрел на Сонхёна. Сонхён стоял, тяжело дыша. Правая рука висела, — даже не висела, он прижимал её к груди, бережно, как раненую птицу. Левая была сжата в кулак. Он посмотрел на Конхо. В его глазах была усталость — такая глубокая, что Конхо стало страшно. — Ты в порядке? — спросил Сонхён. — А ты? — Конхо кивнул на его правое плечо. — Сейчас проверим, — Сонхён осторожно двинул рукой, поморщился. — Вроде не сломано. Болит. Но терпимо. — Зачем ты влез? — спросил Конхо. Голос был хриплым, чужим. — Я бы сам справился. — Ты не справлялся, — Сонхён подошёл ближе. — Их было трое. А ты один. Конхо опустил взгляд. На асфальте остались тёмные пятна — кровь? Его? Сонхёна? Не разобрать. — И поэтому ты решил вписаться? — Поэтому, — Сонхён посмотрел на него. — Пойдём в раздевалку. Надо обработать. —Да ерунда. Я дома сам. Сонхён взял его за рукав здоровой рукой. — Идём. Они пошли обратно к бассейну. Молча. Только слышно было, как под ногами хрустит гравий да тяжело дышит Конхо. В раздевалке горел дежурный свет — тусклый, жёлтый. Большие лампы над раковинами погасли, только маленькие бра у входа отбрасывали тени на кафель. Пахло хлоркой и старым пластиком. Где-то капала вода — наверное, душ в конце коридора. Сонхён посадил Конхо на скамейку, сам открыл свой шкафчик, достал аптечку. Жёлтый пластиковый ящик — Конхо видел его в Чхунджу, когда Сонхён доставал гель для плеча. Тогда они были чужими. А сейчас Сонхён сидел рядом, открывал аптечку, вынимал вату, перекись водорода, пластыри, и какую то мазь. Всё аккуратно, без лишних движений. — Дай посмотрю, — сказал Сонхён, поворачиваясь к нему. Конхо сидел, сжимая пальцы на коленях. В голове шумело — от ударов, от адреналина, который ещё не утих. Он чувствовал, как горит скула, как саднит разбитая губа, как ноет правый бок. Но сильнее всего он чувствовал взгляд Сонхёна. Сонхён взял его за подбородок — кончиками пальцев, осторожно, как будто боялся сделать больно. Повернул лицо к свету. Конхо смотрел куда-то в сторону — на шкафчики напротив, на чёрный рюкзак Сонхёна, на лежащие на скамейке очки для плавания. Всё, что угодно, только не в глаза Сонхёну. — Губа разбита, — сказал Сонхён. — Синяк на скуле будет. Над бровью царапина. Но ничего серьёзного. Он смочил вату перекисью. Поднёс к губе Конхо. — Потерпи. Перекись защипала — остро, неприятно, до слёз. Конхо зажмурился, сжал зубы. Сонхён обрабатывал аккуратно, почти невесомо — Конхо чувствовал чужое дыхание на своём лице, тёплое, ровное. И запах — хлорка, шампунь, что-то ещё, что было только у Сонхёна. Чистое, немного сладковатое. Конхо не знал, откуда этот запах — может, гель для душа, может, само тело. — Ещё, — сказал Сонхён, беря новую вату. Конхо открыл глаза. Сонхён сидел близко — слишком близко. Конхо видел каждую ресницу, маленькую ссадину на лице. Видел, как двигаются его пальцы, когда он берёт вату и смачивает её перекисью. И вдруг, на секунду, его взгляд упал ниже — на губы Сонхёна. Сухие. Бледные. С чуть прикушенной нижней губой — привычка, которую Конхо замечал уже много раз. Когда Сонхён сосредоточен, он всегда так делает. Слегка закусывает губу, задумываясь. Конхо смотрел на эти губы и не мог отвести взгляд. Сердце пропустило удар. Потом заколотилось часто-часто, так, что, наверное, было слышно. Конхо почувствовал, как к лицу прилила кровь — не от стыда, от чего-то другого. От того, что он понял: он смотрит на губы Сонхёна и хочет… чего? Коснуться? Почувствовать? «Что со мной?» — пронеслось в голове. — «Что я делаю?» Он резко отвёл взгляд, посмотрел в стену. Сглотнул. Пальцы вцепились в колени так, что костяшки побелели. — Больно? — спросил Сонхён, не заметив. — Нет, — хрипло сказал Конхо. — Всё нормально. — Врёшь, — Сонхён усмехнулся — беззлобно. — Дыши. Конхо выдохнул. Сонхён обработал ссадину на скуле. Конхо закрыл глаза, чтобы не смотреть. Но чувствовал — каждое движение, каждый выдох. Чувствовал, как пальцы Сонхёна задерживаются чуть дольше, чем нужно, на его щеке. Чувствовал, как тепло разливается по лицу из-под этих пальцев. — Над бровью тоже надо, — сказал Сонхён. — Подними чёлку. Конхо открыл глаза. Убрал ладонью волосы. Сонхён склонился ниже, обрабатывая царапину над бровью. Теперь их лица были совсем близко — Конхо чувствовал дыхание Сонхёна на своём лбу. Он смотрел на кулон-волну, который висел на шее и качался при каждом движении. Металл блестел в тусклом свете. — Плечо не болит? — спросил Конхо, чтобы отвлечь себя. — Немного, — ответил Сонхён. — Когда руку Сокджину выкручивал, стрельнуло. Сейчас ноет. — Зачем ты влез? — Конхо открыл глаза, посмотрел в потолок. — Они могли тебя избить. Трое на одного. — Не могли, — Сонхён закончил обрабатывать царапину, убрал вату. — Ты правой рукой не ударил бы. — Ударил бы, — Сонхён взял пластырь. — Если бы пришлось. Левой тоже можно. — Но рисковал. — А ты не рисковал? — Сонхён наклеил пластырь на скулу Конхо. Пригладил пальцем. — Ты на троих полез. — Я за тебя полез, — сказал Конхо. Сказал — и сам удивился своей прямоте. Сонхён замер. Посмотрел на него. — За меня? — Они про тебя говорили. Про «молчаливого гения». Про то, что тебе не место в команде. Про то, что ты странный. Я не мог молчать. Сонхён опустил руки, положил на колени. Конхо видел, как дрожат его пальцы — от напряжения, от усталости. — Ты идиот, — сказал Сонхён. — Такие вещи не решаются дракой. — А как решаются? — спросил Конхо. — Словами? Я говорил. Не помогает. — Никак, — Сонхён посмотрел на свои руки. — Не решаются. Происходят — и всё. А драка — это просто выпустить пар. Ты хотел выпустить пар. Я тоже. Конхо смотрел на него. На бледное лицо, на тени под глазами. И вдруг понял — с такой ясностью, что дух захватило, — что Сонхён вступился не потому что «партнёр». Не потому что «долг». Не потому что «надо». А потому что ему было не всё равно. Так же, как Конхо было не всё равно. Так же, как Конхо смотрел на его губы и не мог отвести взгляд. — Спасибо, — сказал Конхо. — Что влез. Что помог. Что не ушёл. — Не за что, — Сонхён убрал аптечку в шкафчик. — Ты бы сделал то же самое. — Сделал бы, — согласился Конхо. — Но ты сделал первым. Сонхён усмехнулся — безрадостно, уголками губ. Потом встал, протянул руку. — Пойдём, провожу до остановки. — Твоё плечо… — Само заживёт. Пойдём. Они вышли на улицу. Ночной воздух был прохладным — дождь так и не начался, но влажность висела в воздухе липкой простынёй. Фонари светили жёлтым, тени лежали длинные. Где-то вдалеке лаяла собака. Они шли молча. Не рядом — плечо к плечу, почти касаясь. Конхо чувствовал чужое тепло через рукава толстовок. Хотел взять Сонхёна за руку — просто так, чтобы убедиться, что он здесь. Но не взял. Остановка была пустой. Два человека стояли у края — женщина с тяжёлыми сумками и мужчина в помятой рубашке, который клевал носом. Они даже не посмотрели в сторону Конхо и Сонхёна. Автобус должен был прийти через десять минут — табло горело зелёным, показывая время ожидания. Сонхён сел на скамейку, Конхо — рядом. Под ногами — окурки, шелуха от семечек, мятый чек из магазина. Время было позднее, и остановка казалась заброшенной. Конхо положил сумку под ноги, вытянул ноги вперёд. Тело болело — скула пульсировала, губа саднила, бок ныл при каждом вдохе. Но всё это было неважно. Важно было то, что Сонхён сидел рядом. Тёплый, живой, пахнущий хлоркой и шампунем. С больным плечом, которое он прятал под толстовкой. С каменным лицом, которое Конхо научился читать. — Скажи, — спросил Конхо, глядя на дорогу, где иногда проезжали одинокие машины, — ты правда не боялся? Когда на них пошёл? — Боялся, — ответил Сонхён. Его голос был ровным, почти спокойным. — Но не думал об этом. Просто увидел, как ты падаешь, как они тебя пинают. И всё. — И всё? — И всё. Тело понесло быстрее, чем голова включилась. Конхо усмехнулся. Представил: Сонхён, который всегда всё просчитывает, который не делает ни одного лишнего движения, — и вдруг его «понесло». Из-за него. — Ты мог серьёзно пострадать, — сказал Конхо. — Плечо и так болело. А ты левой рукой дрался. — Левая рука у меня сильная, — Сонхён пошевелил пальцами левой руки, сжал в кулак, разжал. — Правую я берёг. Но если бы прижало — ударил бы и правой. Даже если бы после этого она отвалилась. — Не отвалилась бы. — Отвалилась бы, — Сонхён повернул голову, посмотрел на Конхо. В свете фонарей его лицо было бледным, почти прозрачным. — Но я успел бы. Конхо смотрел на него. На то, как падает свет на его щёки, выделяя скулы. На шрам от того самого падения на осколок. На губы — всё такие же бледные, сухие. Он снова посмотрел на них. На этот раз дольше. Намного дольше, чем в раздевалке. Сердце забилось быстрее. В голове пронеслось: «Что со мной? Почему я не могу отвести взгляд? Почему мне хочется… хочется, чтобы он был ближе? Чтобы я мог коснуться?» Конхо проглотил комок в горле, отвёл взгляд. Посмотрел на свои руки — грязные, с ободранными костяшками. На ссадины, которые Сонхён только что обработал. — Зачем? — спросил он тихо. — Зачем тебе это? Мы же даже не друзья. Мы просто… партнёры по эстафете. — Ты сам веришь в то, что говоришь? — спросил Сонхён. Вопрос застал врасплох. Конхо поднял голову. Сонхён смотрел на него — спокойно, даже тепло. В его глазах не было насмешки. — Не знаю, — честно ответил Конхо. — Я запутался. — Я тоже. — Сонхён перевёл взгляд на дорогу. — Раньше я знал, как относиться к людям. Они либо друзья, либо враги, либо никто. А с тобой — не так. Ты — что-то другое. — И что это? — спросил Конхо. — Не знаю. Но я хочу понять. Эти слова повисли в воздухе. Конхо почувствовал, как внутри разливается тепло — глубокое, почти болезненное. «Хочу понять». Значит, не всё потеряно. Значит, он тоже думает об этом по ночам. Тоже не спит, глядя в потолок, и перебирает в голове их разговоры, их случайные касания, их взгляды. — Сегодня, когда ты влез, — сказал Конхо, — я испугался. — Чего? — Что тебя покалечат. Что я не успею помочь. Что ты упадёшь и не встанешь. — Я умею падать, — Сонхён усмехнулся. — В воде падал тысячу раз. На суше — реже, но тоже умею. — Не в том смысле. Сонхён замолчал. Долго смотрел на дорогу. Потом сказал: — Ты для меня важен. Я не знаю, как это назвать, но это правда. Важен. Поэтому я влез. Потому что ты — единственный, кто не бросил меня в Чхунджу. Кто сидел со мной на полу и учил дышать. Ты мог уйти. Сказать «не моё дело». Но ты не сказал. Конхо сглотнул. Горло сдавило. — Ты тоже мог уйти сегодня. Но не ушёл. — Потому что мы с тобой… — Сонхён замолчал. Подбирал слова. — Что-то значим друг для друга. Я не знаю, что. Но что-то. Конхо сидел, сжимая пальцы на коленях. Ему хотелось сказать: «Я знаю, что. Я знаю, как это назвать». Но он не сказал. Потому что боялся. Потому что если он сейчас произнесёт это вслух — всё изменится. И он не был уверен, готов ли к этим изменениям. — Автобус, — сказал Сонхён. Действительно, из-за поворота показался жёлтый автобус с номером 273. Он подъехал, открыл двери. Конхо встал, взял сумку. Женщина с сумками и мужчина в помятой рубашке зашли. Конхо задержался на ступеньке. — Завтра эстафета, — сказал он. — Знаю, — ответил Сонхён. — Передам хорошо. — Знаю, — повторил Сонхён. — Ты всегда хорошо передаёшь. Конхо шагнул в автобус. На ступеньке обернулся. Сонхён сидел на скамейке, смотрел на него. В свете фонарей его лицо было бледным, но глаза — живыми. Двери закрылись. Автобус тронулся. Конхо сел у окна, смотрел, как Сонхён становится маленькой точкой, потом исчезает. В груди было тесно и тепло одновременно.