Back to you

⛓️‍💥⛓️‍💥⛓️‍💥

Это случилось через год. Обычный вечер. Обычный ужин. Обычные родители Джисона, которые сидели за столом с слишком серьёзными лицами. Джисон сразу понял: что-то не так. Потому что мама не улыбалась, а отец теребил край скатерти — нервная привычка, которая появлялась только в очень плохие дни. — Джисон, — начала мать. — У нас есть новости. — Какие? — Джисон отложил вилку. У него внутри похолодело. — Мы улетаем в Канаду. Навсегда, — сказал отец. — Через неделю. Джисон не понял сначала. Слова долетали до него, как сквозь толщу воды. Канада. Навсегда. Неделя. — А Минхо? — спросил он. Голос был чужим. — Что Минхо? — мать вздохнула. — Он остаётся. Ты же взрослый, Джисон. Такая жизнь. Джисон встал. Так резко, что стул упал. Он не помнил, как выбежал из квартиры, как бежал шесть кварталов, не чувствуя ног. Как позвонил в домофон, как влетел в лифт, как оказался у двери Минхо. Минхо открыл. В домашних штанах, с мокрыми волосами — только из душа. Увидел лицо Джисона и сразу всё понял. — Заходи, — сказал он и втащил друга внутрь. Джисон не мог говорить. Он стоял посреди комнаты и трясся. Минхо подошёл, обнял, прижал к себе так сильно, что затрещали кости. — Они улетают, — наконец выдохнул Джисон. — В Канаду. Через неделю. Навсегда. Минхо молчал. Его руки на спине Джисона сжались сильнее. — Я не хочу, — Джисон вцепился в его футболку. — Я не хочу уезжать. Я не хочу терять тебя. — А я не хочу тебя терять, — голос Минхо был низким, почти безэмоциональным. Но Джисон чувствовал, как дрожат его пальцы. — Сделай что-нибудь! — Джисон отстранился, посмотрел в глаза. — Скажи что-нибудь! — Что я могу сказать? — Минхо усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Бежать с тобой? Спрятать тебя в подвале? — Да! Спрячь! — Джисон почти кричал. — Я хочу быть с тобой! — А я хочу быть с тобой, — Минхо схватил его за плечи и встряхнул. — Но ты не можешь просто взять и не уехать. У тебя семья. Твоя мама. Твой отец. — Плевать мне на семью! — А мне не плевать на тебя, — Минхо говорил тихо, но в его голосе было столько боли, что Джисон замер. — Если ты останешься из-за меня, ты будешь ненавидеть меня потом. Я не хочу быть тем, из-за кого ты потерял семью. Джисон смотрел на него и не узнавал. Минхо всегда был дерзким, колючим, саркастичным. А сейчас он стоял перед ним с разбитым взглядом и пытался быть взрослым. Слишком взрослым. — Ты не можешь просто отпустить меня, — прошептал Джисон. — Я и не отпускаю, — Минхо притянул его к себе, уткнулся носом в макушку. — Я тебя найду. Где бы ты ни был. Я найду и убью. — Только попробуй, — всхлипнул Джисон. Впервые в жизни он плакал при Минхо. Впервые позволил себе быть слабым. Они провели последнюю ночь вместе. Не трахались. Просто лежали, обнявшись, и молчали. Минхо гладил его по волосам, а Джисон сжимал его руку так, будто боялся, что если разожмёт пальцы — Минхо исчезнет. Утром Минхо проводил его до дома. Поцеловал в лоб у подъезда. Сказал: «Пиши. Не смей исчезать». Джисон кивнул и ушёл. Через неделю Минхо стоял в аэропорту. Он смотрел на табло вылета и не верил, что самолёт с Джисоном вот-вот взлетит. Он стоял три часа. Пока не объявили последнюю посадку. Пока не взлетел самолёт. Пока не исчезла белая точка в небе. Потом он сел в такси и сказал водителю: «Вези куда-нибудь». Два дня он не выходил из комнаты. Мать плакала под дверью. Друзья звонили в сотый раз. Он не отвечал. Он просто лежал и смотрел в потолок. А на третий день он встал, умылся холодной водой, посмотрел на себя в зеркало и сказал: «Хватит. Он бы не хотел, чтобы я сгнил». Первые три года были адом. Минхо не мог смотреть на парней с тёмными волосами. Не мог есть яблоки — они пахли шампунем Джисона. Не мог слушать песни, которые они слушали вместе. Он стал замкнутым, злым, колючим. Друзья отдалились. Он не винил их — с ним было тяжело. Но постепенно боль притупилась. Не ушла — притупилась. Как старая рана, которая ноет перед дождём. Он начал выходить из дома, нашел новую компанию, даже пару раз улыбнулся по-настоящему. Но на свидания не ходил. Потому что губы помнили только Джисона. А Джисон в это время жил в Канаде и медленно сходил с ума. Он ненавидел эту страну. Ненавидел холодные улыбки соседей, ненавидел кленовый сироп, который ему совали везде, ненавидел английский, который он учил через силу. Но больше всего он ненавидел себя. За то, что уехал. За то, что не остался. За то, что не написал Минхо ни разу за первый год. Он написал через год. Просто «Привет, как ты?». Ответа не было. Он не знал, что Минхо сменил номер. Он решил, что Минхо его ненавидит. И больше не писал. Он встречался с кем-то в Канаде. Дважды. Оба раза бросал через месяц, потому что не мог представить рядом никого, кроме Минхо. Он научился пить горький кофе, потому что Минхо пил только такой. Он перестал красить волосы, потому что Минхо говорил, что его натуральный цвет — самый красивый. Через пять лет семья Джисона решила вернуться. Отец потерял работу, мать заболела, Канада не стала домом. Они прилетели обратно, в тот же город, в те же улицы, в ту же осень. Джисон знал, что Минхо где-то здесь. Но не искал. Потому что боялся. Боялся увидеть его с кем-то. Боялся, что Минхо скажет: «Ты опоздал». Боялся, что Минхо его разлюбил. Вместо этого Джисон зарегистрировался в приложении для знакомств. Не для свиданий — для болтовни. Он придумал ник «Ноа». И начал переписываться с кем попало. Пока однажды не наткнулся на профиль «Ирино». Что-то в этом нике показалось ему знакомым. Что-то в том, как Ирино писал — коротко, дерзко, с лёгкой усмешкой — заставляло сердце биться чаще. Ирино: «Твой ник — Ноа. Это отсылка к Ною из Библии? Или ты просто фанат ковчегов?» Ноа: «Это отсылка к тому, что я люблю животных. А ты Ирино? Это как Ирина, только мужской вариант?» Ирино: «Это моё второе имя. Не твоё дело». Ноа: «Секретный агент? Понял, молчу». Ирино: «Умный. Редкость в этих приложениях». Так началась их переписка. Пять лет. Без фоток, без голосовых, без видео. Только текст. Только слова. Минхо не знал, что Ноа — это Джисон. Джисон не знал, что Ирино — это Минхо. Но оба чувствовали: этот человек — особенный. Ирино и Ноа спорили обо всём на свете. О фильмах («Интерстеллар» — переоценённое говно, «Титаник» — норма, если вырезать любовную линию), о музыке (K-pop — кал, но слушать можно, если очень скучно), о еде (ананас на пицце — это грех, и Ирино был готов убивать за эту позицию). Ирино: «Ты когда-нибудь влюблялся?» Ноа: «Да. Один раз. Всё ещё люблю. А ты?» Ирино: «Тоже один раз. Всё ещё люблю. Идиот, который уехал». Ноа: «Может, он вернётся?» Ирино: «Не вернётся. Он слишком трусливый». Джисон тогда чуть не разбил телефон. Он читал сообщение и чувствовал, как внутри всё переворачивается. «Слишком трусливый». Это про него. Точно про него. Но он не мог признаться. Не мог написать: «Это я, твой Джисон, я вернулся, я здесь, прости меня». Потому что Минхо, возможно, давно забыл его. Потому что Минхо, возможно, с кем-то. Потому что Джисон боялся услышать: «Ты мне больше не нужен». Ирино: «Слушай, Ноа. Давай встретимся. В кафе "Сова" в субботу в 18:00. Я буду сидеть с красной кружкой». Ноа: «Окей. Но если ты окажешься маньяком, я убегу и напишу заяву». Ирино: «Договорились. Если ты окажешься скучным — я сам убегу». Ноа согласился. Он не знал, что идёт на встречу с Минхо. Он думал, что Ирино — это просто друг. Хороший друг, с которым можно болтать ночами. Но не больше.