Улей

Меж твоих ног переливается через край мёд, и они оба кормятся им. Кормятся, а потом пчелят тебя на том старом узком диване. Внутрь, медленно, медленно, в унисон, со стонами, в поту, скользя, хватаясь руками, вжимаясь предплечьями, царапая ногтями, господи пожалуйста, и не потому, что ты грязная послушная шлюшка, которая стерпит без скулежа, какой ещё скулёж, ты и дышишь-то через раз, весь кислород вытеснила любовь, а потому что так слаще, когда они трутся друг о друга и в тебе, в тебя, когда чувствуешь каждое движение, когда ближе уже просто некуда, слиться, вплавиться, смешаться, давай, детка, растворяйся. И потому что правда любит когда складно: с ульем лад, без улья распад. Только вот они потом не умрут... Ты же не дашь им умереть. Да? Тук-тук-бам. — Эй? Ты дома? Уже встала? Ты одновременно любишь и ненавидишь эти сны. Любишь, потому что они кажутся более трёхмерными чем реальность, потому что в них рай и тепло. Любишь, потому что в них тебя любят. Ненавидишь, потому что неизбежно завизжит будильник, и рай испарится у тебя на глазах, оставляя после себя только горечь правды: ничего этого не было и не будет. Вчера вечером ты выключила будильник в надежде на новый кусочек рая. Но тебя всё равно будят в восемь утра. И даже не Эмили; Эмили, если и приходит на чай, то не раньше половины десятого. Хотя голос, прорезавший сон, точно был женский. Ты, всё ещё в пижаме, плетёшься к двери и открываешь. Робин. — Привет! Себушка сказал, у тебя крыша протекает. Да, протекает. Но тебе только что снилось, как вышеупомянутый «Себушка» в две стволины жарит тебя вместе со своим лучшим другом, и под всем этим непотребством была спрятана какая-то тревожная метафора, уже забытая, но послевкусие от неё до сих пор неприятно покалывает. Короче говоря, смотреть Робин прямо в глаза, свидетельствовать её добрую улыбку, и отвечать на простые вопросы — та ещё задачка. — Ну... может, чуть-чуть, — бормочешь ты. Робин кладёт широкую ладонь на рукоять топора, который носит в большом узорчатом чехле на поясе. — Я бы хотела её починить. Ты бы тоже хотела её починить. Но с деньгами сейчас совсем туго. Ты не уверена, стоит ли соглашаться. Видимо, колебание написано у тебя на лбу, потому что Робин добавляет: — Бесплатно. У крыльца, за её спиной, припаркована металлическая тачка, доверху набитая материалами и инструментами. Всё это она притащила сама, без чужой помощи, но, уверяет Робин, ей не трудно. Тут, видишь ли, и лестница есть, и склон, и удобная тропка от заднего края твоего участка вверх по холму, через который можно срезать и выйти прямо к Маунтин-роуд, 24. Отсюда всего десять минут пешком до её дома. До дома Себастьяна. — Заодно я бы хотела прочистить тебе дымоход, чтобы ты могла безопасно пользоваться камином. У меня тут как раз есть прибор. А то вдруг шторм налетит и электричество опять вырубится. — Я... я очень благодарна. Правда очень, — выдавливаешь ты. Робин кивает и закатывает рукава. — Мы, деревенские, должны друг другу помогать, — говорит она. — И, если уж совсем начистоту, ты мне столько заплатила за ванну, что мне как-то неловко тебе бесплатный сервис в качестве бонуса не предложить. Ну ладно тогда. Ночью моросило. Гречке пока хватает влаги. Кухонным закутком не воспользуешься: именно туда крыша и протекает. Так что ты идёшь в ванную, чистишь зубы, переодеваешься в белое, и отправляешься к пчёлам; на грабли и мотыгу у тебя сейчас ни сил, ни бодрости, и никаких других полезных дел не придумать, а телевизор отпадает. Сегодня ты не в настроении ни с кем спорить и препираться. Тау доедает завтрак на крыльце. Не куропатка. Что именно он ест, ты без понятия. В пчело-сетке и не всматриваться легче, и видно не так хорошо. Через минуту он уже тип-топает за тобой следом, почти по-собачьи. Сегодня что-то не так, и уходит несколько минут, пока ты не замечаешь, что именно изменилось, среди всех этих проверить, приподнять, почистить, смахнуть. После спаривания с маткой трутни умирают, обычно ещё в полёте. Они и так невелики, а в смерти и вовсе делаются невесомыми. Падают вниз, и ветер уносит их в траву, иногда ещё до того, как распоротое тельце успевает коснуться земли. Но сегодня безветренно. Воздух простаивает. Землю вокруг ульев ты несколько дней назад как следует прополола и даже разровняла, с прицелом когда-нибудь замостить этот участок. И теперь земля усыпана крошечными трупиками. Далеко лететь им не пришлось. В книге было написано, каждой матке нужен только один брачный полёт, а потом она в улье сидит. А это что тогда? Ты снова смотришь на ульи и вздыхаешь. Внутри там самый беспощадный матриархат. Трутни оплодотворяют её и в процессе умирают. Если не справятся со своей единственной задачей, то осенью рабочие пчёлы их вышвырнут наружу, и они погибнут от холода, ненужные и никем не оплаканные. Но если справятся, им всё равно конец. Что так, что так, безвыигрышная ситуация. Интересно, умирают ли они счастливыми? В судорогах страсти и экстаза? Или в мучительной агонии, когда им буквально разрывает брюшко и выворачивает внутренности? Ты не знаешь. И не уверена, что хочешь знать. Ты откидываешь сетку с головы. Тау по-прежнему ходит за тобой хвостом с хвостом трубой. Трогает одно из тельц лапой. Не ест, потому что ты просила не есть, хотя для него трутни, наверное, что-то вроде белкового попкорна: хрустящее, маленькое, без жала, и уже мёртвое. Но ты попросила, и он помнит. Может, стоит выделить для них отдельное место под кладбище? Небольшое, фута полтора на фут хватит. Обложить камушками или что-то в этом роде. Или, может, просто смириться с тем, что такова жизнь, и что всё и вся рано или поздно уйдёт в звёздную росу? Нет. Нет. Кладбище. 🐝 Крышу тебе починили, дымоход прочистили. Эмили зашла в гости и принесла тебе списанный барный табурет. Три ноги. Куда прочнее и устойчивее, чем оба твоих кухонных стула. — Ох, да, я его обожаю, — говорит Робин Эмили, пока та дует на свою кружку с чаем. — Сэм со всеми ласковый, обнимательный, тактильный, со всеми открыт нараспашку, такой светлый, искренний мальчик. А Себушка в этом смысле... ну, другой. Я рада, что они дружат. — Она поворачивается к тебе. — И рада, что ты тоже пытаешься с ним подружиться. Понимаю, как это, должно быть, непросто. Шта?.. — Себастьян просто застенчивый, только и всего, — мягко замечает Эмили. Робин качает головой и поджимает обветренные губы. — Застенчивость это одно. А вот сидеть в своём подвале до рассвета, по нескольку дней ни с кем не общаться, не видеть ни единого луча солнца и при этом говорить, что тебе так нормально, это уже совсем другое. Тебя ужас как тянет сказать ей, что солнца в жизни Себастьяна предостаточно. И ужас как хочется спросить, как, чёрт возьми, можно не заметить этот ослепительный источник солнечного света, если она только что сама об этом источнике говорила. Но ты упорно молчишь, отпиваешь чай, и слушаешь, как они нахваливают мёд и продолжают болтать о семьях. — ...и сестру не обнимал с тех пор как ему было лет семь. Ни разу! Странно это всё. В городе мастер, сантехник там или электрик, пришёл бы, сделал своё дело, взял деньги и ушёл. Не стал бы расспрашивать, как у тебя идут дела. Не стал бы рассказывать про свою семью. Не стал бы жаловаться. И уж точно не остался бы на чай или кофе, даже если проблема была настолько ерундовой, что он не взял с тебя ни гроша. Похоже, здесь это как раз за плату и считается: чай и сплетни. Убивают скуку всеми доступными способами. Маленький город. Все всё про всех знают. Это традиция. Если ты хочешь сойти за свою, то, похоже, уклониться от неё не выйдет. Вопрос только один: а тебе оно надо? 🐝 На ум приходит слово «опрятный». Или «аккуратный». Это аккуратный, опрятный дом. Просторный, ухоженный, но без излишеств: ни мраморных колонн, ни лепнины с завитушками. Шторы красивые. Окна, стены, крыльцо, всё безупречно чистое. Побелка. Нарядные клумбы. На коврике у двери написано: «Стучать не обязательно! Мы и так знаем, что вы здесь! Гав-гав!» Ты вытираешь подошвы о коврик, а потом чувствуешь себя виновато: запачкала. Ты уже смирилась с тем, что любая обувь в этом городе обречена оставаться грязной навеки, но коврик-то до твоего прихода был таким чистым. Таким опрятным. Лая не слышно, так что ты всё-таки стучишь. Лая по-прежнему нет, зато кто-то тянет фальцетом: — Секу-у-у-ундочку-у! Наконец, спустя почти целую минуту, он открывает дверь, приглашает тебя войти и сообщает, что разуваться не нужно, полы он всё равно планировал мыть сегодня после обеда, так что это не проблема. Собак не видно. Спрашивать не решаешься. Внутри дом Мэра аляповат и загромождён, хоть и с явной целью состряпать атмосферу уюта. Вазы, безделушки, старые фотографии в рамках, вышитые подушки, вышитые салфетки, громадные напольные часы. На обеденном столе, накрытом (тоже вышитой) скатертью, уже расставлен чайный сервиз минимум на четверых. Это кружево? На этажерке для сладкого: крошечные канапе и печенье. На вид объедение... Это что, ломтики огурца со сливочным сыром и копчёным лососем? — Прошу, присаживайтесь! Я как раз собирался слегка перекусить, буду очень рад, если составите мне компанию! Ты садишься на один из мягких стульев, осторожно, чтобы не дай бог не запачкать скатерть. Не то чтобы ты сама такая уж грязная... Одежда у тебя слегка заляпанная. Издержки работы. А здесь ведь всё такое красивое, чистое. Опрятное. Да, стиральная машина с сушилкой входят в список желаемых материальных потребностей, но до них ещё копить и копить. Пока у тебя есть металлический таз, и придётся обходиться им. Деревенская жизнь, работа руками, вот это всё. — Я пришла спросить про заграждение на выезде. — Угощайтесь, пожалуйста! — любезно говорит Мэр, наливая тебе ароматный чай. Получив дополнительное разрешение, ты откусываешь кусочек песочного печенья. Печенье и вправду объедение: рассыпчатое, сливочное, сладко-солёное, и тебе стоит немалых усилий сохранить приличия и не запихнуть его в рот целиком. В конце концов, ты пришла ходатайствовать, чтобы заграждение убрали. Надо произвести хорошее впечатление. — Мне нужно выбраться из города на восточную трассу. Есть ли шанс, что вы... — Но зачем же вам вообще из города? — перебивает он. — Ненадолго, всего на несколько часов, я... Ты переводишь взгляд на стену слева. Ранее ты на неё не обратила внимания, так как пялилась на сервиз. Стена увешана оленьими рогами, головой барсука, очень похожего на степенного папу Поппи, и множеством коробок с проколотыми бабочками. Штук восемнадцать, не меньше. Заранее проткнутых. Заранее мёртвых. Ты снова смотришь на Мэра. С ним что-то происходит. Будто его лицо, аккуратно подстриженные усы, плешь, прикрытая зачёсанными жидкими прядями, морщинистые глаза, пушистый халат и домашние тапочки были написаны краской поверх старого холста, поверх чего-то другого, господи, там же было что-то совсем другое, а теперь по поверхности хлещет дождь и медленно смывает верхний слой. Тело срабатывает раньше мозга. Бей или беги. Ты вскакиваешь и отшатываешься назад, и слава богу, что успела отшатнуться. Потому что верхний слой уже почти сошёл. То, что было спрятано под личиной, что прежде было втиснуто внутрь, теперь расползается наружу. Во все стороны. Растёт. Корчится. Из бесформенной массы сочится что-то чёрное, и это чёрное ползёт под невозможными углами, ползёт до тех пор, пока не заслоняет окно и не проглатывает свет. Ты сипло втягиваешь воздух сквозь зубы. Пытаешься вжаться в стену у входной двери. Оно уже достаёт до потолка и чернее всего, что имеет право существовать во вселенной. И пахнет разверстой могилой. всякой твари малой крупной найдётся место на стене булавка в голову и смирно висеть ей мёртвой в тишине Ты шаришь рукой по двери, наконец нащупываешь ручку, умудряешься повернуть, хотя руки ходуном, и едва не вываливаешься из комнаты, а потом и из дома. Нет. Не из дома. Это не дом, это логово. Ты разворачиваешься и бежишь. Бежишь. Бежишь. Йоба всемогущий, помилуй мя, грешницу. Ты бежишь, пока с размаху не врезаешься во что-то с болезненным и глухим бух, а это что-то охает, обхватывает тебя руками, ловит, запирает в объятии, и ты узнаёшь его по запаху и тут же разражаешься рыданиями. — Э-эй, пчёлка, ты чего? Проходит какое-то время, прежде чем тебе удаётся набрать в лёгкие достаточно воздуха, чтобы заговорить. — Мэр, он... Он... Объяснить, что именно произошло, у тебя не выходит. И с красноречием сейчас тоже туго. Он — что? Что это вообще было за Существо? ...пожалуйста, не отпускай меня. Я хочу, чтобы эти руки обнимали меня вечно. — А, да он мерзкий тип, — говорит Сэм и рассеянно стирает слезу с твоей щеки. — Мэрзкий, хах! Вот, например, был случай… И он всё говорит, не убирая ладони с твоего плеча, про то, как Мэр на него взъелся в принципе и терпеть его не может, и когда Сэм однажды пытался сделать кикфлип перед домом Эмили и Хейли, Мэр чуть ли не молнии в него метал и цветочными горшками швырялся. А ещё, было такое дело позапрошлым летом, Сэм устроил всего-то малюсенький розыгрыш, подкинул в котёл с коммунальным супом пару-тройку сардин, и ничего такого ужасного, это ж не навоз. Так прикинь, Мэр ему за этот пранк впаял пятьдесят часов общественных работ и настучал матери, а она... Пока Сэм говорит, ты чувствуешь, как боль и страх уходят. Как будто он вытягивает их, словно яд из раны. Он продолжает тебя касаться, всё держит ладонь у тебя на плече, и тебе мучительно хочется потереться щекой о его руку, но ты вспоминаешь, что Робин сказала буквально несколько часов назад. «Со всеми ласковый, обнимательный, тактильный». Со всеми. Он со всеми такой. Впрочем, ты и без того знала: прикосновения — его родной язык, вот и всё. Забыла. Да и имеешь ли ты вообще право его вожделеть? Не отравишь ли ты своей сумрачной полутьмой солнечный свет? С этим пора завязывать. Как именно, ты не знаешь, но это нужно прекратить, нужно заглушить чувства. Придушить на корню. Иначе станет только хуже. Иначе будет куда больнее когда и он тоже, как и все в твоей жизни… — ...ну и вот, я как раз шёл на работу, и тут… бух, ты. Хех. Теперь тебе ещё и совестно, что ты его задерживаешь. — Прости, ты, наверное, уже опаздываешь. — Да ну, — он пожимает плечами. — Не беда. Я, когда один, вообще везде опаздываю. Ты поднимаешь на него глаза, а он без всякого усилия выдерживает твой взгляд, чуть улыбаясь, уголком рта влево. Господи боже, как же отчаянно тебе хочется его поцеловать. Но нет, права у тебя нет. Шансов тоже нет. — Кстати, очень жду пятницу, — вдруг говорит Сэм. Тихо. Ты отвечаешь, что да, тоже очень её ждёшь. У тебя нет права сказать, что ты на самом деле чувствуешь по поводу пятницы, потому что это прозвучало бы не как спокойные слова, а как отчаянный вопль. И тут за спиной, на дороге, слышатся пыхтение и приглушённый топот. Мэр, всё ещё в домашних тапках, но уже в рубашке и брюках (фальшивых), подтягивается следом и машет (фальшивой) рукой, на ходу прижимая к сердцу запасную (фальшивую) руку. Он снова натянул на себя внешнюю оболочку. Слегка перекошенно, в спешке. По наитию, ты шагаешь вперёд, заслоняя собой Сэма от этой Мэрзости. Но Сэм тут же хватает тебя за запястье, тянет назад и в следующую секунду сам встаёт перед тобой. — Прошу прощения, дорогая моя, я понимаю, что некоторым это может показаться мрачноватым. Я о своей стене с трофеями, — говорит самозванец, тяжело дыша. — Я как раз собирался сообщить вам, что дорожные работы будут... Уф... одну секундочку... Он делает вид, будто ему дурно, делает вид, будто задыхается. — Будут закончены ко вторнику, и тогда дорогой снова можно будет пользоваться. Он ещё немного (фальшиво) пыхтит и уходит. — Ага, так Себ везёт тебя в Литлхэмптон? Ты и сама не знаешь, куда именно едешь. Вдоль побережья, на восток, пока не найдёшь то, о чём говорила Эмили. Но ты киваешь. — Удачи с этим био супермаркетом или как это называется. Привезите мне, может, какую-нибудь вкусняшку? Если бы могла, ты принесла бы ему всю вселенную на золотом блюде. — Что бы ты хотел? Он пожимает плечами и ухмыляется. — Ну, типа шоколадный батончик. Я больше всего люблю те, которые с кленовым сиропом. Да, и ты. И Сэма ты тоже любишь. Но с этим пора завязывать. 🐝 Он прикрутил к мотоциклу кофр. Простой чёрный ящик, но крепкий, и все банки в него становятся как влитые. Когда ты заканчиваешь укладывать их и надеваешь шлем, Себастьян говорит: — Садись. Ты надеялась, что выданный тебе мотоциклетный шлем будет пахнуть Себастьяном, но мотоциклетный шлем пахнет мотоциклетным шлемом. Ты медлишь, вспомив кое-что ещё из того, что Робин сказала несколько дней назад, и чувствуешь, что обязана спросить: — Мне держаться за эти вот ручки или... Может, ему просто неприятны долгие прикосновения, и ты не имеешь права его к ним принуждать. — За меня. — Он показывает на свой бок. — И желательно крепко. Так ты и делаешь. Нет, ехать сзади не удобно. Нет, ехать сзади вовсе не так романтично, как тебе представлялось. Это в первую очередь страшно, потому что держаться как следует тебе тоже страшно, и не держаться страшно, и узел в груди никак не развязывается. А ещё страшно, до какой степени Себастьян худой под своей мешковатой одеждой. Жердь. Как он справляется с этой махиной, ты без понятия, но как-то справляется. И вполне уверенно. Только вот насладиться прикосновением, по которому ты так изголодалась, не выходит, потому что оно ни разу не прикосновение, а «попытка держаться изо всех сил когда ты настолько не уверена в себе и напугана, что боишься держаться как надо». Дорога вполне приличная. Скорость неприличная. Вы пролетаете одну деревню, потом другую, останавливаетесь на заправке и в конце концов добираетесь до этого самого Литлхэмптона, маленького прибрежного курорта. Красивого. И всё там аккуратное, подтянутое, и опрятное. Словно городок замер на нервном вдохе в ожидании гостей: туристический сезон вот-вот начнётся. И магазинов там немало, в том числе супермаркет, где местные продукты продаются расфасованными по одинаковым нарядным упаковкам, каждая с ярким логотипом. Без всякой просьбы с твоей стороны Себастьян идёт посмотреть, какие у них на самом деле ценники на мёд, переписывает цифры на клочок бумаги и молча протягивает его тебе, пока ты ждёшь управляющего. — Спасибо, — бормочешь ты. Он в ответ кивает, почти только одними ресницами. Да, Гас и правда тебе недоплачивал. Даже если они согласятся дать тебе половину своей розничной цены (а ты, конечно, рассчитываешь на больше половины, потому что это не просто мёд, а гречишный, лучший мёд на свете), то всё равно выйдет больше, чем платил Гас. Трудно поверить, что мёд в принципе может стоить таких денег. Ты когда-то думала, мёд штука дешёвая. Но... ты ведь не то чтобы часто покупала или ела мёд когда жила в большом городе. Приходит управляющий, выслушивает тебя, пробует ложку мёда, подзывает ещё кого-то, тот тоже пробует ложку, и вот уже тебе жмут руку и просят документы чтобы составить договор, и ещё надо обсудить, во сколько их курьер будет забирать товар, и ничего себе, вот это да, продукция из Пеликан-таун и правда лучшая, да-да, Мэтт, это же просто очуметь. Ты слушаешь вполуха, смотришь вполглаза и отвечаешь тоже как будто только наполовину, потому что всё время косишься на Себастьяна. С ним разговаривает привлекательная девушка в магазинной униформе. Улыбается, накручивает на палец кудрявую прядь. Потом эффектным движением откидывает роскошные волосы за плечо, тянется к его маленькому блокноту, который он всё ещё держит в руке вместе с ручкой, что-то пишет на верхнем листке, возвращает блокнот и показывает узнаваемый жест большим пальцем и мизинцем: позвони мне. Ну разумеется. Ты вздыхаешь и заставляешь себя наконец всерьёз включиться в разговор с управляющим, благодаришь его за доверие и обещаешь, что ни он, ни ты об этой сделке не пожалеете. На стол ложится договор, мёд у тебя забирают, обещая всё расфасовать заново, а банки вернуть с курьером, потом тебе отсчитывают весьма внушительную сумму наличными (да, больше половины розничной цены). Ты покупаешь несколько шоколадных батончиков, тех самых, с кленовым сиропом, и выходишь. Снаружи, Себастьян вырывает верхний лист из блокнота, комкает, и бросает его в урну. — Тебе бы телефон поставить, — говорит он. — На участке есть стационарная линия. Может, тебя тянет расплакаться. Может, как только натянешь шлем, расплачешься. — Серьёзно? — Да. Я заметил провода. И тогда не придётся всякий раз ходить на почту. И тебе тоже смогут звонить. — Ладно. Внесу в список, — говоришь ты, похлопывая по карману с деньгами. Себастьян тихо хмыкает. — И не бойся держаться крепче, — добавляет он. 🐝 Пятничный вечер, и Сэм предложил сначала зайти в Салун. Вы сидите в кабинке, Эмили приносит большую пиццу, и он с воодушевлением уминaет её, параллельно рассказывая про группу и про то, как для желаемого им синти-поп-звучания, внезапно получившего вторую жизнь, совершенно необходим барабанщик, а барабанщика не найти. — В этом городе барабанщиков нет, — сетует Себастьян. — Я барабанщица, — выпаливаешь ты и тут же начинаешь мысленно себя костерить, потому что это не совсем правда. Да, чувство ритма у тебя почти безупречное, по крайней мере так говорила учительница музыки, и в школьном марш-оркестре ты числилась перкуссионисткой, но… Это вообще в счёт? К тому же, собственной установки у тебя нет, в чём ты тут же и признаёшься, не глядя на него, уже чувствуя себя виноватой и глупой. — Ох ты ж ё... боже, тогда тебе срочно нужна установка! — заявляет Сэм, подаваясь вперёд. Тебе много чего срочно нужно. И деньги стоят в этом списке самым первым пунктом. Но Сэм так загорелся этой идеей, да и Себастьян, похоже, ничего не имеет против, что ты мысленно передвигаешь «ударную установку» в первую десятку. А чёрт с ним, в пятёрку. Сэму нужен барабанщик, значит, будет у Сэма барабанщик. Попроси он у тебя целый мир, ты бы и мир ему достала. А потом мысленно обзываешь себя ещё одним нехорошим словом. Разве ты не говорила себе, что с этим пора заканчивать?.. 🐝 Фильм на третьем диске и правда оказывается иностранным. Не готорским. Халлотским, уф, у них там всё слишком изысканное, включая кино. И да, с субтитрами. Вот только субтитры — полная белибердень. Двое мужчин, судя по обстановке, вроде бы художники, встречаются в просторной студии, дымят как паровозы и обсуждают э-э... что-то. Согласно субтитрам, например, один из них говорит: — Я никогда не не! Сознаюсь к лестнице[4* очень один. Молодой отвечает, кивая: — Эти вопросы суть подвалы дня рождения. Сэм беззвучно читает следующую реплику, которая гласит: «Как есть он к вашему пальто;>», и щурится. — Это что, шутка? — Это лень, — отвечает Себастьян. — В смысле? Тем временем в кадр входит красивая женщина и торжественно вещает: — Голосовали? Мы пульс!Н)Ж вашу трюистику. Себастьян объясняет (почти) с воодушевлением; ты ещё ни разу не слышала, чтобы он говорил так много и так долго. — Это бутлег, и субтитры к нему переводили через «Поромот», новую и глючную программу-переводчик. Все реплики сразу загрузили в систему, прогнали скопом за час-два, потом кому-то надоело ждать, и они прикрутили результат к видеоряду, не проверив, не тянется ли дальше ошибка кодировки. Ошибка, конечно, тянулась. Программа это, скажем так, скомпенсировала. И вот именно плоды этой некомпетентности мы сейчас и... — он осекается и делает жест в сторону экрана. Сэм обдумывает его торопливый ответ и кивает. — Понял. Им было лень переводить самим, и они положились на компьютер. — В целом и общем, да. Ты предлагаешь: — Хотите другой поставить? Женщина на экране к этому моменту уже голая, застыла в позе, не двигается. Значит, она всё-таки натурщица, а они и правда художники. Она... э-э... исключительно... пышногрудая. — Не-е, меня всё устраивает, — тоненько пищит Сэм, голосом на две октавы выше обычного. Себастьян ничего не говорит. Сюжет остаётся загадкой. Главных героев трое, мужчины всё время яростно о чём-то спорят и явно находятся в состоянии бесконечного соперничества. То ли из-за профессии. То ли они братья. Без понятия. Ещё они курят сигариллы, едят икру и пишут женщину маслом: то в исторических костюмах на фоне разных картонных декораций, то голой, стоящей на маленьком помосте вокруг тонкой колонны. В двух или трёх монтажах с процессом рисования, по счастью, нет никакого текста, и Себастьян хвалит музыку. Сэм говорит, что саундтрек его тоже вполне устраивает. Женщина, которую зовут либо Эспфэр, либо Атхмер, либо ж?#3ут, гуляет по паркам то с одним из мужчин, то с другим; все в перчатках, длинных пальто и шляпах, и наверняка ведут глубокомысленные разговоры, но вам достаётся только: — 9пядь предприимчиво длины! Любезный бобр. — Нет, не от бабушки. — Вот это сейчас было почти связно, — бормочет Себастьян. В целом фильм медленный и скучный, хотя глазу и уху приятный. Никакого экшена. Все битвы между художниками исключительно словесные. Сэм зевает и всё чаще отвлекается от экрана: сначала чтобы помацать Тау, потом чтобы налить себе воды и запить крапивную таблетку от сенной лихорадки, потом чтобы проинспектировать своё отражение в алюминиевой кастрюле и убедиться, что волосы, поставленные гелем, у него всё ещё торчат как надо... Ты тоже пару раз зеваешь. Один Себастьян сидит неподвижно и смотрит дальше. От полного безразличия вас спасают яркая палитра и, как ни странно, всё те же бессвязные субтитры. Не то чтоб случайно гениальная комедия, как первый фильм. Но местами они всё-таки развлекают. Прошло уже почти полтора часа; ну уж теперь-то фильм наверняка скоро кончится. Вы с Сэмом нарезаете полбуханки хлеба, щедро мажете маслом и гречишным мёдом и точите перед телевизором, пока идёт ещё один рисовательный монтаж. Себастьян тоже берёт тонкий ломтик, но, когда вы его спрашиваете, не хочет ли он ещё, только качает головой. — Всё, я понял, у них выставка намечается, — вдруг говорит Сэм, слизывая с пальцев остатки мёда и масла. Припрятанный на потом, последний кленовый батончик торчит у него из кармана джинсовки. — И они типа спорят, кому достанутся самые козырные места. Себастьян щурится. — С чего ты так решил? Сэм пожимает плечами. — Ну должен же у всего этого быть какой-то смысл, да? Какая-то точка назначения и всё такое. — Он поворачивается к тебе и ловит тебя с поличным: ты пялишься. — Что? У него капля мёда под нижней губой прилипла, вот что. И ты не успеваешь себя остановить; может, твои пальцы одержимы и вообще не твои. Ты тянешься, стираешь каплю и подносишь палец ко рту. — Спасибо, — говорит он и улыбается, глядя прямо тебе в глаза. Чёрт бы всё это побрал. Пора завязывать, пора завязывать, пора за... А потом та сцена выруливает будто из ниоткуда. Самое начало ты пропустила, и потому не понимаешь, как именно так вышло, что, когда ты снова поворачиваешься к экрану, старший мужчина уже трахает женщину сзади, пока она всё так же стоит на том самом помосте, выгнувшись, обеими руками вцепившись в колонну. — Э-э... Сцена короткая. Завораживает тебя не то, что показано, а то, что оставили за кадром. Сэм нервно хихикает. — А тот второй что, отошёл, чтобы им не мешать? Или чтобы их с натуры? Он же только что тут стоял. Вы с Себастьяном переглядываетесь. Вы понимаете, что происходит, а Сэм нет, он не замечает лишнюю руку на бедре актрисы, руку, которой там секунду назад не было. И тут следующая строчка субтитров вдруг оказывается пугающе внятной: — А-а, да, лижи мне яйца, пока я трахаю её в зад. А теперь и её цветочек тоже вылижи. Сэм замирает. Дышать перестаёт. Нога больше не дёргается. По идее, должно быть неловко. И да, неловко. Но не только. Во рту у тебя собирается слюна, а в горле сухо. Хочется отвести взгляд. Не получается. Она стонет. Громко. И убедительно. Приходится напоминать себе, что они не занимаются сексом по-настоящему, что всё это понарошку, что они просто актёры. Потом все трое движутся вместе где-то на заднем плане, а объектив камеры вместо них наводится на одну из картин. Кажется, на самую первую. Фигуры размыты, но ты догадываешься, что именно там происходит. Ты догадываешься. И, кажется, Сэм тоже догадывается. Пальцы у него чуточку подрагивают. Сцена заканчивается. В следующей все персонажи уже полностью одеты и стоят у запертой и опечатанной входной двери мастерской. Смотрят друг на друга с презрением и расходятся в три разные стороны. Камера отъезжает, показывая город свысока, и фильм кончается. — Это было... — бормочешь ты. — Ага, — говорит Сэм. Себастьян, как и положено Себастьяну, сохраняет каменное лицо и выходит покурить на крыльцо. Сэм стрелой уносится в ванную. Оцепенев, ты думаешь, что, кажется, догадываешься, чем он там занят. Ты видела как у него в паху выпирало. Мучительно хочется, чтобы он позволил тебе помочь. За одно это желание ты мысленно отвешиваешь себе пощёчину. Возвращается он удивительно быстро, через несколько секунд. Джинсовка застёгнута снизу на все пуговицы. Передумал?.. Передумал. На мгновение тебе становится по-настоящему страшно: вдруг это конец. Вдруг вышло слишком неловко, слишком криво, и четвёртого киновечера уже не будет. Но на крыльце Сэм говорит: — В следующую пятницу ещё один посмотрим? Ты проглатываешь облегчение и киваешь. — Конечно, — говорит Себастьян. — В Салуне в шесть? — В Салуне в шесть. А, и я тут подумал... Хотите в среду вместе сгонять в старые шахты? 🐝 ...и это уже не она, а ты, и на твоём бедре ладонь Сэма, самого его не видно, но ты чувствуешь, что он делает, а когда ты не чувствуешь, чувствует Себастьян, и стонет, и это уже Себастьян вколачивается в тебя сзади... Ты просыпаешься посреди ночи и вдруг понимаешь: может, на этот раз всё иначе. Может, на этот раз этот сон не только твой. Им снится тот же самый. Нет. Так не бывает. Допустить, что это правда, что такое вообще возможно, значило бы признать, что ты сошла с ума.