Улей

— Совершенно не то, чего я ожидала. Он слегка шевелится, голый, вплавленный тебе в спину. Всё ещё внутри. Разомкнуться было бы слишком больно, почти противоестественно. Да и зачем вам размыкаться? Его смешок ты скорее чувствуешь, чем слышишь. Всем телом. Сладкая, тягучая усталость разлита в каждой жилке. — И чего же ты ожидала? Грубости. Собственничества. Холодной, безжалостной решимости. Тьмы, густой и всепроникающей. Тьмы, в которой бы ты с радостью, по доброй воле, утонула. — Не этого. Он нежно целует тебя в щёку и притягивает ближе. Ничего не говорит. Тебе кажется, ты и так понимаешь, без слов. Ночи бывают разными, они текучи, временами непредсказуемы. Эта ночь тёплая, почти безветренная, тихая, усыпанная светлячками и звёздами. — Себастьян, мы... мы не слишком ли в него влюблены? Не слишком ли мы его опекаем? Мы ведь не просто одержимые, созависимые идиоты, а? Пауза. Большие свечи из пчелиного воска, которые ты ему подарила, всё ещё горят. Огоньки трепещут на прикроватном столике Себастьяна, отблески дробятся по сверкающему срезу расколотой аметистовой жеоды. Наконец он отвечает, утыкаясь носом тебе в плечо: — Не знаю. Может быть. А может, свобода выбора не за нами. Может, нам необходим дневной свет, чтобы выжить, чтобы не растерять весь смысл. Недаром же существует этот цикл. Недаром же всё ходит по кругу. Ты задумчиво жужжишь, потом спрашиваешь: — Можно я останусь тут, с тобой? — Конечно. Всегда. Ты тонешь, убаюканная в объятьях сна — и выныриваешь в реальность, одна-одинёшенька в своей лачуге. Бублики ты в принципе не любишь. Но расплющенные бублики — особенно. И всё это уже начинает выходить из-под контроля. 🐝 Обычный улей даёт в излишках примерно пятьдесят-шестьдесят фунтов мёда в год. Твой флоу-улей даёт пятьдесят в неделю. Это замечательно. А вот что ни разу не замечательно, так это следующее: у тебя, похоже, проблемы с памятью. Ты совершенно точно помнишь, что у Пьера было трое детей, а теперь их двое, но никто, кроме тебя, третьего не помнит, и все уверяют, что детей всегда было только двое, так что, разумеется, надо бы провериться. Если собственный мозг начинает подсовывать тебе альтернативную версию реальности — это, мягко говоря, тревожный звоночек. К примеру, Эмили щурится, когда в понедельник утром за чаем ты упоминаешь третьего ребёнка. — Нет, у них только близнецы. Да, знаю, они сущее наказание и шалят за троих, а то и за полдюжины. Это из-за них, кстати, мы и ввели правило, что всем младше четырнадцати вход в Салун запрещён при любых обстоятельствах. Ты проглатываешь все возражения разом. Значит ли это, что тебе нужен врач? Та рыжеволосая девушка из библиотеки, местная учительница, Пенни, занимается с младшим братом Сэма тоже. Иногда вы с ней пересекаетесь, вежливо киваете друг другу. И вот однажды, во вторник ближе к вечеру она подходит к тебе на площади, здоровается словами, и спрашивает, не осталось ли у тебя каких-нибудь книг от прежнего хозяина. С ней четверо детей, и она замечает, что, хотя городок и безопасный, она всё равно каждый раз провожает их из библиотеки по домам. Ты отвечаешь, что да, книги на ферме есть, ровно две: потрёпанный альманах с датами посадки, устаревшим лунным календарём и местными праздниками, и какой-то пиратский приключенческий роман, который ты не читала и читать не собиралась. Пенни оживляется и спрашивает, можно ли позаимствовать второй, и ты говоришь: конечно, в любое время, и позаимствовать, и себе оставить. А потом спрашиваешь, в порядке ли пятый ребёнок у неё на попечении. Приболел или что? — Пятый? У меня их только четверо. — А как же мальчик. Младший сын Пьера и Мелиссы. — Ты его мысленно окрестила Соплекопом. — Нет, они близнецы, и Джимми вообще-то старше Джессики на пару минут. — Пенни показывает на мальчика и девочку, которые как раз в этот момент, похоже, дразнят Винсента: то ли из-за одежды, то ли из-за причёски. А причёска у него, между прочим, явно милая попытка скопировать старшего брата. Только без геля для волос. Тебя обжигает желанием оттащить их от Винса. Врезать им. Рявкнуть... Спросить, знает ли Сэм, что близнецы, кажется, втихую травят его брата. Ты сильно сомневаешься, что знает; иначе эта мерзкая парочка была бы с ног до головы покрыта солнечными ожогами. Но ты стоишь смирно. Просто запоминаешь это на потом. Нет-нет, поясняешь ты, не они. Другой ребёнок. — Какой — другой? Может, мальчика-то и не было? — А, неважно. Я заработалась. Перепутала. Пенни щурится. — Ты... ты что, выпивала? — Ни в коем случае, — отвечаешь ты. — Просто заработалась. Мёду хочешь? И она тепло улыбается, выдыхая с облегчением. У Пенни мама алкоголичка. Биологическая мама. И ты на днях тайком размышляла: хуже ли это, чем то, что случилось с тобой. Пришла к выводу, что сорта говна… В любом случае, после разговора с Пенни ты перестаёшь заикаться об этой было-три-стало-два истории при местных; не хочется, чтобы тебя посчитали за чокнутую. И записываешься на приём к здешнему врачу (единственному на весь городок), потому что это уже не шутки, и врач тебе определённо нужен, и срочно. 🐝 Вы втроём стоите у входа в старые заброшенные шахты, когда-то бывшие главным источником меди в регионе. Вход наспех заколочен: пять или шесть досок, прибитых крест-накрест поверх хлипкой на вид деревянной же двери. Сэм принёс фонарик и себя самого, ты — ржавую лопату и термос, Себастьян — запасные строительные каски своей матери, моток верёвки и здоровенный лом; вот это уже серьёзный подход. — Напомните, с какой стати мы это делаем? — спрашивает он. Сэм пожимает плечами. — Кажется, мне это место приснилось, ну я и подумал: а почему бы и нет. От слова «приснилось» ты вздрагиваешь — и с усилием берёшь себя в руки. Ему приснились шахты. Шахты, а не то, как вы вместе лежите в ванне с пушистой пеной. Шахты, а не то, как он лижет тебе между ног, пока его лучший друг трахает тебя в задницу. Шахты, а не страстные поцелуи на пляже в лучах закатного света. Шахты, а не ты. — Ну ладно. — Себастьян раздаёт каски, натягивает мотоциклетные перчатки и дёргает одну из досок. Та жалобно хлипает, и половина доски тут же отваливается почти безо всяких дополнительных усилий с его стороны, оставляя за собой потёки влаги и ржавые гвозди торчком. Лом не нужен: всё до такой степени обветшало, что буквально гниёт на глазах. Будто не десять лет простояло, а век. — Господи, этя деревня. Ну вот просто... тьфу. — Себастьян поджимает губы и качает головой. — Вот бы шахты починили и заново открыли. А ещё лучше — вот бы мы стали хоть немного похожи на эти прилизанные курортные городки. Типа тех что дальше по побережью. — А почему не стали? Пеликан-таун может похвастаться всем тем, что есть, скажем, в Литлхэмптоне: та же погода, те же песчаные пляжи, холмы, живописный лес, хорошая рыбалка, красивые виды. — Мэр, — отвечает Себастьян, дёргая следующую доску. Сэм кивает. — Сто процентов мэр. Все печати, подписи и разрешения через него, а он вообще ниху... нихрена не делает. Нам надо строить, чинить, приводить всё в порядок — может, тогда туристы и поедут. А он всё твердит: ой, денег нет. Неужели тот жуткий сгусток теней и городскую казну тоже высасывает?! Ты вспоминаешь, как Эмили говорила: «Раньше он был злобным, вредным и бездарным. А в прошлом году с ним что-то случилось, и теперь он просто бездарный. И дико дружелюбный». Дружелюбный?.. Бедная наивная Эмили. Кем бы он ни был, оно... это... ничем не интересуется. Ни учиться, ни делать, ни заботиться оно не собирается. — В целом так, да, — соглашается Себастьян. Ещё одна доска отлетает с влажным хрустом. Вот, значит, как тут всё устроено. Городские деньги: где. Жильё для туристов: нету. Магазины: ноль целых, пять десятых. Контроль над грабительскими ценами: отсутствует. Общественный центр: сдан плесени. Уборка: держится на добровольцах. Ремонт: или Робин, или провал. Парк: зарос. Фонтаны: не работают. Шахта: заколочена. Проводка: искрит как праздничная мишура. Та заброшенная полуразвалившаяся башня, а может, это вообще зернохранилище, за деревенской чертой, посреди леса: готовый очаг пожара, один из многих. Сам городок при такой «администрации»: в дерьме. — Ну то есть ты же с ним говорила, да? Когда ходила насчёт дороги? Бл... ин, он тот ещё кусок... Ты киваешь, не поднимая глаз, постукивая лопатой по косяку. — Удивительно, что разговор помог, — замечает Себастьян. — Причём сразу. Может, тебе стоит поговорить с ним ещё. — Нет, не стоит! — вдруг выкрикивает Сэм. Себастьян от неожиданности оборачивается, вскинув бровь. — Этот му... Этот козёл довёл её до слёз. Нет, не стоит ей больше с ним разговаривать в принципе. — Сэм, — шепчешь ты. И благодарна ему, и немножко стыдно тоже. На миг лицо у него мрачнеет, будто на него набегает тень. Но стоит ему встретиться с тобой взглядом, как тень исчезает. Черты разглаживаются. — Ну ок, — только и говорит Себастьян, а потом снова обращается к Сэму: — Подсоби. Сэм с одного удара ногой вышибает дверь, и та рассыпается в груду щепок. Себастьян хмурится. — Термиты? — Слушайте, а вот... — Тебе вдруг делается не по себе, входить не хочется. — А тут что-нибудь случалось такое, ну. Обвалы? Просадки? Почему шахту закрыли? — Ничего такого, — говорит Себастьян. — И удушливого газа тоже не было. — Просто в какой-то момент взяли и закрыли, — подхватывает Сэм. — Аварии тут бывали, но это ещё сто лет назад. Потом вдруг владельцы объявили, что всё, шахта закрывается, всех уволили и свалили, хотя там будь здоров осталось, добывать не передобывать. — Понятно. — Ну что, связываемся. — Себастьян обвязывает верёвку вокруг своей талии, передаёт тебе, ты опоясываешься той же верёвкой, а потом Сэм пару секунд путается в другом конце, беспомощно хихикая. Первым внутрь шагает Себастьян, через полосу света, льющуюся сквозь проломленный вход. Следом идёшь ты, а Сэм включает фонарик. Или не включает... Как бы там ни было, в переднем зале теперь стало светлее. Он огромный, этот зал: каменная пещера, в которой твоя лачуга поместилась бы целиком раза три, если не больше. И совсем не похож на то, как ты представляла себе вход в шахту. От него в стороны уходят два широких прохода, на восток и на запад, а прямо впереди разевает чёрную пасть что-то очень похожее на лифтовую шахту. — Направо, — вдруг говорит Сэм. Голос у него спокойный и твёрдый, совсем не такой, как его обычный, светлый и искрящийся. — Идём направо. Ты смотришь туда же, куда смотрит он. — Это что, держатели для факелов? Не просто держатели: в них и правда установлены факелы. Коридор резко сворачивает, уходя туда, куда свет не достаёт. Себастьян вытаскивает из переднего кармана зажигалку, потом ещё одну, потом ещё две, выбирает чёрную и говорит: — Да. Он поджигает ближайший факел. Тот вспыхивает и горит ровно, что ни в какие ворота: горючая жидкость, которой когда-то пропитали его наконечник, должна была испариться давным-давно. Тебе очень хочется верить, что ни удушливого газа, ни неразорвавшейся взрывчатки здесь тоже нет. — Вот. — По настоянию Себастьяна вы с Сэмом берёте по зажигалке. Сам Себастьян теперь воодушевлённо ломится вперёд с ломом наперевес и, сам того не замечая, волочит вас обоих за собой на верёвке, на ходу поджигая факелы по обеим сторонам коридора. Коридор короткий, в конце что-то вроде каменной двери. Ручки нет. Дверь не поддаётся. Делать нечего, приходится поворачивать обратно. На сельскую шахтную выработку это место ну совсем не похоже: ни одной деревянной крепи, тоннель прямоугольный, а стены либо гладкие, будто облицованы плиткой, либо покрыты странными каменными наростами. И один из этих наростов вдруг шевелится. Себастьян реагирует молниеносно: роняет зажигалку, перехватывает лом обеими руками и с размаху и боком обрушивает его на каменный шар. Удар отзывается тошнотворным хрустом. На стену летят брызги, а на пол валится мерзкая бесформенная груда телесного цвета, вперемешку с осколками тёмного... панциря? М-да. Никакой это не камень. — А-а-а что это блядь за хуйня ебучая, Се-еб! — орёт Сэм, от страха напрочь забыв о своём (не слишком-то убедительном, но довольно милом) намерении не материться в твоём присутствии. — Каменный краб. — Все эти остальные шары тоже, что ли, крабы?! — Вряд ли. — Вряд ли?! В-ря-д ли?! — Сэм. — Себастьян оборачивается и так резко дёргает верёвку, что ты едва не спотыкаешься. — Это ты предложил сюда лезть. — Ну да, но ты же сам сказал, типа, нормально, давай полезем! Ты что, знал, что тут будут эти... эти... да что это вообще за ёбаная жесть, Себ?! — Ребят, — вклиниваешься ты, тыкаясь носком ботинка в останки «краба» и тут же измазывая мыс слизью. Ну и ладно; ботинки у тебя тут обречены быть вечно грязными. Деревенская жизнь. — Ребят... это ведь именно то, о чём я думаю? Себастьян опускается на корточки и щурится. Сэм, наоборот, озирается по сторонам, дёрганый весь, будто его слабым током подбивает. Среди кровавого месива что-то поблёскивает. И блеск этот до боли знакомого цвета. Себастьян смахивает с находки слизь и внутренности и тут же начинает говорить, ровно, твёрдо, без запинки: — Так, слушайте внимательно. Тут надо с умом. Я найду покупателя через закрытую сетевую доску объявлений. И никому, ни единой живой душе не говорите, где мы это нашли. По крайней мере, пока. — Ты сейчас о чём вообще? — спрашивает Сэм, подходя ближе. — Что нашли? Себастьян поднимает к свету ближайшего факела крупный золотой самородок. — Наши новые колонки и ударную установку. Спасибо, Сэм. 🐝 Его зовут Харви, нет-нет, пожалуйста, мисс, просто Харви, мы же тут все соседи, и манеры у него безупречные. Остаётся только надеяться, что манеры не в ущерб его умению лечить и ставить диагнозы, потому что самые умные и толковые врачи из тех, что ты знала в городе, были грубыми, циничными, резкими и на вид совершенно безучастными. — Я врач общей практики и по совместительству хирург, — говорит он. — Мой предшественник немного интересовался психиатрией, но его давно здесь нет. Так что, боюсь, с данным вопросом я вам помочь не смогу. Разве что направить к специалисту. Надежды, наверное, были напрасны. В ответ ты лишь неопределённо пожимаешь плечами. Итак: пульс у тебя в порядке (потому что Сэма поблизости нет), лёгкие в порядке, с пищеварением тоже всё в порядке. — Вы здесь совсем недавно, — мягко говорит Харви, перебирая бумаги. — Возможно, вы просто что-то перепутали. Устали, заработались. Постарайтесь зря не нервничать и с выводами не спешить, по крайней мере пока не побеседуете с профильным специалистом. Вполне может оказаться, что ничего такого серьёзного. — Он переписывает на листок пару имён и номеров. — Главное, не перенапрягаться. Вероятно, перенапряжение ключевой фактор. Постарайтесь спать хотя бы по восемь часов в сутки и правильно питаться. Больше зелени, больше клетчатки, больше ненасыщенных жиров. Здесь с этим, я думаю, проблем не будет. — Он улыбается и добавляет к листку брошюру о вкусной и здоровой пище. — И ещё я бы порекомендовал вам регулярно посещать спа. Ты моргаешь, не сразу понимая, о чём он. — У нас тут есть спа? — Да. К западу от железнодорожной станции. Термальные источники. Без хлора. Очень полезно. — Термальные источники? То есть мы тут что, в тени вулкана живём? — спрашиваешь ты. Он кивает. — Потухшего хотя бы? — Совершенно. Ты невольно фыркаешь, и по его лицу видно, что звук его задел. Обижать доброго доктора тебе не хочется, но визит тебя разочаровал. — Я бы попросил вас как можно скорее сдать мочу на анализ, но кровь мы можем взять прямо сейчас. Если вы, конечно, не ели последние шесть часов. Холодильник у тебя теперь едой не обделённый. И сосед по дому ещё с утра притащил какую-то мелкую птицу. То ли голубя, то ли горлицу. Но мясного голода ты в тот момент не испытывала. — Нет, я ещё не обедала... А ничего больше нельзя сделать? Я не прошу поставить диагноз сию минуту, но, может, хоть что-то, чтобы сузить круг? Что-нибудь, что потом можно было бы показать им, когда попаду на приём? Он думает с полминуты. — У меня есть распечатки нескольких базовых скрининговых тестов. Но, повторюсь, я не психотерапевт… Хотя вреда не будет. Можете заполнить, пока ждёте мою медсестру, она скоро придёт и всё подготовит, а потом возьмёт кровь. Не волнуйтесь, — добавляет он, заметив, как ты ёрзаешь на стуле. — Рука у неё лёгкая. Вы почти ничего не почувствуете. Нервничаешь ты вовсе не из-за анализа крови. Тревожностью и досадой тебя заливает по другой причине: ты только что заметила, что все номера специалистов, которые он тебе дал, начинаются с городских кодов. Бесполезно. Не. Вернусь. Назад. — А от мышечной боли я выпишу вам мазь. — Не нужно. Боль почти прошла. Мышцы затвердели. У Харви в приёмной просторно, чисто и пахнет этанолом вперемешку с яблоками и корицей, как будто тут одновременно лечат и варят компот. В дальнем углу дед в инвалидной коляске ворчит и яростно шуршит старым журналом, мешая тебе сосредоточиться на опроснике, но вскоре появляется молоденькая медсестра и укатывает его внутрь. — Ну вот, мистер Маллнер, поедемте. Доктор готов вас принять. Старик в ответ опять ворчит. Медсестра поворачивается к тебе. Черты у неё знакомые. Что неудивительно. Здесь все соседи. И все кому-нибудь дочери, братья, сёстры, родители, племянники, внуки... Почти все. — Я мигом. Одна нога здесь, другая там, — говорит медсестра и улыбается тебе. Этот тест, или опросник, или как оно вообще называется, — феерический бред. «Трудно ли вам справляться с повседневными делами, такими как душ, уборка, готовка?» Чёрта с два. Ты не просто справляешься, ты ходячий двигатель упорства и труда: пашешь, метёшь, оттираешь, гребёшь, копаешь. Готовить ты обожаешь, просто пока не из чего и не на чем развернуться как следует. А душ принимать вообще лучшая часть дня. Быть в чистоте и тепле — великолепно. Особенно когда других источников тепла, скажем так, не наблюдается. «Возникает ли у вас ощущение, что другие люди управляют вашими мыслями и чувствами?» Э-э, нет. Ещё чего. Пусть только попробуют! Но потом ты вспоминаешь Сэма, и... Считается? То, что с тобой происходит, когда он рядом? Иногда такое чувство, будто он управляет твоими лёгкими и пульсом одним фактом своего присутствия. Он способен вытянуть из тебя боль как яд, как занозу. Он способен… Нет. Нет, не считается. «Трудно ли другим людям угадывать ваши эмоции по выражению вашего лица?» Да если бы. Есть сильное подозрение, что Себастьян читает тебя как открытую книгу и давно всё знает о твоих грязных мыслишках. Ещё с той самой первой партии в бильярд. И тактично делает вид, что не знает, и за эту деликатность ты ему бесконечно благодарна. И за то, что знает и всё равно не против с тобой дружить. «Случается ли вам слышать или видеть то, чего не слышат и не видят другие?» Над этим вопросом ты зависаешь. Мальчик же реально был прямо там. Был же мальчик. Сидел и ковырял в носу, на три фаланги в ноздрю, чуть ли не до мозга. Но это ведь всего один раз, и больше ты его не видела. Варианта «одиножды» нет, так что ты выбираешь «возможно». «Возникало ли у вас желание заняться членовредительством?» Э-э… Нет? «Членовредительствуете ли вы в настоящее время?» Ты членочешешь висок тупым концом карандаша и задумчиво скалишься. Гасово разливное пиво — в счёт? Вряд ли. Но формулировки тут, конечно, та ещё дребедень. Могли бы хоть уточнить, что имеют в виду. Покончив с опросником, ты подписываешь его своим именем и оставляешь на стойке у регистратуры с ощущением, что зря потратила время. Медсестра возвращается, представляется: Мару, просто Мару, и зовёт тебя в отдельный кабинет. Руки у неё мягкие, бережные; она перетягивает тебе руку жгутом, улыбается и тянется за иглой с пробиркой. — Сожмите, пожалуйста, кулачок. Отлично. Ой, вены у вас просто загляденье. — Спасибо, — бормочешь ты. Это вообще считается за комплимент? Впрочем, плевать. Пусть считается. На безрыбье… — Глубокий вдох. И вы-ы-ыдох. Ты закрываешь глаза и медленно выпускаешь воздух через ноздри. С иглой она обращается бережнее, чем пчела со своим жалом; укол едва ощутимый, деликатный, даже почти приятный, хотя, если верить Гадалке, в тебе есть мазохистские наклонности, так что... ничего удивительного что приятно. Стоп, тогда, выходит, на вопрос про членовредительство надо было отвечать «да»? Э-э, нет. Там явно имелось в виду совсем другое. То, что членовредительствуют по другим причинам и иными способами. До чего же дурацкий и бесполезный опросник. Может, Харви прав, и ты просто вымоталась и всё перепутала? — Ну вот и всё! — объявляет Мару и прижимает к точке укола ватный шарик, пропитанный спиртом. — Согните руку в локте и подержите немного, хорошо? Спасибо большое. Она берёт пробирку, полную твоей крови, опрокидывает её себе в рот и какое-то время перекатывает содержимое из стороны в сторону, будто полощет, с задумчиво-исследовательским выражением лица, блуждающим взглядом по потолку и противоположной стене, чуть заметно кивая подбородком, а ты сидишь, держишь, и ждёшь. — Хм. Угу. М-м... Наконец Мару сглатывает и поправляет очки. — Да, гемоглобин у вас немного понижен. Одиннадцать с половиной при норме от двенадцати. Это вполне может объяснять вашу усталость — лёгкая анемия. Вам стоит есть побольше гречки. И печёнки, моллюсков, гранатов. В общем, всего, что богато железом. Приходите в понедельник на повторный приём, хорошо? А если в ближайшие два месяца показатель просядет ещё ниже, то стоит попринимать препараты железа и записаться на дополнительную консультацию. В остальном, похоже, всё в порядке. — Вот уж чего-чего, а гречки у меня хватает, — отвечаешь ты. 🐝 В угловой кабинке, когда Себастьян манит вас ближе, вы втроём склоняетесь над нетронутой пиццей. Он заговорщически шепчет: — Всё. Продал. — И что теперь? — спрашивает Сэм. — Пока не знаю. Либо самим ехать в магазин и выбирать, либо заказывать по почте. Сэм вскидывает руку и тут же опускает. — Доставка стоит денег, и, по-моему, выйдет дороже бензина, так что я за то, чтобы ехать самим. Но в этом случае нам тачка нужна, да? — Да. — С тачкой затык. Ты молчишь; колеблешься. С одной стороны, очень-очень хочется поехать с ними, потому что установка всё-таки для тебя. И главное, ты не хочешь упустить возможность куда-то поехать с ними. С другой стороны, единственные магазины музыкальных инструментов, которые ты знаешь, находятся в городе. Не. Вернусь. Назад. — Что-нибудь придумаем. — Сэм тянется за куском и откусывает чуть ли не половину разом. Прожевав, он добавляет: — Слушайте, а пицца сегодня совсем другая. — Он жадно доедает кусок и тут же тянется за следующим. — В плохом смысле другая? — спрашиваешь ты, откидываясь на спинку. — В хорошем. В офигенном. Я хочу жить внутри этой пиццы. Хочу нырнуть в этот соус. — Окей, — шепчешь ты. Себастьян тихо смеётся и качает головой. — Что? Чего я упустил? — Это она приготовила. Ты понятия не имеешь, как он догадался. Наверное, у тебя на лице написано. Наверное, у тебя всё и всегда на лице написано, а Себастьян действительно читает тебя как открытую книгу. — Я, э-э... Гас разрешает мне пользоваться его духовкой. Своей у меня нет. У Сэма распахиваются глаза. — Ты умеешь делать пиццу с нуля?! — Не совсем с нуля. Сыр я у Марни купила. — Ты умеешь. Делать. Пиццу. С нуля?! — повторяет он, уже громче, приподнимаясь с места выше и выше с каждым словом. Кто-то у стойки оборачивается на него с явным неодобрением и презрительно фыркает. Ещё один местный, с которым ты пока не познакомилась. И, может, теперь уже не познакомишься никогда. — Ага. Я много чего умею. Стресс-пеку. — И печеньки можешь? — И печеньки могу. — И кексики? — И кексики. — И торт? — Наверное. — И хлеб? — Сэм, слышь, — вмешивается Себастьян, всё ещё посмеиваясь. — Ты уже ел её хлеб. — Ел?! Ты улыбаешься до ушей. Внутри почти не болит. Во всяком случае, сейчас. Пока у тебя есть вот это, хотя бы это... Ты будешь держаться до последнего. Ни за что не отпустишь, пока в силах удержать. — Ну всё, у нас уже пятничная традиция сформировалась, да? — говорит Сэм по дороге к лачуге. — Надо ещё фильмов раздобыть. А то до лета не дотянем, всё пересмотрим. — Как насчёт купить на оставшуюся наличку ещё дисков с фильмами, — предлагает Себастьян. 🐝 — Слушай, я... А можно... — Голос у него не свой. — Давайте лучше другой фильм, — говорит Сэм. — Пожалуйста. Ты встаёшь, вынимаешь диск из проигрывателя и ставишь пятый. Без вопросов. Четвёртый оказался добротно снятой военной драмой с кучей правдоподобного экшена. Настоящие взрывы, десятки статистов, съёмки с самолётов, солидный бюджет. Первая же сцена — бомбардировка авиабазы. И панорамные кадры, и практические эффекты завораживали. Ты даже успела подумать: надо же, наконец-то нормальный фильм. Но всё равно заметила, как Сэм вздрогнул, отвернулся и больше на экран не смотрел. Через минуту он с явным усилием выдавил эту просьбу. Пятый фильм начинается, а Сэм всё ещё какой-то притихший, моргает редко, голову в плечи втянул, ногой не дрыгает. Тебе хочется взять его за руку... Не берёшь. Пятый фильм открывается закадровым повествованием: — В мире! Не таком, как наш мир! Есть девять миров!.. Себастьян хмурится. — А это не… — ...когда злобный чародей Тафраксиор похитил Изумруд Благоговения... Сэм подаётся вперёд. — Быть не может. На экране появляется название: «Солорианские хроники: Про́клятый Лабиринт». — Быть. Того. Не может. — Я не знал, что они сняли фильм, — говорит Себастьян. Ты тоже не знала. Ты воодушевлена. Не из-за самого фильма, а из-за реакции Сэма... Увы, по мере развития сюжета его восторг быстро улетучивается. — Рассветные Разбойники были только во Втором издании, а она впервые появилась только в Четвёртом! И это неправильно, это всё вообще неправильно! — орёт он, когда все вступительные представления персонажей заканчиваются. — Что именно неправильно? — спрашиваешь ты. Сэм тут же бросается объяснять, но сперва всё-таки ставит фильм на паузу: — Принцесса Зефира вообще из девятого мира мультивселенной, они с Эремасом никак не могли пересечься, потому что он умеет переходить порталами только в первые три! И лорд Скелетрар не истинно нейтральный, а законопослушно-злой, он же убил её отца, а потом поднял его как лича! Она бы ни за что не объединилась с... — Сэм брезгливо корчится. — Со Скелетраром! Эт что вообще такое! — Может, в конце это как-нибудь вывернут в сюжетный поворот. Себастьян качает головой. — Да, но. Полёт. Плавное падение. Успокаивающий дождь. А потом ещё три Громобоя подряд? У него уже после второго мана бы закончилась. — В лучшем случае! — вопит Сэм и снимает фильм с паузы, продолжая возмущённо бурчать себе под нос. Через несколько минут он снова жмёт стоп. — Нет, ну это уже ни в какие ворота. Вы видели? Видели?! Он только что применил Сумеречное ясновидение среди бела дня! Это циклическое заклинание! Днём не работает! — Последнее он поясняет уже тебе. Щёки у него разрумянились. Себастьян тяжело вздыхает. — Я пытаюсь подавить недоверие. Правда. Но выходит так себе. Погрешности множатся, и они продолжают наперебой тыкать в эти погрешности, и, если честно, тебе этот фильм тоже не особо. Не потому, что он неумело патетичный, нет, с патетичным ты как раз прекрасно уживаешься, а потому, что во всём происходящем чуется какая-то смутная, липкая странность. Будто есть второй слой, который ты никак не можешь разглядеть, сколько ни щурься. — Этот фильм — чисто издевательство над первоисточником. — Кто его снимал, сто процентов ни одной сессии в жизни не играли! Сначала ты пытаешься отмахнуться от этого ощущения, но ближе к концу второго акта до тебя начинает доходить. А что, если... Один из актёров настолько чудовищно переигрывает, что у тебя челюсть ноет каждый раз, когда он начинает вещать и размахивать руками. Второй, наоборот, деревянный до невозможности: самые драматичные реплики выдаёт так, будто школьная повариха зачитывает сегодняшнее меню. А «принцесса» то и дело вставляет современные словечки, которым в фэнтезийном мире вообще не место. На этот раз на паузу фильм ставишь уже ты. И Себастьян, и Сэм сразу поворачиваются к тебе. — Так, у меня есть теория, только дослушайте. — Некоторое время ты объясняешь, что поведение персонажей странное и что этот контраст выглядит слишком уж подозрительно. — А вдруг это вообще не экранизация лора? Вдруг нам показывают реальную сессию, просто все играют каноническими персонажами, плохо знают правила или нарочно мешают всё в одну кучу чисто по приколу. Смотрите. — Ты проматываешь назад (диск возмущённо взвизгивает), возвращаясь к финалу сцены в подземелье, и снова ставишь на паузу. — Вот! Видите? Эремас смотрит прямо в камеру и ухмыляется. Может, это не производственный косяк, а намёк. Сэм щурится, рот приоткрыт. — А ведь... может сработать. Себастьян пожимает плечами. — Ну, в таком случае этот фильм хотя бы становится почти смотрибельным. До конца вы всё-таки досиживаете. Все злодеи мертвы, все неписи спасены, артефакт возвращён на законное место, дальше следует Большой Финальный Поцелуй, затемнение и... и в финале все персонажи сидят за столом в современной одежде, без жуткого грима и протезов, и играют сессию! «Зефира» и «Скелетрар», похоже, молодая супружеская пара, тот парень, который играл Судью Лабиринта, оказывается гейм-мастером, а на столе перед ними вперемешку валяются книги и фигурки и из Второго, и из Четвёртого издания. — Божечки-и! — взвизгивает Сэм, растопырив пальцы перед экраном. — Видите? Это же шпаргалка! И тут Сэм на радостях коротко обнимает тебя. От возбуждения он весь горит. И ты теперь тоже горишь. Себастьян показывает пальцем: — А это Трофейный Кубик. — Трофейный Кубик? — Ага, это не настоящий кубик, а такой прикол, сувенир, — тут же подхватывает Сэм. — У него все грани двадцатки, в нормальной игре такое, понятное дело, нельзя... Обалдеть! Как ты догадалась! — Он улыбается во весь рот. — Ты была права! — И насчёт сюжетного поворота тоже, — соглашается Себастьян. — В некотором смысле. — Может, так даже лучше. Есть вещи, которые нормально экранизировать не выйдет, — бормочешь ты. — Точно. — Тебе надо с нами сыграть в Пятое издание! — заявляет Сэм. Его энтузиазм и знание лора немного пугают. Тебе бы очень хотелось сыграть, и не только сыграть, тебе бы вообще хотелось что угодно, лишь бы вместе, лишь бы с ними, но... — Я бы с радостью, только правила помню так себе. Я со школы не играла. — Да это ерунда, я тебе всё объясню! Давай на следующей неделе? — Давай. — Да. Только сначала надо разобраться с ударной установкой, — говорит Себастьян. — В понедельник вечером: встретимся и обсудим варианты? 🐝 Остановившись у доски объявлений, ты вспоминаешь шахты. Может, стоит найти себе наставника. Научиться защищаться. Если не от каменных крабов, то хотя бы от «мэра». Хотя последнее, подозреваешь ты, затея заведомо дурацкая. От него разумнее просто бежать. Доска висит криво. Господи, ну что за хрень, мэр не в состоянии даже проследить, чтобы несчастную доску объявлений прибили ровно? Он даже такую мелочь не может поддерживать в порядке хотя бы для вида?! Придётся потом вернуться сюда с молотком. Себастьян говорил, что паре приёмов его научил Марлон. Ты пересекалась с Марлоном один раз, в самую первую неделю. Жилистый старик, твёрдый как кремень, любитель холодной стали и военной истории. Знает уйму занятных фактов, неплохо шарит в местной этнографии. Вы сидели рядом у стойки в баре, поделили миску арахиса, разговорились, и он по ходу дела упомянул уроки фехтования, смутно вспоминается тебе. Ты подходишь ближе и пробегаешь глазами записки и объявления, присобаченные к доске. Их тут немало. «Персонализированные фитнес-тренировки. Понедельник, четверг, пятница. Тренажёрный зал при спа. Алекс» Может, как-нибудь потом... Твой участок и так обеспечивает тебе фитнеса выше крыше, причём режим там зверский. Но у них тут, оказывается, ещё и тренажёрный зал есть? Неплохо, совсем неплохо. «Свежие куриные яйца! Свободный выгул, полезные и вкусные! Каждый день в магазине у Марни. Да-да, даже по воскресеньям! Шейн» Эти яйца ты уже покупала и жарила, и да, они и правда были объеденье. Но, пожалуй, прямо сейчас ты бы сходила ещё за десятком. «Здравствуйте, никто не видел мои очки? Вогнутые линзы, крупная фуксиевая оправа, бежевая плетёная цепочка». Чуть ниже кто-то нацарапал синим маркером: «Эвелин, на голове проверь». Как невежливо, думаешь ты, качая головой, и переходишь к следующей бумажке. «Уроки фехтования. Самооборона. Недорого. Спрашивать Марлона». А, вот оно. Ты отрываешь один из клочков с номером телефона, и взгляд лениво скользит к маленькой бумажке по соседству. А потом спотыкается. Возвращается. И ты замираешь. «Очень хотелось бы, чтоб какая-нибудь милая девчонка притащила мне баночку гречишного мёда (^_-) чмоки, Сэм» 🐝 Все звуки, которые тебе хочется издать, все звуки, которые ты в себе душишь, все звуки, которым нельзя дать вырваться наружу, под стиснутыми зубами превратились в беспомощную дрожь. Половинка жеоды на его захламлённом столе выглядит так, будто вся промокла и вот-вот потечёт. Ты стоишь на коленях поперёк его неубранной кровати, больше не прячешься в ней, но всё ещё тонешь в его запахе; ты голая, затылком вжата в стену, спина выгнута, пальцы комкают простыню. Он на коленях на самом краю матраса, прямо перед тобой, заслоняет тебя от осеннего сквозняка что тянет из приоткрытого окна, через которое ты тайком влезла к нему в комнату. Он раздет только до пояса, и эти чёртовы синие джинсы сводят тебя с ума сильнее и быстрее, чем всё остальное. Одна ладонь у тебя на груди, мнёт, гладит, сжимает, дразнит сосок, а вторая... Вторая давно занята делом, и запястье у него не иначе как стальное. Ты тоже давно танцуешь по самой кромке, но всё это так правильно, так правильно и так невыносимо хорошо, что ты упрямо не позволяешь блаженству прекратиться. Пожалуйста, пожалуйста, только не останавливайся. А он и не думает останавливаться. Пальцы у него точные, неумолимые, не сбиваются ни на миг, и каждая нота идеальна. Он играет на тебе, своём инструменте, как музыкант, который поймал редкую, безупречную импровизацию. Слушает, находит, нажимает, ведёт. Перебирает тебя, как струны. А потом он облизывает губы… — Ням, — выдыхает он, глядя тебе прямо в глаза. …и всё. Этого хватает. Одного короткого слова. Не лёгкий толчок, а мощный удар, который моментально вышибает тебя за край. — Я кончаю, Сэм, я кончаю, кончаю, я кхххх… Ты с силой зажимаешь рот обеими ладонями, пытаясь заглушить крик, и почти справляешься, и взгляд намертво прикован к нему. Не закрывай глаза, детка, ну пожа-а-алуйста. Тебя трясёт, и он улыбается, и улыбается, ярко, жадно всматриваясь тебе в лицо, и ты подаёшься бёдрами навстречу, и насаживаешься на его длинные, красивые, безупречные, беспощадные пальцы, и кончаешь тяжело, мощно, всем телом, каждой жилкой, сокрушительной лавиной, и тебя трясёт, и он улыбается, и ты просыпаешься.