Улей

О сне не может быть и речи. Есть шанс, что у тебя на руках драгоценный камень стоимостью в миллионы. Какой тут нахрен сон?! Ты и ходить кругами-то еле перестала. Ты не уверена, стоит ли верить соседу по дому. Может, он так шутки шутить изволит. Но ни прижать его к стенке, ни хотя бы задать уточняющие вопросы прямо сейчас не выйдет: он сбросил на тебя эту бомбу и тут же ушёл охотиться. Винс не иначе как нашёл камень где-то поблизости. Из городка мальчик давно не выбирался; возможно, вообще никогда, тут ты не уверена. А значит, если это и правда алмаз, где-то рядом может скрываться нетронутое месторождение, и в таком случае обстоятельства дополнительно усложняются. Тебе хотелось бы, чтобы этот городок со временем превратился в уютный семейный курорт, а не в эпицентр нашествия жадных проходимцев. Так. Что в принципе можно сделать прямо сейчас? Ночь на дворе. Позвонить Себастьяну? И вот что сказать? «Э-эй, здорóво, тут карочи братишка Сэма подарил мне одну хрень, которая в принципе может оказаться мусором, а может и алмазом такой немыслимой ценности, что мы на эти деньги могли бы поднять весь город из руин и ещё один рядышком построить; ну что, как насчёт рискнуть всем, найти покупателя через эту твою сетевую доску объявлений, а потом покатить на стрелку с — скорее всего, ну чисто с логической точки зрения, — психованными уголовниками, которые забьют нас монтировками до смерти и закопают в неглубоких могилах?» М-де… С другой стороны, Себастьян мог бы выдать тебе сигарету. А тебя в данный момент очень-очень тянет мученически закурить. Но ты не звонишь. Себастьян заслуживает покоя. Хотя бы ещё на одну ночь. Ты съедаешь ложку гречишного мёда и машинально включаешь телевизор. Ах ты ж… Телевизор снова настроен на тот самый местного-вещания говноканал с кошмарной эзотерической передачей, и в кадре восседает та же дама. Опять обманывает доверчивых людей самыми расплывчатыми формулировками на свете, чтобы им казалось, будто их видят, понимают и что им в этом мире есть место. Ты уже тянешься переключить, но тут взгляд цепляется за её наряд, и в голове щёлкает здравая мысль. Бусы и клипсы у неё стеклянные и пластиковые. А вот часть колец может оказаться настоящей. На доверчивых зрителях она явно зарабатывает достаточно, чтобы позволить себе не только побрякушки. — Добрый вечер. Можно нам ненадолго объявить перемирие? Пожалуйста. Она обрывается на фразе «...в эти выходные особенно внимательно отнеситесь к своим желаниям, прежде чем потакать им» и смотрит на тебя с оценивающим прищуром. Ты задерживаешь дыхание. — Ладно, — говорит она. — Совсем тебя прижало, да? Чо надо? Опять погадать? — В некотором смысле, — осторожно отвечаешь ты и подносишь камень к экрану. — Вы случаем не знаете, настоящий это алмаз или нет? Она заходится своим фирменным гоготанием. Надо было заранее оговорить условия перемирия: что можно, что нельзя и какие жанры поведения временно запрещены. Ты вздыхаешь, но выдержку сохраняешь и терпеливо пережидаешь приступ её маниакального хохота. — И если настоящий, я бы хотела узнать, как его продать и не нажить неприятностей. — Ох, милая. — Она откуда-то достаёт канапе на зубочистке, наверное, с тарелки, спрятанной под столом, и неторопливо съедает его. — Нищая ты моя милая. Для хороших девочек навроде тебя общая схема такая, слушай сюда. Фотографируешь свою каменюку, находишь трёх свидетелей, берёшь сраную каменюку, берёшь свидетелей и идёшь в Министерство финансов. Там сообщаешь, что дескать откопала клад, а потом молишься Йобе, чтобы тебе поверили, выдали положенные по закону сорок блеать восемь процентов рыночной стоимости, сам камень отправили в музей или куда им там вздумается, а тебя отпустили восвояси. — Ага, да. Ты киваешь. Это ты уже знаешь. Такой вариант подошёл бы, будь у тебя на руках настоящий клад. Древние монеты, например. Или рукописи на пергаменте. Но у тебя тут необработанный алмаз. Минерал. Обычные законы тут могут не сработать. Да и времена сейчас не совсем обычные. — А чо ещё можно, я без понятия. Ювелир?.. — Не знаю. Может быть. Ближайший и единственный ювелир с концами закрылся. — Сраная война, мать её, вся экономика в жопе, — заявляет Гадалка тоном эксперта и отправляет в рот ещё одно канапе. — Погоди, у вас же в этой вашей дыре водится Мужик по Камешкам. Ты чего ко мне-то пристала? Потому что, каким бы милым он пока ни казался, кто его знает, каков этот «мужик по камешкам» на самом деле. Гюнтер вежливый, да, но при этом закрытый, даже скрытный, и с лёгкой мутью по краям. Вот например, зачем ему комплект ключей от местной «исторической канализационной системы»? Кто вообще носит с собой ключи от канализации? И он здесь, под боком, а не где-то в городе. Уж лучше знакомое зло, чем незнакомый библиотекарь... — Я просто подумала, что вы лучше разбираетесь в драгоценных камнях. Она снова гогочет, но на этот раз коротко. Почти что нормальное «х-ха!». — Милая, не строй из себя дурочку, а? Тебя читать легче чем букварь, а я тебе не большеглазый блондинощеночек-девственник с десятидюймовым хером. У меня вся эта кровь во-от сюда поступает. — Она стучит себя по виску и прикусывает зубочистку. — Так, лады. Если у тебя там правда лёдик, эта жирная детка потянет минимум на пару торговых центров. И на полностью оборудованный Общественный центр и приличный пансион для будущих туристов. — Даже если пойдёшь законным путём. Так что я бы на твоём месте попробовала именно его. Да. Всё это ты уже знаешь. Уже успела мельком обдумать меньше часа назад. Никакой тайной мудрости она не выдала. Однако законный путь, помимо «но ведь меньше половины стоимости!» и твоего личного, вполне обоснованного «я не доверяю властям и не верю, что государство поступит со мной по-человечески», потребует вернуться в город хотя бы на полдня. Нет. Не. Вернусь. Назад. Но ты не станешь с ней спорить. Какой смысл спорить? — Хорошо. Спасибо, — подытоживаешь ты с максимально дипломатичным видом. — Ещё какие-нибудь советы? Она таращит глаза и пожимает плечами. — Советы?!.. Пф-ф. Перед аналом всегда делай клизму. Тоже, мягко говоря, не откровение. В целом, весь разговор кажется пустой тратой времени. Ну, по крайней мере ты не лезешь в драку, а она не орёт. Вражда — штука утомительная. Ты снова вздыхаешь, машешь ей на прощание и выключаешь телевизор. Мама часто говорила: бедность обходится очень дорого. Да. Только сейчас тебе думается другое: быть бедной и при этом порядочной — это по-настоящему трудно и опасно. Даже если богатство свалится тебе на голову с неба, ты понятия не имеешь, как распорядиться им так, чтобы потом не мучиться совестью и одновременно не подставиться под людей, которые с рождения богаты, а порядочными не были никогда, и теперь с удовольствием попытаются тебя ободрать. Твои собственные намерения тут ничего не решают. Даже если намерения эти самые что ни на есть честные и благородные. Более того: какой-нибудь толстосум, узнав, что ты всего-то хотела отстроить деревушку, наверняка обманул бы тебя с двойным удовольствием. Потому что ты порядочная, добрая и не эгоистка, а толстосумы жуть как любят облапошивать таких, как ты. Деньги, конечно, вещь прекрасная. Деньги тебе нужны. Ты в буквальном смысле молилась о деньгах. Просто у Бога, похоже, чувство юмора с гнильцой. Так. А что, если убрать камень с глаз долой, спрятать и продолжать богатеть медленно, по-честному, как делают порядочные люди, признав наконец, что из всей этой алмазной затеи ничего хорошего не выйдет? Мысль неожиданно успокаивает. Магазин органических продуктов в Литлхэмптоне уже проявил интерес к твоей гречихе. Сейчас гречиха в моде. Вместе с киноа. Ты заворачиваешь камень в одинокий старый носок и прячешь свёрток на самое дно сундука в спальне. Потом заставляешь себя раздеться, быстро принять душ, почистить зубы и лечь. Может, если всё-таки поставить ту дровяную печь, можно будет ещё и печь для магазина домашний хлеб? Готовая буханка стоит в несколько раз дороже ингредиентов. Ты поправляешь подушку и закрываешь глаза. А ещё на дальнем краю участка растут сахарные клёны. Может, научиться добывать сироп? Мёд и сироп: полный сладкий набор. Хм. У тебя в арсенале имеется хороший рецепт кекса с кленовым сиропом, туда нужны яйца и немного молока, и туристам на курорте он наверняка зайдёт. Сладкий и сдобный, но рафинированного сахара не содержит, а значит, считается здоровой пищей, да? Можно предложить Шейну и Марни сотрудничество. Разумный ход. И не эгоистичный. Ты не хочешь быть эгоисткой… Перед тобой дом. Почти точная копия дома Робин. Ты бы и перепутала, если бы не заросли зелени и клёны вокруг, не гаражная дверь, густо, беспорядочно разрисованная граффити, не наклейки на окнах и не девочка. Ей года три или четыре. На ней пушистая толстовка в пчелиную коричнево-чёрную полоску. Она стоит к тебе спиной среди баллончиков с краской и смотрит вверх: Сэм высунулся из окна спальни на втором этаже и спускает ей на верёвке ещё один баллончик, привязанный к петле на конце. Ты смотришь налево. Входная дверь распахнута и подперта шезлонгом. На краю шезлонга сидит Себастьян: в чёрных шлёпанцах и чёрных трениках, голый по пояс. Он прихлёбывает из кофейной кружки с пляшущим скелетиком и надписью «Лучший Папа на (том) Свете», вытягивает шею, наблюдает за происходящим и улыбается... Ты открываешь глаза. Утро. Ты не плачешь. В голове почти пусто, как будто вымели. Осталась только одна мысль: хочу быть эгоисткой. 🐝 Тау спит в раковине и на попытки его разбудить не реагирует. Впрочем, толку всё равно было бы ноль: он бы без увиливания не ответил. Не в его духе. Прямота — не самая сильная сторона этого хвостатого интеллектуала, и если можно превратить ответ в маленький акт высокомерия, то непременно превратит. Умываться и чистить зубы приходится в кухонном уголке, над оббитой раковиной. Себастьян, наверное, лёг часа четыре назад. А вот Сэм уже должен быть на ногах. Он мог бы рассказать тебе о Гюнтере побольше. Ты перелезаешь через забор. Окно Сэма приоткрыто, и ты стучишь по раме, заранее ожидая: сейчас что-нибудь грохнется, потом быстрые шаги, потом через несколько секунд в проёме появится сияющее лицо. Так уже бывало, и не раз. Стучать в окно куда удобнее, да и неловкости меньше, чем звонить в дверь и снова попадать под жутковатый неподвижный взгляд Джоди, будто перед ней не ты, а привидение. Но в комнате тихо. Ты привстаёшь на цыпочки и заглядываешь внутрь, тыкаясь носом в щель между двумя створками. Может, он ушёл к Марни за продуктами? Шторы раздвинуты. — Сэм, ты спишь? Спит. Вырубился наглухо. Кровать, похоже, недавно передвинули: теперь её видно из окна, и Сэма тоже видно, почти до колен. Одеяло он, должно быть, сбросил во сне. И, в отличие от Себастьяна, пижамы на нём нет. Вообще ничего нет. Сэм лежит на спине, совершенно голый, и дрыхнет. Может быть, если б ты не была до такой дикой степени оголодавшей по человеческим прикосновениям и чужому теплу, ты бы просто отметила про себя, каким спокойным и безмятежным он выглядит во сне, и тихонько ретировалась. Может быть, если бы ты не была проклятой извращенкой, то вообще не совала бы лицо в его окно. Но куда тебе до разумных мыслей. В голове сейчас только одно: как отчаянно ты хочешь втянуть этот великолепный член в рот и разбудить Сэма минетом. Таким, который он не забудет никогда. Таким, чтобы он застонал и начал задыхаться от удовольствия ещё до того, как разлепит веки. Чтобы утратил контроль и взорвался у тебя во рту. И ты проглотила бы каждую каплю. С готовностью. Жадно. Неясно, каким чудом ты не заваливаешься навзничь. Каждая жилка в шее бьётся так гулко и сильно, словно по ней хреначит самый обкофеиненный барабанщик на свете. Сегодня день репетиции, а значит, Сэм в любом случае… И дел полно… И вообще… Остаётся надеяться, что Тау покинул раковину. Сейчас тебе срочно требуется уединение, потому что мастурбировать в присутствии соседа по дому не входит в список твоих привычек. Куда там. Лежит ровно там же, будто приклеили. Ладно. Значит, кровать. 🐝 Эмили предлагает перенести ваши уже ставшие традиционными чаепития из кухни на крыльцо. Или хотя бы поближе к крыльцу. Погода, говорит она, прямо-таки обязывает. Ты не возражаешь. Возражаешь ты против другого: Эмили пытается выудить, по кому ты сохнешь. Она твёрдо уверена, что кто-то у тебя точно есть, или что ты на кого-то запала, потому что «в последнее время от тебя валом идёт такая энергия». Единственное, с чем она пока не определилась: Сэм или Себастьян. Но ты держишь оборону. А Эмили, поняв, что о твоей (несуществующей) личной жизни ты говорить не хочешь, больше не давит. Она хорошая подруга. Может, скоро ты ей расскажешь. Доверишь тайну. Если держать всё в себе станет совсем невозможно, а твой новый психотерапевт и дальше будет отказываться обсуждать с тобой эту тему. С другой стороны, Эмили работает в Салуне... То есть именно там, где рождается, зреет и расходится по рукам как минимум добрая половина местных сплетен. Пока что Эмили переходит к теме их с Хейли родителей: они, мол, люди довольно состоятельные, но их вечно нет рядом; вот, зато письмо прислали, и милые сувениры издалека. Ты молча киваешь и стараешься не думать про сегодняшнее утро и про Сэма… Сэм. Прекрасный, тёплый Сэм. Голый Сэм. Вы с Сэмом, голые вместе. Желательно с Себастьяном. Прикасаетесь друг к другу. Руки Себастьяна толкают твою голову ниже, у тебя рот открыт, во рту член Сэма. Ваши голые, голые и влажные тела скользят, трутся друг о друга, и... Господи, всё безнадёжно. Ты безнадёжна. Тем временем Эмили что-то говорит о драгоценных камнях, и тебя словно током дёргает. А вот ты определённо плохая подруга. — Прости, можешь повторить последнее? — Про омоложение? Очень плохая подруга. — Э-э, да. — Я всего лишь сказала, что сменила источник. Недавно поняла, что хром-турмалин и есть мой истинный камень, как у мамы. Он дарит мне чудесные сны. Так что я решила носить турмалин вместо изумруда. Она обводит кончиком пальца кулон у себя на груди. Он... э-э. Весьма. Зелёный. Предыдущий был зелёный, этот зелёный, разницы ты не видишь никакой. — То есть, ты хорошо в камнях разбираешься, да? Эмили улыбается. — Конечно! Кстати, мне кажется, что твой истинный камень это амети... — Прости, можно я тебе кое-что покажу? — перебиваешь ты. Может, часть про «кто тебе запал» ей пока доверять рано. Зато это, решаешь ты, можно. Эмили одна из самых добрых людей, которых ты знаешь: пацифистка, отзывчивая, никого в жизни не обманет и искренне любит этот городок. Ты возвращаешься на крыльцо и вытряхиваешь камень из носка. — Вот. Я вчера… нашла. — О, — Эмили тихонько смеётся. — Давно я не видела такого крупного белого топаза. Ты знаешь, что их раньше находили в местных шахтах чуть ли не каждый день? С тебя будто стягивают мешок с цементом. Воздух наконец-то проходит в лёгкие. В драгоценных камнях ты разбираешься примерно никак, но это тебе известно: алмаз стоит безумных денег, топаз сравнительно доступен. — За этот можно выручить не меньше пары сотен! — добавляет Эмили. Кто-то, наверное, сказал бы, что богатство тебе противопоказано. Кто-то добавил бы, что со счастьем у тебя тоже совместимость сомнительная. Но об этом ты подумаешь потом. Сейчас можно просто ещё раз выдохнуть. — Понятно. Спасибо большое. — Моё мнение: продай его и купи что-нибудь для дома. Потому что это ну совсем не твой камень. — Да. Наверное, так и сделаю. Спасибо. Для дома. Или для машины. Себастьян понемногу приводит её внешность в порядок и деньги за работу брать отказывается, но ему всё равно нужны средства, наждачка, краска и прочая химия. А ещё можно оставить топаз себе как дорогой — в переносном смысле, — подарок от друга. Куда ценнее бездушного алмаза. И безопаснее. Ты предпочитаешь безопасность. Ты предпочитаешь не владеть предметами, из-за которых начинаются войны или длинные цепочки заговоров и убийств. Остаток чая и дружеского разговора ты смакуешь без прежнего комка в груди. Эмили уходит, ты разливаешь мёд по банкам и выставляешь их на коробке у дороги к приезду курьера. Тау просыпается к обеду. — Прошу простить мне мой халлотский, но твоя подруга идиотка, — объявляет он и зевает во всю пасть. — И в следующий раз, будьте так любезны, перенесите ваши бессодержательные беседы подальше от окна ванной. Ваше щебетание было слышно от начала до конца. — Мог бы закрыть окно. Оно герметичное. — У меня лапки. — Прости, я забыла. Но Эмили не идиотка. Это несправедливо. Она просто очень духовная и... — как там это называется? — в тесном контакте со своим внутренним «я». — О, в этом я нисколько не сомневаюсь. Ни на миг. С чем у неё нет контакта, даже отдалённого, так это с геммологией. Ты снова вздыхаешь. На этот раз не от облегчения. — То есть ты настаиваешь, что это алмаз. — Именно. — Ну, мне это жизнь не упрощает, знаешь ли! И что, хрен меня дери, прикажешь делать с алмазом такого размера? Вечно держать его в сундуке? Закопать где-нибудь? Или м... Твои стенания прерывает громкое чавканье. Тау ест из своей миски «Кусочки курицы и ягнёнка в густом соусе: для котов, ведущих активную уличную жизнь» и ты терпеливо, с вежливостью благовоспитанного собеседника, ждёшь, пока он закончит. Ждать и проявлять терпение — разумный выбор: сегодня Тау непривычно разговорчив, а разговоры его быстро утомляют. Покончив с едой, он ещё некоторое время приводит себя в порядок. Ты, чтобы не стоять столбом, берёшься подметать крыльцо. Наконец он говорит: — Шахты. Направо. До конца коридора. Постучать четыре раза. И исчезает в гречихе. Ряды гречихи теперь кажутся бесконечными. Уже больше трёх месяцев ты сажаешь, выращиваешь, собираешь и снова сажаешь гречиху. Ты вся, целиком и с головой, в гречихе. И в непонятках. 🐝 — Ладно. Мне нужно вам кое-что сказать... Вы мне доверяете? Играли вы недолго. Только начали. Потому что голова у тебя не здесь, руки тоже, и они оба видят, слышат, чувствуют: тебя что-то грызёт. Ты пару раз ошиблась на ровном месте, как будто впервые взяла палочки. Значит, надо вытащить занозу сразу, пока не распухло. Сэм отодвигает педаль носком и ставит гитару на стойку. — Конечно. Себастьян просто кивает. — Мне надо снова в шахты. По наитию. Пойдёте со мной? — Да, — сразу говорит Себастьян. — Без вопросов. Но Сэм не торопится с ответом. На его лице написаны сомнения. — Если тебе страшно, мы заранее передавим все эти наросты, — говоришь ты. — Я тренировалась. Нет, решает Сэм, не надо, всё нормально, рядом с вами двумя ему правда спокойно. Он справится. Он идёт. Они не задают вопросов, и именно благодаря этому до тебя доходит: они тебе безоговорочно доверяют. Непривычное чувство. Тебе, кажется, никто раньше не доверял безоговорочно, даже родители. О таком ты и мечтать не смела... и всё равно тебе мало. Ты жадная: чем больше получаешь, тем сильнее хочется ещё. Вход в шахты снова заколочен. Само по себе это можно было бы понять, если б доски не выглядели идентичными предыдущим. Или пугающе похожими: старые, полусгнившие, будто их сняли, а потом прибили обратно. Себастьян оборачивается к вам с Сэмом, на лице у вспыхивает недоумение. Он натягивает мотоциклетные перчатки и давит плечом вперёд. Хрупкие доски ломаются тихим слабохрустящим хором. На этот раз ему не требуется ни лом, ни Сэмова помощь. — Так. Ладно. — Раз уж решила всё рассказать заранее, ты выдыхаешь и достаёшь камень из кармана. — Вот. Посмотрите. Винс вчера мне его подарил. У меня есть основания думать, что это драгоценный камень и что нашёл он его где-то здесь, поблизости. У Сэма округляются глаза. — Так я ж его видел! У Винса таких полно, всех цветов радуги. Я думал, это просто морское стекло! — Я тоже так думала. Теперь, после его слов, ты вспоминаешь: в тот день, когда вы втроём собирали барабанную установку у Сэма в комнате, Винс уронил на пол и быстро собрал несколько похожих блестяшек. — Не похоже на стекло. И ещё... есть подозрение, что панель в конце того коридора — это дверь. И что за ней кто-то живёт. Кто-то, кому эта штука может быть интересна. — В этот раз заколочено было изнутри, — рассуждает Себастьян, кивнув. — Так что да. Вполне может быть. Сэм наклоняет голову вбок и смотрит на него с откровенным неверием. — Да брось, Себ. Кто станет жить в заброшенной шахте? Горные духи? Гномы? Линус? Себастьян на секунду поджимает губы, обдумывая список. — Линус — нет. Он любит свежий воздух. На этот раз вы не обвязываетесь верёвкой. На этот раз все факелы внутри уже горят. — Кобольды? — продолжает Сэм, оглядываясь по сторонам и вздрагивая от каждого шага, который возвращается эхом. Ты всё-таки решаешься протянуть руку, и Сэм эту решимость приветствует и разделяет. До конца коридора вы добираетесь без шаркающих по стенам каменных крабов и без самородков, падающих невесть откуда. Заранее готовясь выставить себя полной дурой, ты медленно стучишь четыре раза. Проходит не больше пяти секунд. Тишину прорезает скрежет, и из двери к вам выкатывается нечто вроде банковской ячейки или маленького выдвижного ящика, только каменного. Прямо из середины створки, которая ещё мгновение назад выглядела и казалась цельной плитой. — Какого… Ты молчишь. Правильный ли это ход действий, ты понятия не имеешь, но что ещё остаётся? Ты кладёшь камень в пустой лоток. Он уходит обратно в дверь. Все трое людей по эту сторону некоторое время существуют без дыхания и почти без моргания. Ты только что отдала незнакомцу самую дорогую вещь, которая у тебя когда-либо была. Да что там, самую дорогую вещь, которую ты в принципе видела. На каком этапе разумный человек должен признать поражение и собственную тупость, и уйти? Ты стоишь, вся натянутая в струну, и не произносишь ни слова. Проходит ещё минута. Ты отсчитываешь её ударами сердца. Лоток снова выезжает. Он до краёв набит огранёнными камнями. Мелкими, совсем мелкими, но это сапфиры, изумруды, рубины. Не топазы. Не турмалины. Дело в блеске, понимаешь ты, втягивая воздух и чуть наклоняя голову то так, то этак. Такие хорошо смотрелись бы в кольцах и подвесках. Такие можно продавать по одному, спокойно и без шума. Ты выгребаешь камни из лотка, пересыпаешь в два одинаковых пластиковых пакета, один засовываешь в нагрудный карман комбинезона, второй отдаёшь Себастьяну, который побледнел даже согласно себастьяновской шкале бледности. Вслепую прошариваясь дабы проверить, не застряло ли что-нибудь по углам, ты находишь на дне крошечную записку. «Минус 1% рыночной стоимости за дверь». Себастьян читает. Потом Сэм. Оба поднимают взгляд сперва на дверь, потом на тебя. На лицах у них чистое, незамутнённое потрясение. — Да что там вообще внутри-то?! Себастьян кое-как наскребает шаткое рациональное объяснение: — Какое-нибудь... тайное... логово? Перекупщика… контрабанды? Может, литлхэмптонский ювелир сюда переехал? Да, отвечает Себастьян сквозь гримасу скептицизма, может и переехал. Сэм высказывает осторожное предположение: за этой дверью прячется чокнутый параноик, готовящийся к концу света, потому что... шахты, серьёзно?! Возможно, стоит купить у Робин свежие доски и оставить их у входа. И заодно несколько банок консервов. Возможно, вам троим больше не стоит наведываться в шахты за «приключениями». По дороге обратно вы берёте крюк. Молчание держится на всех троих плотной коркой. Сэм нащупывает твою руку, сжимает и больше не отпускает. И этот жест не похож на «он со всеми такой». Не похож, хоть сколько себя презирай, хоть сколько бойся вцепиться во что-то счастливое и хоть чуть-чуть обнадёживающее. Его пальцы переплетаются с твоими. Кто там живёт? Кто это был? И как, во имя всего, вы после такого маленького шахтного «приключения» продолжите репетицию, непонятно. Скорее всего, она немедленно перельётся в долгий обмен версиями без единого аккорда, а потом, когда первый шок отпустит, в отчаянное рытьё по новым объяснениям. Но вы всё равно бредёте к твоему участку. К сараю. Однако когда вы проходите мимо дома Сэма, из открытого окна по другую сторону крыльца доносятся приглушённые вопли, и Сэм останавливается и выпускает твою руку. — Надо проверить. Он отпирает входную дверь своим ключом и жестом зовёт вас с Себастьяном внутрь. Теперь вопли слышнее. Джоди практически визжит, а Винс пытается лепетать в ответ, но выходят у него только ломаные, захлёбывающиеся обрывки. Они в комнате Винса, возле игрушечного сундука в углу. — Нет, не перестану! Винсент, сейчас же, немедленно скажи мне, где ты это взял! Ты хоть понимаешь, сколько это стоит?! По лицу Винса ползут сопли и слёзы. Тебе ненавистно и больно это видеть. Тебя корёжит от того, что оно в принципе происходит. И тебе вдруг, резким приступом, становится мерзко от того, что ты только что провернула: как типичный жадный взрослый говнюк, взяла искренний подарок искреннего ребёнка и превратила этот подарок в бездушное бабло. Конечно, часть денег ты уже решила потратить на отличные игрушки для Винса. Но тошнота от этого намерения не ослабевает. И отвращение к себе тоже. Нет. Больше никакого «морского стекла» ты у него не возьмёшь. Где бы Винс его ни нашёл. Сколько бы оно ни стоило. Винс заикается, захлёбывается плачем: — М-мне низя ник-му г-вори-и-ить! — А ну послушай меня, молодой человек! — Мам. Хватит, — спокойно говорит Сэм, кладёт ладонь ей на плечо и сжимает. Себастьян у двери вздыхает тяжело и долго, будто из него разом выпустили весь воздух. Ты подходишь ближе, чтобы разглядеть, что именно Джоди держит в руке. Красивый браслет, усыпанный драгоценными камнями. Определённо не стекляшки и не пластик. — Это я ему дала, Джоди. Ложь соскальзывает с языка безо всякого труда, хотя обычно ты не умеешь ладно врать и именно поэтому зачастую предпочитаешь молчать. — Чтобы он подарил его вам сюрпризом. От всех нас. Джоди перестаёт сипло хватать воздух ртом. — Но день рождения у меня осенью, — бормочет она. — На вашу с папой годовщину, — внезапно вклинивается Сэм, тоже безупречно и без усилий соврав. — Она же на следующей неделе, да? Джоди прочищает горло, выпрямляется, поворачивается к вам… — Д-да. В таком случае... Она смотрит тебе прямо в лицо. Секунду-другую её черты остаются странно неподвижными, почти плоскими; она не моргает. Потом лицо вдруг ломается мучительной гримасой, и Джоди разражается рыданиями. Сэм сгребает её обеими руками и крепко прижимает к себе. Ты бросаешься к Винсу, опускаешься перед ним на коленки и обнимаешь. Он не сопротивляется, хотя руки у него висят безжизненно. Он всё ещё хлюпает носом. — Всё хорошо, дружок. Твой секрет в безопасности, — шепчешь ты. Постепенно он перестаёт плакать и наконец обнимает тебя в ответ. — Пойду покурю, — бормочет Себастьян, уже наполовину ступив прочь из комнаты. Господи, всей этой деревне нужна психотерапия. Тонны психотерапии. Целые горные хребты психотерапии. 🐝 Сэм обожает твой пикап, потому что это «офигенный старый панк», и считает, что звать его надо Бобом. Он сидит посередине, между тобой и Себастьяном. Время от времени тычет пальцем в резиновую уточку, которую ты отмыла и приклеила под лобовым стеклом. Клюв пришлось заново красить лаком для ногтей, одолженным у Хейли. Сэм нервничает, ты это видишь. Но почти не ёрзает. В первый раз обычно не больно, ты повторяла ему это уже несколько раз. И он тебе доверяет. Правда доверяет… Окошки приёма у вас один за другим. Сначала Сэм, потом ты. Охранник в будке у въезда не хочет пускать Себастьяна: у Себастьяна записи нет. Но Сэм каким-то образом убеждает его, что «человек для эмоциональной поддержки» не только существует, но и абсолютно незаменим, и через пару минут охранник сдаётся и нажимает кнопку, поднимая шлагбаум. Ты паркуешь машину на то же место, что и в прошлый раз. — Ого! Огогошеньки! — выдыхает Сэм, когда вы выбираетесь наружу и идёте по территории отеля, мимо фонтанов, ровных мощёных дорожек, тематических садиков и прочей тщательно расставленной красоты. — Тут так круто. Вот бы побыть здесь немного, типа как в настоящем отпуске. О да. Знакомое желание. — Эх, и вот бы у нас было хоть немного так же. Мне иногда кажется, на нашу деревню проклятие наложили или типа того. — М-м, — отзывается Себастьян. Он до сих пор слегка зол на табличку «Курение Запрещено». Это оздоровительный отель… Себастьян ненавидит оздоровление богатых и праздных людей. Иногда и своё собственное тоже. Очевидная истина догоняет твой мозг только тогда, когда вы втроём заходите в приёмную врача. «Два друга, имена которых начинаются на С» — здесь. Во плоти. Ты сама их сюда привела. И она сейчас тоже увидит их во плоти, Господи, она же сейчас будет говорить с одним из них лично! Наедине. Врачебная тайна, напоминаешь ты себе, врачебная тайна, она не имеет права трепаться о пациентах с другими пациентами, да и вообще ни с кем. Не помогает. Потому что почти сразу становится ясно: тревога не об этом. Тебя пугает не то, что она что-нибудь расскажет. Тебя пугает сам факт того, что она их увидит. Что как-то их оценит. А потом оценит тебя. И сделает неправильные выводы. Про них. Про тебя. Про всё. Нет, контакта у вас с ней не вышло. Совсем не кликнуло. И доверия к ней у тебя ни на грош. Остаётся надеяться, что это изменится. Сэм обнимает тебя, или ты его, уже не разобрать, и даже Себастьян делает в его поддержку нечто из ряда вон: хлопает Сэма по плечу. Потом дверь за Сэмом закрывается. Сидеть в приёмной не хочется, и вы с Себастьяном уходите через стеклянные двери к пляжу. Формально вам туда нельзя, вы не гости отеля, но администраторша куда-то отлучилась, а больше остановить вас некому. Некоторое время вы ищете место для курения или хотя бы уголок, где можно было бы закурить без свидетелей, но здесь даже живые изгороди подстрижены так, чтобы никто нигде не выпадал из поля зрения. Утомительная архитектура насильного благополучия. Себастьян яростно жуёт никотиновую жвачку. Разговор возвращается к Винсу и его детским сокровищам, которые, как выяснилось, оказались сокровищами в прямом смысле, и здесь вы с Себастьяном опять приходите к единому выводу: Винс получил их от Мэра. Пока это всего лишь теория, но не из воздуха. От Эмили они попасть к нему не могли, это ты теперь точно знаешь: её родители богаты, но не настолько, да и у самой Эмили есть только огранённые камни и всякие «духовные» минералы, а не браслеты с россыпью драгоценностей. Плюс эта тайная игра, в которую Винс, по словам Пенни, играет с Жас и Мэром. Подозрительно похоже на пиратское приключение по мотивам той самой книги, которую ты дала Пенни почитать, а потом позволила оставить у себя перманентно. Во всей теории есть только одна дыра: зачем Мэрзости воровать городские деньги, превращать их в камни, а потом отдавать эти камни детям в качестве игрушек? Воры обычно действуют ровно наоборот. На хранение отдал, типа спрятать на видном месте? Идея так себе, учитывая, с какой лёгкостью самый ценный кусок уплыл в чужие руки. Сэм эту версию не принимает. Он думает, что Винс наткнулся на настоящий клад или что-то вроде того, но отбирать у младшего брата его богатства тоже не собирается. «Это было бы реально преступление», сказал он. Да. С этим ты согласна. Себастьян смотрит на часы, и вы возвращаетесь как раз вовремя: Сэм выходит из кабинета. Вид у него слегка растрёпанный и озадаченный, в руке рецепт. Больно не было, говорит он. Ты оказалась права. — Она сходу выписала таблетки?! — спрашивает Себастьян. — Это же ПКУшный препарат, разве нет? — Угу… Выписала. Она сказала, поможет мне лучше сосредотачиваться. Ты знаешь, что это за штуки. Студенты покупают их у барыг и глотают перед экзаменами, когда надо зубрить марафоном. Но в колледж ты не ходила, во всяком случае не учиться, и сама их никогда не принимала. Остаётся надеяться, что Сэму они и правда помогут, а не лишат его сна. — После одного приёма? Что за... Договорить Себастьян не успевает: тебя зовут в кабинет. — Мы пойдём купим это в местной аптеке и вернёмся сюда, — говорит Сэм и снова тебя обнимает. На этот раз совершенно точно он первый тебя обнял. Не ты его. Вторая консультация оказывается ещё тягомотнее первой. Ты всё время думаешь только о том, как хочешь обратно к ним. Как хочешь, чтобы Сэм снова тебя обнял. В конце концов она замечает, что ты на грани. Наверное, потому что ты в третий раз повторяешь, что тебе очень, очень, о-очень хотелось бы понять узнать услышать ну пожа-алуйста, что делать со всей этой историей касаемо треугольника который ни разу не треугольник. Так что она наконец решает сжалиться над тобой и бросить тебе хлебную крошку. — Иногда транспорт сам знает дорогу, — загадочно произносит она. — Что, простите? — У Самсона скоро день рождения, верно? Вот мой совет: испеките ему торт. Испечь ему торт?! И за это ты платишь по шестьдесят в час? Хотя... может, испечь ему торт на день рождения и правда не худшая мысль. Ты знаешь хороший рецепт: почти всё нужное уже под рукой или можно купить у соседей, никаких экзотических ингредиентов, даже шоколад не требуется, а выходит всё равно потрясающе. Так что ты начинаешь обдумывать торт, пока она с раздражающей невозмутимостью сообщает, что объяснить, как именно «всё связано», пока ещё не может, и продолжает задавать вопросы, один рендомнее другого. Она просматривает анкету, которую ты заполняла у Харви, и спрашивает, достаточно ли ты спишь, принимаешь ли какие-нибудь вещества, употребляешь ли алкоголь. Да. Нет. Нет. Даже гасово разливное пиво ты больше не пьёшь. А родители? Родня? В семье были алкоголики? Опять родители… Нет. Без понятия. Нет. Потом она спрашивает, сколько русалов ты встречала до переезда. Тоже ни одного, но они же не подплывают к большим городам: береговая линия слишком грязная. Если она вообще есть, эта береговая линия. И море. Часто ли до переезда ты разговаривала с кошками или другими животными? Никогда. Соседа-животного у тебя раньше не было, а с незнакомыми котами бесед ты не вела. Случались ли у тебя в городе конфликты с телеведущими? Нет, столичные дикторы люди мягкие, образованные, достойные, занятые важным делом: сообщают новости со всего мира. А здесь только какие-то частные региональные каналы, где сотрудников, похоже, никто не штрафует и не выгоняет за хамство и ссоры со зрителями, а передачи у них либо тоска смертная, либо откровенный развод на бабки. И так далее. Слышишь ли ты ещё какие-нибудь голоса? Бесплотные голоса. Когда остаёшься одна. Ты едва не спотыкаешься о простое «нет». Бесплотные голоса слышат только сумасшедшие. И тут тебя, уже второй раз за день в этом месте, догоняет внезапная ужасная мысль. А что, если она считает тебя сумасшедшей? Но она ведь никогда не была в Пеликан-таун. Она не знает, насколько сам этот городок ненормальный. Дело в нём. Не в тебе. Ты точно не. Ты НЕ. Сумасшедшая. Вслух она, впрочем, ничего такого не говорит. Только продолжает строчить в блокноте. Тебе отчаянно хочется прочитать, что именно она пишет. Не выходит разглядеть ни единого слова. Она держит блокнот под углом, развёрнутым прочь от тебя. Пока что она даёт общие рекомендации, примерно те же, что дал Харви. Сон, здоровое питание, спокойствие, только спокойствие… Из кабинета ты выходишь выжатая как тряпка, вся на нервах, и думаешь, что, может, хватит сюда ездить. А потом Сэм выскакивает невесть откуда, снова обнимает тебя, наваливается, утыкается лицом тебе в волосы, и ты всё забываешь… Многослойный медовик, между коржами сметанный крем, сами коржи рыжие, душистые, вкус сладкий, чуть землистый и кисловатый, а пахнет всё летом и его объятиями, и да, ты испечёшь его. По дороге к машине Сэм показывает таблетки. Они такого же ярко-голубого цвета, как его глаза. На каждой проштампована цифра дозировки и номер по реестру лекарственных препаратов. Ты рассказываешь ему ту историю про студентов, которые тайком покупают такие штуки перед сессией, и Сэм оживляется: ха-ха, им приходится доставать нелегально, у барыг, а ему сразу выписали рецепт, ну и кто теперь крутой. Потом ещё дела. Вы заезжаете в супермаркет, нормальный, не нарядный и не туристический, и ты покупаешь соду для торта, корм для твоего соседа по дому, шампунь, тампоны, дезодорант и прочие нормальные вещи для нормальных людей. Как было бы хорошо, если бы всё это продавалось у вас, но у вас не городок, а дурдом, где подсолнечное масло на исходе срока годности стоит как трюфельное, и продаёт его самовлюблённый тип, которого ты ненавидишь до зубовного скрежета и рядом с которым ты физически не можешь находиться, иначе тебя мутить начинает. Сэм с Себастьяном тем временем нагружают тележку своими покупками, предметами из мамосписков и тем, что, как обычно, попросили привезти соседи. Машина и правда была отличной идеей, в очередной раз говоришь ты Себастьяну. Сэм раздумывает, не купить ли ловушку для пауков. — У меня над кроватью на потолке сидел здоровенный паук. Так что я передвинул кровать. В конце концов ловушку он не берёт. Пауки хорошие, говорит Сэм, они едят опасных насекомых и всяких вредителей, а ловушки штука жестокая. Можно просто поймать паучиху в банку и отнести на чердак. У заправки вы встречаетесь с каким-то мужчиной. Без длинного пальто и тёмных очков. Покупает за наличку несколько красных камней. Гюнтер подтвердил: рубины. Сэм доверяет Гюнтеру, ты доверяешь Сэму, значит, порядок. Потом вы заправляетесь и трогаетесь домой. Дорогу починили, и подъезд к городу больше не пытается выкинуть машину из-под вас, как ярмарочный аттракцион. Вы медленно катитесь к мосту. Сэм достаёт из кармана пузырёк: до него дошло, что «один раз в день» вполне позволяет начать уже сегодня. Он щёлкает крышкой. Себастьян выглядит так, будто сейчас что-то важное скажет, но он не успевает даже вдохнуть, потому что в следующую секунду Сэм орёт: — Какого хуя-а-А-А-А-А! Ты резко бьёшь по тормозам. Шины взвизгивают. Пластиковый пузырёк доверху набит живыми, жирными, копошащимися клещами. Двери распахиваются почти одновременно, вы вылетаете наружу. Сэм швыряет пузырёк на землю и принимается давить его содержимое ногами. Крышка катится в кювет. Клещи резвые. Пытаются расползтись. Себастьян подключается. Ты тоже. Таблеток нет. Ни одной. Только клещи. Это Пеликан-таун сумасшедший. Не ты. Это точно не ты.