Улей

Дел выше крыши. Купить хозяйственную мелочёвку, семена, несколько мешков удобрения чтобы подкормить почву, отбеливатель для чистки садовых инструментов, потом попытаться найти инсектицид, стопроцентно безопасный для пчёл, почти наверняка не найти, потому что безопасных для пчёл инсектицидов не бывает, разозлиться на сам факт и на всё, что за ним стоит, провалиться ещё глубже в уныние из-за собственного бессилия, раздобыть всё из текущего списка поручений от соседей. Включая тридцать новых стеклянных банок для Марни. А потом доставить. Как-то. Если Боб довезёт их домой в целости и сохранности. Но Боб всё-таки не армия, так что должен справиться. Потом срочно выяснить, как действуют эти таблетки и какие у них побочки, чтобы на следующей неделе вернуться сюда уже подготовленной и убедительно притворяться, будто ты их принимаешь. Потом работать и не думать. Работать, пока руки не взмолят о пощаде. Но ты просто стоишь посреди этой безупречной набережной, на краю этого безупречного пляжа, в этом неприветливом, ужасном, безупречном месте, полном беспечных людей, которые таращатся на тебя и твой дурацкий джинсовый комбинезон, дрожишь и обнимаешь Сэма и всё ждёшь, что он отстранится, потому что если жизнь тебя чему и научила, так это тому, что рано или поздно отстраняются все. Ждёшь, что он перестанет держать тебя. На плаву. Или что начнёт задавать вопросы. Или предложит обниматься где-нибудь в другом месте. Что угодно, что у-год-но, кроме того, что происходит на самом деле: Сэм стоит на месте, молча обнимает тебя, даже не покачивает, не суетится, просто крепко держит, и не делает ни единой самой крошечной подвижки в сторону разжать руки и отпустить. В конце концов отстраняешься ты. Не потому, что хочешь перестать его обнимать. Этого ты не захочешь никогда. Просто тебе нужно убраться отсюда подальше и поскорее. — Она думает, я вроде как… чокнутая. Невменяемая, — блеешь ты тонким, надломленным голосом и отворачиваешься, чтобы стереть слёзы, спрятать их. Привычка. Сэм дёргает тебя за запястье как будто звонит в колокольчик. — Чего-чего?! Да ты самый вменяемый человек из всех, кого я знаю. Ты не напрашивалась на утешение. Сэм знает, что не напрашивалась. Просто он, судя по всему, действительно верит в то, что говорит, а ты веришь ему. — Знаешь, я был бы и не против, окажись ты и в самом деле немножко с приветом, только у тебя с этим полный провал. А ей бы с Линусом познакомиться. — Линус потрясающий. Сэм энергично кивает. — Линус — король природы. Рыбы его боятся, чёрные медведи мечтают стать им. Я люблю тебя, Сэм. — Поехали отсюда, Сэм. По пути к стоянке он берёт тебя за руку, беззаботно раскачивает этот крепкий узел пальцев в узком пространстве между вами и говорит: — А знаешь, что нам надо сделать когда вернёмся домой? Пойти поплавать! Погода сегодня идеально походит для купания и прочих пляжных радостей. Но у тебя прорва дел. Хотя погоди-ка. Тебя действительно держат дела — или ты сама себе внушила, что обязана ими заняться? У тебя теперь есть огород, и он всё лето будет приносить плоды. Ну ладно, по большей части корнеплоды. Но чёрт, у тебя даже клубника скоро будет. Всё прополото и удобрено. А пчёлы у тебя на самом деле умеют носиться со скоростью звука и пробивать червоточины, иначе каким блеать образом ты умудрялась бы продавать двести фунтов мёда в месяц? К тому же они разгоняются: производят всё больше, так что мёд у тебя уже ко всему, на всём, вместо всего, и ты расплачиваешься мёдом со всеми за всё остальное. А твой сосед Эллиотт и правда русал. Надо бы всё-таки по-добрососедски выкроить время прочитать его книгу… — Хочешь? — У меня купальника нет, — бормочешь ты. Сэм оживляется. — Так давай купим! Прямо сейчас! Но... Ты не умеешь плавать. В чём ты признаешься на месте. С неохотой, потому что стыдно. Однажды, не так давно, ты призналась в этом мелком биографическом факте одному собрату по офисной каторге, по глупости рассчитывая на поддержку. Он сказал: «Пфф, что?! В твоём возрасте люди вообще-то обязаны уметь плавать!» Потом стал выяснять, почему не умеешь, принялся фальшиво жалеть, что тебя никто не научил, и заодно усомнился в компетентности твоих родителей когда ты бросилась их защищать. А после вышел из комнаты отдыха с беспечным видом, как будто просто поболтал с тобой ни о чём у кофейного автомата, а не довёл тебя до дрожи и скрипа зубов. Признаться в собственной неумелости страшно само по себе. Было бы страшно, даже если бы мир не успел вдолбить тебе в голову: показать уязвимое место значит собственноручно нарисовать на себе мишень. — Я могу тебя научить, хочешь? — Сэм разворачивается к тебе лицом и какое-то время идёт спиной вперёд, держа тебя за руку и мягко утягивая за собой. — Вот например ты в курсе, что каждый раз, когда набираешь воздух, лёгкие становятся типа как поплавком? Его небрежно добрый ответ бьёт под горло так сильно, что тебя едва не вырубает. Чтобы снова не разрыдаться на месте, приходится сгрести всю волю, какая у тебя ещё осталась в запасе на сегодня. Крохи. Я так сильно тебя люблю, Сэм. Ему она тоже не нравится. Больно она ему не делает, но… — Не знаю. Просто… немножко бесит. — Не кликнули, — говоришь ты. — Ага. Точно. Сэм пытался объяснить ей, что, пока его отец не вернётся, он неизбежно будет чувствовать себя подвешенным в воздухе. Будет тревожиться. Оставаться на взводе. И что, может, он даже хочет тревожиться. А она упиралась: нет, не неизбежно, и нет, хотеть этого он не должен, потому что дескать такой подход — нездоровый. — Да с какого хуя не неизбежно? Она хочет, чтобы мне стало насрать или что? Но сейчас ни она, ни её слова не имеют значения. И ещё какое-то время не будут иметь значения. Если ехать в сторону Грэмплтона минут тридцать, прочь от побережья, огибая гору, можно добраться до потрёпанного торгового центра, спрятанного далеко от туристических мест. Он для местных. Пёстрый, шумный, грязноватый и замечательный. На фоне некоторых машин на здешней парковке Боб выглядит ни дать ни взять здоровяком и щёголем. Покупать одежду в компании Сэма — это, как выясняется, одновременно восторг и пытка. Да, ты просто хватаешь первый слитный купальник нужного размера, и дело с концом. Именно так — плюс секонд-хенды, — ты и покупала одежду, когда денег едва хватало на самое необходимое, и другого навыка у тебя попросту не выработалось. Поэтому сейчас ты поступаешь точно так же. Тоже привычка. Но уже через минуту Сэм ломает твою отработанную схему: замечает магазин со смешными футболками. Влетает туда, утаскивая тебя за запястье, и перемеряет штук десять подряд, оставив дверцу примерочной открытой нараспашку, чтобы по ходу дела спрашивать твоё мнение. А ты тем временем теряешь и остатки здравомыслия, и приток крови к мозгу всякий раз, когда он стягивает очередную футболку, потом кое-как собираешь себя обратно когда он натягивает следующую, и так по кругу. Сэм уговаривает тебя тоже что-нибудь примерить. Ты соглашаешься, хоть и без особого восторга. Он кротко ждёт за закрытой дверью. В итоге вы оба выбираете что-то на стыке вызова и самоиронии. Когда Сэм тащит тебя в фудкорт за корн-догами, на нём розовая футболка с надписью «Легко отвле» почему-то в окружении летающих тарелок, а на тебе тёмно-синяя, которая гласит «Я не псих, мне просто чуточку нехорошо» хотя комбинезон закрывает половину фразы. Себастьяну вы тоже купили футболку. Она мешковатая, чёрная как безлунная ночь, и предлагает «Бесплатные Обломашки». Голова идёт кругом. Сэм откусывает от твоего корн-дога и отпивает твой апельсиновый сок через твою трубочку. Он замечает автомат с клешней, и глаза у него загораются азартом. — Не надо, — шепчешь ты. С этой подкрученной дрянью ему не справиться. Никому не справиться. — Доверься мне, — говорит он и со второй попытки добывает тебе плюшевую морскую свинку, хотя, с его слов, не тренировался годами. Такой сосредоточенности у него во взгляде ты ещё не видела, а пальцы у него воистину волшебные. Следом выужен плюшевый мишка: для какого-то мальчишки, который ревёт неподалёку потому что спустил в автомат все четвертаки. Потом ещё две игрушки, акула и кролик, их Сэм собирается подарить Винсу, но тут к вам подходит охранник, злой и явно не настроенный восхищаться талантами, и ты хватаешь Сэма за руку и утаскиваешь прочь от автомата… Ты едва не спотыкаешься о низкий край каменного фонтана посреди торгового центра, и Сэм ловит тебя и не даёт тебе свалиться в воду, и ты смеёшься, и он тоже. Перебирая кассеты в музыкальном магазине, вы обсуждаете демо: что туда записывать, с какой стороны подступиться. Себастьян сказал, что не против, если его синтезатор и дальше будет притворяться обычным пианино. Ему нравятся песни Сэма. Тебе тоже. — Они вообще ни разу не рентабельные, — возражает Сэм. — Шансов на коммерческий успех: ноль. — Разве потенциальный коммерческий успех всё ещё имеет значение? Он молчит несколько секунд, думает, потом вытаскивает с полки ещё одну кассету. — Вообще-то нет. Уже не имеет. Деньги меняют многое. Деньги меняют людей. Иногда в худшую сторону, а иногда... Сэм говорит, что так долго зацикливался на успехе и «рентабельности», что успел забыть, как приятно играть музыку, которая ему самому по-настоящему нравится. А ты, например, тоже ничего не имеешь против того, чтобы не отбивать галопирующую дробь. Больше никогда. 🐝 Флаги должны были броситься тебе в глаза куда раньше. Ты слишком отвлеклась, слишком разошлась, слишком поверила в этот маленький, нелепый кусочек счастья. Реальность всё-таки настигла тебя. И Сэма. На первом этаже — пункт набора. Сэм напрягается. Его пальцы сжимают твою ладонь сильнее, улыбка сходит с лица. — Ненавижу это, — бормочет он. Ему нельзя ненавидеть. Он в принципе не должен иметь навыка ненавидеть. Ты ненавидишь тот факт, что он испытывает ненависть. Ты останавливаешься, разворачиваешься и снова берёшь инициативу на себя: тянешь его прочь за руку. На другом конце торгового центра, у магазина стройматериалов, должен быть второй выход, и вам в любом случае надо где-то там купить для Марни тридцать банок. Сэм начинает рассказывать, когда вы заканчиваете нагружать Боба всем, что закупили в местном хозяйственном. Продолжает рассказывать кусками, обрывками, всю долгую дорогу обратно. История эта не редкая, не исключительная, не захватывающая. Они жили в городе. Денег было ноль с хером. Отец Сэма водил мусоровоз. Батя, мол, всегда был большой и сильный как бык. Кто-то сказал ему: слушай, тебе бы в армию податься, если возьмут, там платят нормально, можно получить образование, перебраться жить куда получше, а потом, может, выйдет перевестись в Береговую охрану или даже в Военно-морской флот. — И он пошёл. По-моему, сначала он был счастлив. По-настоящему счастлив. Типа нашёл своё призвание. Значит, в городах они тоже вербуют. Всё-таки вербуют. Просто там работают тоньше: не так нахраписто, не так бесстыдно, как здесь, среди сельской бедноты. Потом какое-то время была учебка. Было денежное довольствие, сумма уже куда большая, чем он когда-либо получал на гражданке; и не было войны, и были планы, успехи, церемонии, Винс, акустика, гитара, уроки музыки для Сэма, повышение, новенькая парадная форма с иголочки и переезд в дом Джодиной матери в Пеликан-таун, когда та умерла. Бабушка с дедушкой развелись задолго до бабушкиной смерти, говорит Сэм, и вообще ему иногда кажется, будто в Пеликан-таун все рано или поздно расходятся или разводятся, и никто надолго не остаётся вместе, а если и остаются, то теряют что-то другое… Родственников, друзей, деньги, здоровье. Или всё сразу. — И мы переехали. И я познакомился с Себом. А потом однажды… — Он вздыхает. — Да. Однажды его отца отправили за океан. Короткая кампания, как твердили и командиры, и дикторы в телевизоре, всего-то на пару недель: найти то самое биологическое оружие, следов которого до сих пор никто и краем глаза не видел. Две недели растянулись на два месяца. Три. Полгода. Восемь месяцев. Год. Полтора… Они не сдавались. Бились изо всех сил. Помимо имперской армии, то тут, то там появлялись партизанские отряды. — Они там каждую кочку знают. Выскочили, нанесли точечный удар и снова растворились в джунглях. Дикари, назвал их тот шапку-не-снявший гость ток-шоу незадолго до того, как мерзко тебе подмигнул из-под своих дурацких круглых очков. Солдафоны. Хряки. Зверьё. За что Империя вообще воюет? Или против чего. В ту жалкую отговорку про биологическое оружие уже никто не верит, а все остальные причины и цели то ли засекречены, то ли их попросту нет. Поэтому о войне и спорят без конца. Поэтому слово «вторжение» звучит всё чаще. — Вот бы они заткнулись. Вот бы каждый телевизор у нас намертво застрял на мультканале. Вот бы у нас ловился мультканал. Когда вы проезжаете Шируотер, на горизонте сгущаются серые дождевые тучи. Ты выкидываешь пузырьки с таблетками в окно. Пляж безупречно чист: не осталось ни чёрных щепок плавников, ни полузарытых осколков, ни окурков, ни гниющих валиков водорослей. Красота, хоть на открытку. Но к тому времени когда вы возвращаетесь и заканчиваете развозить по соседям добрую половину Бобова груза, для купания и пляжа уже поздновато, и воздух успел ощутимо выстудиться. — Завтра пойдём, — говорит Сэм, когда ты высаживаешь его у дома. — Обещаю. И Себа вытащим, он будет делать вид, что всё это ненавидит, и издавать те прикольные бурчащие звуки кабута он сердитый ёжик, будет супер. Эмили прикрывает полиэтиленом свой любимый жасминовый куст. Заметив тебя, машет рукой и поворачивает к дому: Хейли окликает её с крыльца, явно поторапливает. — Сэм, я… — Ты спотыкаешься. Ты только и делаешь, что спотыкаешься, о каждое слово, каждый шаг, об каждую попытку сделать шаг или сказать слово. Вот бы действительно найти виновника извне, а не внутри себя. По-настоящему поверить, что вина не за тобой. Вот бы просто признаться Сэму во всём. Прямо сейчас. Если уж на то пошло, признание отвлекло бы его от мрачных мыслей… Ты в панике когда Сэму грустно. Но разве такая стратегия не сделает тебя похожей на твою психотерапевтшу со всей этой пустой и прибесившей Сэма болтовнёй о так называемом позитивном настрое? — Спасибо. — За всё, Сэм. За всё. — Что рассказал. — Так честно, — говорит он. — Ага? Но в следующий раз твоя очередь рассказывать. Пока Боб, подрагивая на крупном гравии, увозит тебя прочь, Сэм остаётся в зеркале заднего вида: у забора, неподвижный, одна рука в кармане, в другой бумажный пакет, закинутый на плечо. Провожает тебя глазами. Может, теперь он о чём-то догадывается. Ты не уверена. Он чуть-чуть улыбается, левым уголком рта. — Я люблю тебя, Сэм, — беззвучно говоришь ты в зеркало. Тучи стали угольно-чёрными и стремительно надвигаются на Пеликан-таун. Гроза начинается, стоит ночной тьме захлопнуться над деревней: ливень обрушивается на крышу, на крыльцо — и тебе на голову тоже, когда ты в панике несёшься к ульям, зажав во рту старый фонарик и подвывая вокруг него. Дождь ледяной, хлёсткий, за секунды пробирается сквозь одежду, льётся прямо в резиновые сапоги, и тебя трясёт мелкой дрожью пока ты в панике натягиваешь навес на каркас, с горем-пополам укрывая пчёл сверху и с боков. Одинокий луч выхватывает ярко-рыжее пятно из полосатой тьмы: Тау бежит домой с охоты. Мокрый и без добычи. Ты натаскиваешь в лачугу поленьев из хранилища, но древесина уже успела отсыреть. Дождь не стихает всю ночь. Буря, налетевшая из-за моря, из тропиков, беснуется без передышки, грозится обрушить весь мир вокруг тебя. В нескончаемом рёве ливня и грома ты то и дело различаешь приглушённые завывания. Ты засыпаешь, свернувшись клубком и прижимая к себе плюшевую морскую свинку, которую Сэм выиграл для тебя. Так тянется дальше: день, ещё одна ночь, ещё день. Гром не умолкает. Эта буря кажется неестественной, неправильной, колдовской, словно кто-то её призвал, вылепил из чужого отчаяния и швырнул на побережье. Дождь то слабеет, то снова льётся стеной, но облака не расходятся ни на мгновение, ветер лютует, и лета в такой погоде уже не угадывается. Овощи может и выживут. А вот твоя гречка, скорее всего, обречена. Целые акры гречихи, нашинкованные острыми дождевыми лезвиями в салат и щедро залитые грязевой подливой. Тау на охоту не выбирается. Питается консервами. Почти не двигается с места; целыми днями спит у очага. Очаг ты теперь поддерживаешь постоянно, скармливая топке одно полено за другим, и всё думаешь, что тебе срочно нужен радиатор. И нормальная теплоизоляция. И другой дом… Пугаешься приближения зимы. Гонишь прочь мысли о зиме. Тренировки с Марлоном отменены: от такой погоды у него «пакостит» поясницу и суставы. К тому же тренировочная площадка превратилась в болото. Себастьян вкалывает как проклятый. Он связался с головной компанией СХ, его наняли внештатником и сказали, что готовы будут подписать полноценный контракт, как только он покажет полностью работающую версию и прикрутит к ней несколько нужных им дополнительных функций. Из подвала он почти не выбирается. Под крошечным подпотолочным окном теперь стоит ведро, но ни ведро, ни слив по ту сторону не справляются с напором. Боб выгрызает дорогу через грязь и довозит тебя в сохранности на следующий приём. Ты звонила Сэму, и он сказал, что пропустит свой на этой неделе, потому что они с Гюнтером заняты до горла: затыкают многочисленные дыры в библиотеке и перетаскивают все книги в сухое хранилище. Библиотека тоже расползается по швам. Так что ты едешь одна. И это тягомотина. И кошмар. Она снова расспрашивает о твоих родителях. На этот раз о биологических. Копается в том белье, к которому ты и прикасаться не хочешь. Да что там, и смотреть в ту сторону не хочешь. Например: пыталась ли ты когда-нибудь их найти (нет), потому что, возможно, стоило бы попытаться (нет), чтобы установить, не передалось ли вот это твоё (нет) по наследству. И всё в таком роде. Ты послушная, тихая, не споришь. Тебе паршиво, ты подавлена, тебе одиноко, ты чувствуешь себя брошенной. Чувство знакомое, так что притворяться несложно. Хотя ложь и игра в покорность тебе ненавистны. До дрожи ненавистны. Именно такими теперь будут ваши встречи, если ты не найдёшь способ отделаться от неё и от этой «помощи», которой она тебя душит. Нужно обязательно найти способ. Ты не сумасшедшая. Отдыхающие плещутся в крытых бассейнах, занимаются гимнастикой в крытых спортзалах и пьют сок на застеклённых верандах. По телефону Сэм сказал: «Я соскучился». Ты не просто скучаешь по ним. Ты без них умираешь. Чахнешь. Пляж снова грязный. Ночью молния ударила в новый забор вокруг парка, и часть ограды разворотило. Ощущение такое, будто все изначальные усилия ушли в песок. И что деревня, или что-то, спрятанное внутри деревни, сопротивляется, даёт сдачи. От этого опускаются руки, решимость размокает и тяжелеет. Зло, близкое присутствие которого ты всё это время чуяла, за эти дни тоже стало гуще. Будто оно кормится людской скукой, раздражением, неуверенностью, расползается шире словно лужа, а весь этот мутный осадок чужих чувств переливается на тебя. Сны приходят тёмные, холодные. В них ты остаёшься наедине с тем же чувством брошенности и одиночества, что и наяву: одно лишь это чувство, больше ничего. Ни образов, ни звуков. Теперь тебе приходится кормить пчёл практически с руки. Ну, кроме Бригады. Бригаде всё равно. Эти, пожалуй, с наглым видом нассали бы в торнадо и продолжили работать как ни в чём не бывало. Но вот остальные два улья… Даже если бы они могли летать в такую погоду (а они не могут): пыльцу с цветов смыло. С тех, что ещё не утонули в грязи. Хорошо, что ты купила белковую подкормку. Хорошо, что срок годности у неё не вышел. Плохо другое: закладывать подкормку надо прямо над расплодным гнездом. Пчёлы ползают по лепёшке, по твоим рукавам, беспокойные, настороженные. Страшно, неприятно, и отчего-то напоминает тебе вторжение в чужой дом. Причём гораздо более преступное и неприемлемое, чем то, что вы провернули в доме Мэра. Но ты справляешься, и пчёлы благодарны тебе, и едят день за днём, и не жалят тебя. Ни разу. В последнее время твои мысли то и дело возвращаются к Мэру. Не по кругу, не до одури. Ты просто никак не можешь собрать удовлетворительную картину. Да, Сэм считает его противным занудой, как и всех власть имущих. Себастьян его презирает, потому что не без оснований подозревает в воровстве. Но больше никто не боится Мэра так, как боишься ты. Жас, Винс, Марни и даже нелюдимый Шейн его любят, а он, кажется, любит их. Или, по крайней мере, очень убедительно притворяется. Гюнтер к нему относится спокойно, Марлон его уважает, Пенни считает оскорбления в его адрес делом недопустимым, а Эмили говорит, что «никакой негативной энергии от него не идёт, наоборот, он в последнее время такой позитивный, что даже чересчур, ха-ха». Никто, кроме тебя. Только ты находишь его жутким. Может, ты одна способна углядеть его истинную сущность… чем бы она ни была. Но вдруг ты ошибаешься? Строго говоря, он тебе вреда не причинил. Возможно, он не причинял вреда ни бабочкам, ни барсукам, ни оленям. Мяса в его холодильнике не водится. И, если ваша довольно шаткая версия верна, он спустил всю городскую казну на безумно дорогие подарки детям: по сути, реквизит для игры в «зарытые сокровища»? И ещё кое-что ты заметила совсем недавно. Кое-что важное. В те вечера, когда Мэр приходит в Салун, остальные посетители не орут на телевизор. Не смотрят военные сводки. Да, они пьют. Но ещё они едят, гоняют шары на бильярдном столе, опустошают автомат со снеками, пытаются обойти его рекорд в Пчелокарт, снова проигрывают, посмеиваются над тем, что опять не смогли обойти его рекорд в Пчелокарт, и разговаривают друг с другом. И он с ними разговаривает. Со всеми, подолгу. И никто не кричит. И телевизор остаётся выключенным… А что, если он просто уродлив снаружи, как твоя машина в день покупки, а внутри, как под капотом, что-то совсем другое? Всего лишь наитие. Чуйка. Ты ей не доверяешь. — Когда он здесь, настрой сразу меняется к лучшему, — говорит Гас, улыбаясь и нагружая поднос, с которым в другой день управлялась бы Эмили. — Наш всеобщий добрый друг. В непонятках, ты заворачиваешь свежеиспечённый хлеб, суёшь свёрток под дождевик, прижимая к себе, как грелку, и натягиваешь капюшон. Надо перестать сюда ходить. Без них тут невыносимо. Эмили тоже нет. Она слегла с мерзкой простудой. Пьёт чай с гречишным мёдом, пытается проспать жар и слабость, а вместо регулярных утренних визитов звонит тебе. Когда хватает сил дотянуться до телефона. Парадоксальным образом, в те дни, когда появляется Мэр, Салун кажется чуть менее невыносимым. И всё равно ты его боишься, даже если остальные не боятся. Ты уже знаешь, что обратная дорога будет премерзкой, и в такую погоду хлеб не окупает всех этих мучений. А ещё… может, тебе пора начать заботиться о себе. Себастьян говорит, ты заслужила. Ты тычешь Гаса пальцем в мясистое плечо. — Когда буря пройдёт, я хочу ту каменную печь. Давайте сделаем. Построим. И ещё, — добавляешь ты, пока он сияет золотым зубом и кивает, — нужен гриль. И навес над ними. — Устроим. «Когда буря пройдёт». Буря, похоже, только набирает силу. Пеликан-таун превратился в один сплошной разлив чёрной жижи. Даже если дождь на время отпускает, грязь никуда не девается. И лужи по колено тоже остаются на месте. В доме зябко, сыро, пахнет отсыревшей древесиной и плесенью. Спать приходится в свитере. Зато в сарае сухо и хорошо. Робин своё дело знает. И в сарае, в отличие от твоей лачуги, пробки не вылетают по пять раз за день. Так что в конце концов ты обматываешь матрас запасным полиэтиленовым пасечным навесом, волочишь его через грязь и кладёшь на паркетный пол сарая. Твой сосед по дому перебирается следом. Ты лежишь в темноте, одной рукой прижав к себе плюшевую морскую свинку, слушаешь, как дождь барабанит по крыше. Подушка почти вплотную к педалборду Сэма, палец обводит тюнер, который он купил, когда вы втроём ездили в Грэмплтон. Дождь ведь должен закончиться, да? Когда-нибудь. — Удручающе. Воистину удручающе, — вещает Тау, распластавшись у тебя поперёк щиколоток. Ты не уверена, погоду он имеет в виду или что-то другое. Но. Да. Воистину удручающе: до чего сильно ты по ним скучаешь и как близко подобралась к порогу отчаяния. 🐝 9:22 <Волшебник>: Обычно я не ненавижу дождь. 9:22 <Волшебник>: Но эта погода… 9:22 <Клерик>: Да... 9:23 <Волшебник>: Сэм, ты первый. 9:25 <Волшебник>: Сэм? 9:26 <Воин>: сорян затыкал окно 9:26 <Воин>: вода везде 9:26 <Воин>: клянусь б-гом у меня даже на столе лужа это човаще 9:26 <Воин>: ок врубай 9:26 <Воин>: штуку 9:26 <Волшебник>: /campaign --ed5c3 кампания_3_изд_5 активирована 9:26 <Волшебник>: /agm автогейммастер активирована 9:27 <АГМ>: Приближаясь к поляне в глубинах Леса Ликов, вы слышите за деревьями журчание воды. Возможно, это тот самый легендарный Источник Познания, который вы разыскиваете. Вы сразу подходите ближе или сначала осматриваетесь в поисках ловушек? 1/2 9:27 <Волшебник>: Пока только бинарный выбор. 9:27 <Волшебник>: И она ещё не полностью автоматизирована. Чтобы вызвать её, нажимайте кнопку справа от отправки. 9:27 <Воин>: проверить ловушки 9:28 <Воин>: 2 9:28 <Воин>: [ 14 ] 9:28 <Волшебник>: Ловушек поблизости не найдено. 9:28 <Волшебник>: Проверку тоже надо автоматизировать. 9:28<Клерик>: Но тогда тебе придётся создавать целую встроенную кампанию с десятками вариантов? 9:29 <Волшебник>: В общих чертах да. На то и мечу. Твой ход. 9:29 <Клерик>: Лэйла выходит на поляну и осматривается. 9:29 <Волшебник>: Бросай на восприятие. 9:29 <Клерик>: [ 17 ] 9:30 <Клерик>: Ого! Правая кнопка? 9:30 <Волшебник>: Да. 9:30 <АГМ>: Это и правда фонтан; большой, глубокий, искусно сложенный из мрамора. Птицы и мирные лесные зверьки без заметного вреда пьют из него. Желаете искупаться в фонтане? Д/Н 9:30 <Воин>: XD 9:31 <Клерик>: ! Потенциально +1 к инт, и псисам норм, так что 9:31 <Клерик>: Д 9:31 <АГМ>: Вы оставляете оружие на земле, раздеваетесь и подходите к фонтану под пристальными взглядами ваших спутников. Полностью погрузившись в воду, вы понимаете, что это — отнюдь не разыскиваемый вами легендарный Источник Познания. Впрочем, этот фонтан абсолютно безвреден. 9:32 <Волшебник>: Харитон толкает Брутуса в фонтан. 9:32 <Волшебник>: /trophydice on режим трофейного кубика активирован 9:32 <Воин>: ээээ себ?? 9:32 <Волшебник>: [ 20 ] 9:32 <Волшебник>: Харитон успешно столкнул Брутуса в фонтан, одним рывком сдёрнув с него всю одежду и не порвав ни единой нитки. 9:33 <Воин>: лол 9:33 <Воин>: ок харэ шутить вырубай тк 9:33 <Волшебник>: Нет. Твой ход. 9:34 <Воин>: брутус плещется? радостно?? 9:34 <Воин>: [ 20 ] 9:34 <Волшебник>: Ты только что потратил ход впустую. Правая кнопка. 9:35 <АГМ>: Купаясь, вы постепенно начинаете понимать, что фонтан полон благой магии. Это фонтан храбрости: он смывает все сомнения и окутывает вас бесстрашием. Теперь вы способны без утайки говорить с вашими спутниками и признаться им в чём-то важном, если пожелаете. Разумеется, вы также можете просто выбраться из воды и продолжить путь. 9:36 <Клерик>: Себастьян… 9:36 <Волшебник>: Всё ещё твой ход. 9:37 <Клерик>: Лэйла решается заговорить. Она без утайки говорит своим спутникам, как сильно ими дорожит. Насколько бесценной ей кажется каждая минута проведённая вместе с ними: странствия, битвы с чудовищами, ночи, когда они жмутся друг к другу ради тепла. Разлука с ними не сулит ничего кроме горя. 9:37 <Волшебник>: Пропускаю ход. 9:37 <Воин>: ??? 9:37 <Воин>: брутус обнимает лэйлу и говорит ей что она крутейшая! 9:38 <Воин>: [ 20 ] 9:38 <Волшебник>: Сэм, она голая. 9:38 <Воин>: ???? 9:39 <АГМ>: Купаясь, вы постепенно начинаете понимать, что фонтан полон благой магии. Это фонтан храбрости: он смывает все сомнения и окутывает вас бесстрашием. Теперь вы способны без утайки говорить с вашими спутниками и даже признаться им в чём-то важном, если пожелаете. Разумеется, вы также можете просто выбраться из воды и продолжить путь. 9:39 <Воин>: сломалось?? 9:39 <Волшебник>: Нет. 9:41 <Клерик>: она давно хотела сказать много чего ещё, например то что они для неё больше чем друзья и что когда Брутус её обнимает она едва удерживается от слёз потому что она настолько сильно любит его объятия и потому что её уже очень давно никто больше не обнимал 9:41<Воин>: он тоже любит её обнимашкать!!! 9:41<Волшебник>: … 9:43 <Клерик>: она иногда фантазирует о них обоих. Не только об объятиях. О гораздо гораздо большем 9:43 <Клерик>: простите я не могу 9:43 <Клерик> покинула чат. 9:44 <Волшебник>: Сэм, ты идиот. 9:44 <Воин>: чееееееегоооо???? 9:44 <Волшебник>: И Д И О Т 9:46 <Воин>: б 9:46 <Воин>: бля 9:46 <Воин>: БЛЯЯЯЯ!!!! 🐝 Дождь перестал. Ты запрокидываешь голову и впервые за много дней видишь звёзды. Компьютер выключен, сарай заперт. Ты лежишь в ванне. Вода обжигает кожу, а тебя всё равно трясёт. Тот короткий приступ смелости, даже в реальности казавшийся волшебством, весь вышел, словно ветром сдуло. Просто подруга. Как ты посмела вообразить, что можешь стать для него чем-то большим? Почему не осталась в безопасных рамках дружбы… Господи, а вдруг теперь всё. Дура. Дура. Дура. Телефон звонит. Звонит, звонит, звонит настойчиво, безжалостно, и ты выволакиваешь себя из ванны, расплёскивая воду по полу. После этих пяти дней какая уже разница, сколько воды вокруг. Или шести дней? Скорее всего, это Себастьян, думаешь ты и на ходу ищешь слова, пока тянешься к трубке. Может, спросить, какого чёрта он вообще творит. А может, наоборот, сказать спасибо. Почему дрожь в пальцах усиливается? — Алло? Только это не Себастьян. — Можешь прийти прямо сейчас? — Сэм, прости, мне не следовало т… — Приходи, — обрывает он. — Пожалуйста. Он вешает трубку. 🐝 Ты не помнишь, как вытиралась, натягивала одежду, шла через раскисший двор к калитке. Не помнишь ни шага пути до его дома. Пусто. Ни единого обрывка воспоминаний. Ноль. Ты будто включаешься заново уже у Сэмова окна, когда оно целиком в поле зрения, сияет как маяк и проливает свет наружу. Створка чуть приоткрыта. Ты перелезаешь через забор и каким-то чудом не валишься, хотя под ногами сплошное чавкающее болото. Воздух зябкий. Так холодно бывает осенью, не летом. Ты медленно поднимаешь руку, чтобы постучать, но не успеваешь: из щели выстреливает ладонь и хватает тебя за запястье. Ты резко всхлипываешь. — Только тихо, — шепчет Сэм и тянется за вторым запястьем. Он затаскивает тебя к себе в комнату. Твои огромные резиновые сапоги до колен остаются под окном, намертво засев в грязи и торча по стойке смирно, как два часовых. А потом он молча прижимает тебя к себе, небрежно захлопывает окно одной рукой и пятится вглубь комнаты, не размыкая объятий, не отпуская ни на секунду. Держит. И держит. — Сэм... — Тсс. Он сдвигает с твоих глаз мокрые пряди, и ты сдвигаешь мокрые пряди с его висков. Геля нет. Бесполезно. Дождь. Смывает всё. Он тянет тебя вниз, на кровать. — Сэм, сынок, ты в порядке? Я слышала шум. Его глаза распахиваются. Должно быть, он забыл запереть дверь. — Бля! — Сэм одной рукой толкает тебя в плечо, другой подхватывает одеяло, чтобы накрыть тебя с головой. Потом громко, отчётливо: — Да, мам, всё нормально! Джоди, как обычно, пропускает его ответ мимо ушей. — Сэм, солнышко, я войду. «Прячься!» — одними губами произносит он. Сэм роняет на тебя одеяло и вскакивает. Ты лежишь в темноте. Темнота пахнет потрясающе, потому что пахнет Сэмом. Сейчас вся твоя выдержка, вся сила воли, уходит на одно: не шевелиться. Не ёрзать, не дышать. Голоса доходят приглушённо. Наверное, Сэм встал перед кроватью, заслонив тебя собой, едва Джоди начала говорить. — ...Отжимания? Неудивительно, что ты такой красный. Ну ладно, заинька, спокойной ночи. — Спокойной ночи, мам. Шорох шагов. Дверь с глухим стуком закрывается. Шаги удаляются. Ты выглядываешь из-под одеяла: сперва одними глазами, потом всем лицом. Сэм какое-то время прислушивается, прижавшись ухом к деревянной панели. Затем наконец поворачивает ключ в замке и… до кучи пододвигает стул, чтобы забаррикадироваться изнутри? Потом он возвращается к тебе. Садится на край кровати, наклоняется и целует тебя. Ни себе, ни тебе не оставляет ни единой лишней секунды на сомнения, колебания, страх. В нём больше храбрости, чем в тебе, больше храбрости, чем способен подарить любому человеку любой заколдованный фонтан. Сэм, Сэм, Сэм… Весь мир сужается до Сэма, сердце выбивает бласт-бит, губы горят под его губами, раскрываются, пускают его внутрь, и он смелеет, становится увереннее, дерзновеннее, и касается твоего языка своим, и ваши резкие вдохи вспыхивают дуэтом, и твои пальцы зарываются в мягкое солнечное золото его волос, и ты целуешь его, целуешь целуешь целуешь до тех пор пока весь кислород в тебе не замещает. Сэм. — Сэм… — Тсс. Потом. До слов вы доберётесь потом. Себастьян ведь сказал: «может, что-нибудь другое». Вот оно, это другое. Ты хочешь ещё миллион поцелуев, и ты хочешь их немедленно. Сэм стаскивает с тебя одеяло. Стаскивает с тебя рубашку. Стаскивает с тебя всё, а ты позволяешь ему и помогаешь как и чем можешь, дрожа, дрожа без остановки, стараясь не закричать — пока не остаёшься перед ним голой, на его кровати, и вот теперь неплохо бы заставить себя вдохнуть кислород, иначе ты умрёшь. Сэм одним резким движением срывает с себя футболку и снова набрасывается на тебя. Не как твой сосед по дому, когда тот набрасывается на зазевавшуюся добычу: в отличие от добычи, ты совсем не против быть сожранной. Сэм пытается трогать тебя сразу везде и при этом не отрывается от твоего рта, заглушая поцелуями ваши общие всхлипы. Его ладони мечутся по тебе: горячие, восторженные, жадные, и неумелые. Он разрывает поцелуй. — Покажи мне, — шепчет Сэм у самого твоего уха и отстраняется, а ты едва не вскрикиваешь в попытке вернуть его. Он обхватывает твоё запястье и тянет вниз, пока твоя ладонь не ложится между твоих ног. — Покажи как, — повторяет он почти одним лишь дыханием. Он разводит твои ноги шире, наклоняется чтобы видеть лучше, и распластывает ладони у тебя на внутренней стороне бёдер, не давая тебе свести их. Смотрит. Ждёт. Хочет узнать, увидеть, научиться. Весь в предвкушении. Смесь желания и стыда в тебе отравляет и пьянит одновременно. Ты на несколько секунд зажмуриваешься, опускаешь пальцы ниже. И показываешь ему. Показываешь, как бесчисленное множество раз трогала себя, думая о нём и о Себастьяне. Сэм смотрит. Пристально, почти не моргая. Кончик языка прилип к верхней губе, будто иначе он просто не выдержит. Не выдерживает. И в следующий миг ты вгрызаешься зубами в свою собственную губу, почти до крови, только бы не закричать, потому что он отводит твою руку в сторону и срывается вниз: нетерпеливый, голодный, с языком наготове. И сразу попадает куда надо. С первого раза. Будто это центр мишени, а он лучший лучник на свете и никогда в жизни не промахивался. — Сэм, сэм сэмсэмсэмнннф… Ты зажимаешь рот ладонью, но этого мало. Не спасёт. Сейчас ты, может, ещё не слишком громкая, но через несколько секунд непременно станешь: его пальцы тоже медленно но верно начинают соображать что и как и куда. Он даже не повторяет за тобой, он попросту импровизирует, и у него талант на импровизацию и твоё дыхание срывается в хрип и надо остановить его господи надо остановить его. — С-сэм. Я… Громко. О-остановись. Он не останавливается. Тогда ты вцепляешься ему в загривок и тянешь наверх, в глубокий, ненасытный поцелуй. Поцелуй из тех, что грезились и снились. Только явь оказывается лучше любого сна. Будь у тебя право на голос, ты бы стонала, кричала, скулила, выговорила ему всё до последней запретной правды, пела для него не смолкая пока голос не пропал бы совсем. Ладно, вещают его улыбающиеся глаза, ладно, раз так нельзя, тогда дай хотя бы наглядеться. Сэм отстраняется, и ты чувствуешь себя ещё более голой, хотя казалось бы куда уж ещё, и он жадно и бережно впитывает взглядом каждый дюйм твоего тела. Через несколько секунд Сэм хватает тряпичную тебя и подтягивает выше, выше, ещё выше, до тех пор пока ты не оказываешься на коленях посреди его кровати. Он сдаёт назад, чтобы видеть тебя лучше. — Сэм, пожалуйста… — Тссс. Это уже было, мелькает у тебя в голове. Когда-то. Где-то. Только, конечно, не было: ты никогда не представала перед ним голой, по крайней мере, не в буквальном смысле, и ты никогда не чувствовала ничего подобного. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Сэм. Наверное, он различает в твоём взгляде эту немую мольбу, этот зов — всё, что не позволено сказать вслух, — потому что он откликается: сначала к тебе тянутся руки, следом подаётся всё его тело. Он осторожно пробует, ищет, погружает в тебя пальцы, поворачивает их как ключ в замке, загибает, тащит вперёд, не сводя глаз с твоего лица, и ловит каждую перемену, каждый вздох, и улыбается от уха до уха когда тебя прошивает дрожью и ты лихорадочно киваешь снова и снова: да, Сэм, да, вот так, пожалуйста, сладкий малыш, пожалуйста, именно так, господи, да, пожалуйста. Пальцы у него воистину волшебные. Больше всего на свете тебе хочется застонать, чтобы он услышал, до какого дикого безумия тебе хорошо, но ещё и просто выпустить эти звуки наружу, чтобы перестать так сильно дрожать. Сэм облизывает губы, и ты каким-то неведомым образом знаешь, что он скажет, ещё до того, как он произносит: — Ням. И тебя будто за один миг накрывает всем ливнем последних пяти дней: каждой каплей, всей тяжестью, всей мокрой, давящей толщей сразу. Тебе никогда в жизни не было так непереносимо хорошо. И никогда ещё не хотелось кричать сильнее, чем сейчас, и ты прижимаешь обе ладони ко рту и дрожишь, дрожишь, дрожишь и смотришь в его улыбающиеся глаза. А потом Сэм целует, целует, целует, целует твои сбившиеся, трепещущие губы, а ты лихорадочно возишься с молнией на его голубых джинсах. Ты хочешь его до боли. Хочешь радовать его, трогать его, делать с ним всё, что только можно. Хочешь, чтобы он не останавливался, чтобы продолжал делать с тобой всё, что только пожелает. Сэм, Сэм, Сэм, я люблю тебя до невозможности, я хочу тебя до безумия, я сейчас умру. Он помогает: одним рывком стягивает джинсы вместе с бельём до самого пола, выпутывается, переступает через них, отпихивает одежду ногой и. Ох. О господи. О всемогущий Йоба. Стоп, нет. Йоба больше не при делах. Больше не будет ни воскресных служб, ни церковных хоровых песнопений, ни золочёных залов, ни священных текстов, ни обращённых к нему молитв. Потому что теперь у тебя новый бог: этот безупречный член. Больше всего на свете ты хочешь впустить его внутрь себя. Почувствовать его внутри себя. Всеми способами, какие только можно вообразить. Ты падаешь перед ним на колени, чуть ли не исходя пеной изо рта. Твоё божество льёт слёзы для тебя, и ты слизываешь их, жадно проглатываешь, принимаешь священную плоть в рот, и Сэм резко вдыхает, его ладонь взлетает тебе на затылок, и… Нет. Не вариант. Как бы сильно тебе ни хотелось обратного: это, увы, не вариант. Потому что Сэм громкий. Шумит. Это он от потрясения или Сэм в принципе… — Ох как же ахуенно… А-а-аААА! Жуть как шумит. Не сдерживается ни капли. Его ладони путаются у тебя в волосах, хотя должны быть прижаты к его собственному рту. Ты до дурноты боишься, что это первый и последний раз, что больше ничего и никогда не будет, и нельзя, нельзя чтобы вас услышали, застали, прервали. Ты не вынесешь. Ты принуждаешь себя остановиться, оторваться от него. И встать. Сэм жалобно скулит. — С-слишком громко? — выдыхает он. Ты киваешь, и вид у тебя, наверное, куда более виноватый, чем у Сэма. Но ты всё равно толкаешь его обратно на кровать, садишься верхом ему на бедро, инстинктивно начинаешь тереться о него и пускаешь в ход правую руку, и целуешь его целуешь целуешь целуешь. Чтобы не дать ему застонать в полный голос, да, но ещё потому что… ты целуешь Сэма. Останавливаться ты не хочешь никогда. Ладонь пылает. Его пульс бьётся тебе в руку; ты сжимаешь крепче, и его пальцы ложатся поверх твоих, подталкивают, замыкают твою хватку плотнее, он сам задаёт ритм, торопит тебя и заодно себя самого, и через считанные мгновения его губы отрываются от твоих и сбивчиво шепчут: — Я сейчас… Куда… На ответ не приходится тратить ни секунды мыслительного процесса. — На меня, Сэм, прямо на меня, пожалуйста, пожа-а-алуйста. Он всхлипывает, кусает губу, из последних сил удерживая стон. Удерживая отчаянно, яростно. Какой же он красивый в этот момент, какой невозможно красивый, как сильно ты его любишь… Сэм сжимает твоё бедро, смотрит широко распахнутыми глазами, будто сам не верит происходящему когда ты направляешь его член под нужным углом — и он бьёт горячими, взрывными жемчужными всплесками тебе на живот, на грудь, мощно, резко, снова и снова, и ты выжимаешь его до последней капли и, исходя мелкой дрожью, втираешь его семя в кожу… Ты так долго мечтала об этом, пожалуйста, пусть это окажется правдой, явью, пожалуйста. — О-ох… Это было… Ммммм… Тяжело дыша, вы оба заваливаетесь на бок, лицом к лицу, и находите друг друга раскалёнными губами. Ты тянешься к нему мыслями, молишь чтобы он чудом услышал тебя без слов: как безнадёжно ты в него влюблена, как сильно он заводит тебя, и что ты, наверное, умрёшь, если это и правда был первый и последний раз, и… — Хочу ещё, — еле слышно говорит Сэм тебе в щёку. — Прямо сейчас. Столько всего хочу попробовать… Ты поворачиваешь голову, чтобы сказать: ты позволишь ему сделать с тобой всё, что ему вздумается. Всё. Сегодня, завтра, всегда. Что угодно, сколько угодно раз, сколько он ни пожелает, ты тоже хочешь попробовать всё, ты принадлежишь ему, ты… Поспешные шаги. — Сэм! Сэм, я же велела тебе выключить компьютер! Она не пытается войти. Даже не стучится. Уходит прочь, шаркая тапками. Но. Ты и правда хочешь, чтобы его первый раз прошёл вот так? Правда сможешь и дальше сдерживаться и глотать каждый звук? Это пытка. Его голова на твоём плече. Сэм трётся кончиком носа об твою шею и сердито сопит. — Но ведь это только начало, и... — наконец говорит он. — Ты же тоже захочешь ещё, да? Потому что я очень… Я хотел бы. Ты с трудом сдерживаешь смех. Как же сильно ты его любишь. Спустя пару минут Сэм опускает тебя обратно в сапоги. Они мокрые внутри. Но между ног у тебя мокрее. 🐝 Солнце вернулось. Небо чистое, ни единого облачка. Участок превратился в одну огромную баню и парит так густо, что сквозь белёсую взвесь ни черта не видать. До Себастьяна десять минут пешком. Как и до Сэма: тоже не больше десяти. Только в другую сторону. С Себастьяном надо будет поговорить. Надо будет рассказать ему. Всё. И ты расскажешь. В том числе про то, как вчера, вернувшись домой, ты отрубилась. Никаких сомнений, никаких мыслей о том, что натворила непоправимую глупость. Никакого самобичевания. Ты разделась, быстро и с некоторым сожалением протёрла мокрой губкой живот и грудь, потом рухнула и отключилась. А утром ты проснулась и не проронила ни слезинки. Но сейчас нужно оценить урон и спасти всё, что ещё поддаётся спасению, как бы сильно тебя ни тянуло заняться совсем другим. Например, сорваться к Сэму. Помогает помнить, что он в библиотеке, а не дома. А ты стоишь посреди растерзанной гречихи, с целым охапком садового инвентаря наперевес... Поздно вечером, смывая с себя грязь, ил и остатки дня, ты всё-таки решаешь позвонить Себастьяну. Храбрость, добытая в душе. Храбрость из волшебного источника. — Мне нужно с тобой поговорить. Предпочтительно прямо сейчас. — Да, — отвечает он. — Заходи. — Выдвигаюсь. Когда ты добираешься до его дома, он уже ждёт. Восседает на своём мотоцикле. Двигатель заведён, порыкивает. — Садись, — говорит Себастьян прежде, чем ты успеваешь открыть рот. — Себастьян, послушай, я… — Садись, — повторяет он и протягивает запасной шлем. — Хочу показать тебе кое-что.