Центр Тяжести

Прошло еще три дня, которые можно было описать одним словом: выживание. Это было странное, тягучее время, когда оба они начали потихоньку срастаться с чужой реальностью, доводя маскировку до автоматизма. Пятница прошла под знаком тотального контроля. Бакуго, на удивление самого себя, научился ходить в школу в юбке так, чтобы не выглядеть как наемник на задании. Он обнаружил, что если держать лицо абсолютно кирпичом и отвечать всем односложно, люди принимают это за «задумчивость Минами». В столовой он механически жевал её любимый салат, игнорируя дикое желание заказать острый карри, от которого тело девушки, вероятно, просто бы вспыхнуло. Минами в его теле тоже делала успехи. Она научилась держать спину так как делает это Бакуго и смотреть на окружающих с легким презрением. Однажды она даже рявкнула на Каминари, когда тот полез с глупыми шутками, и эффект был мгновенным: Денки в ужасе ретировался, пробормотав: «Бакуго сегодня в духе, всё нормально». Вечером они обменивались короткими отчетами: «Киришима купил тебе газировку, она в холодильнике», «Твой Монома прислал сообщение, я ответил смайликом-пальцем вверх». Суббота выдалась самой спокойной. В Юэй был выходной, и Бакуго (в теле Минами) заперся в комнате, решив устроить день тишины. Он обнаружил, что у Минами на полках стоит много книг по классической литературе. От нечего делать он начал листать одну, потом другую, и сам не заметил, как втянулся в сюжет, который раньше посчитал бы нудятиной. В теле девушки его мозг работал как-то иначе — спокойнее, глубже. Минами в это время в теле Кацуки пошла в спортзал. Она не пыталась взрывать всё вокруг, а просто делала базовые упражнения. Ощущение его силы, мощи мышц и выносливости наполняло её странным восторгом. Она чувствовала себя защищенной в этом теле, словно внутри живой брони. К вечеру они встретились в коридоре — два незнакомца, которые знали друг о друге больше, чем кто-либо во вселенной. Короткий кивок, мимолетный взгляд — и каждый разошелся по своим (чужим) комнатам. Воскресенье стало днем бытовых открытий. Бакуго привык к запаху шампуня Минами, который теперь преследовал его повсюду, и поймал себя на мысли, что этот цветочный аромат его больше не бесит — он его успокаивает. Он научился заплетать её волосы в простой хвост всего за тридцать секунд, хотя в первый день это заняло полчаса. Минами же привыкла к резким звукам и постоянному жару в ладонях Бакуго. Она больше не пугалась, когда искры случайно вырывались при чихании. Она даже осмелилась почистить его геройский костюм, аккуратно складывая снаряжение, к которому он обычно относился с фанатичной бережностью. Эти дни без происшествий стали затишьем перед бурей. Они оба начали забывать, каково это — быть собой. Бакуго всё чаще ловил себя на том, что смотрит в зеркало на лицо Минами и больше не видит там овоща, а видит… что-то очень важное. А Минами начала понимать, что за яростью Бакуго скрывается невероятное одиночество и дисциплина. Тишина была почти уютной, но внутри каждого росло предчувствие: все только началось, и притворство не может длиться вечно. Где-то там, в галерее телефона, всё еще лежали фотки Мономы, а в памяти Бакуго — ощущения той ночи, которые изменили всё.

***

Бакуго сидел на полу в комнате Минами, тяжело дыша. В комнате было темно, только тусклый свет уличных фонарей просачивался сквозь щель в шторах, разрезая пространство на острые тени. Он только что закончил очередное исследование, но вместо привычного расслабления его накрыла волна дикой, неконтролируемой ярости. Он поднял взгляд на ростовое зеркало. В полумраке на него смотрела она — Минами. Растрепанные волосы, покрасневшие щеки, влажные губы и этот взгляд… мягкий, затуманенный удовольствием, которое он сам же только что вызвал. — Черт… — прошипел Кацуки, и его голос сорвался на предательский вдох. Ему вдруг показалось, что отражение живет своей жизнью. На мгновение в стекле мелькнул его собственный силуэт — настоящий Бакуго Кацуки, с его колючими волосами и вечно оскаленным ртом. Отражение смотрело на него с таким глубоким презрением, что у Бакуго свело челюсти. «Посмотри на себя, дегенерат», — казалось, шептало отражение. — «Ты размяк. Ты превратился в сопливого овоща. Ты наслаждаешься тем, что ты девчонка? Ты забыл, кто ты такой?» — Заткнись… — выдохнул Бакуго, сжимая кулаки. Он резко встал и подошел к зеркалу вплотную. Его (её) пальцы коснулись холодного стекла. Он ненавидел то, что видел. Он ненавидел эту слабость, эту зашкаливающую чувствительность, которая заставляла его тело дрожать от малейшего сквозняка. Но больше всего он ненавидел то, что ему это нравилось. Ярость требовала выхода. Привычного. Грубого. Мужского. Бакуго резко развернулся к боксерской груше, которую Минами держала в углу скорее для вида. Он ударил. Один раз, второй, вкладывая в замах всю свою злость. Но вместо глухого удара кулака о кожу он почувствовал резкую, вспыхивающую боль. Тонкая кожа на костяшках Минами лопнула мгновенно. — Твою мать! — взревел он, но не остановился. Он начал избивать грушу, не заботясь о технике. Ему нужно было это чувство — чувство борьбы, боли, преодоления. Он хотел доказать этому телу, что внутри него всё еще живет зверь. Но тело Минами играло с ним по своим правилам. С каждым ударом, с каждой новой вспышкой боли в разбитых руках, по позвоночнику пробегала волна… наслаждения. Боль смешивалась с тем самым интимным жаром, который он изучал ночами. Его мозг требовал агрессии, а тело трансформировало эту агрессию в чистую, болезненную чувственность. Бакуго замер, упершись лбом в грушу. По рукам текла кровь, капая на ковер. Он тяжело хрипел, чувствуя, как его буквально разрывает на части. Его дух был слишком велик для этой хрупкой оболочки, он выжигал её изнутри. — Я — это я… — прошептал он, глядя на свои окровавленные, тонкие пальцы. — Слышишь, Овощ? Я не стану тобой. Он снова посмотрел в зеркало. Отражение Минами теперь выглядело пугающе: разбитые руки, дикий взгляд, тяжелое дыхание. Это был монстр в теле ангела. И в этот момент Бакуго понял — он находится на грани. Еще немного, и грань между его "Я" и её телом сотрется окончательно. Он чувствовал, как внутри него копится критический заряд энергии, который нельзя было выплеснуть взрывом. Это была ментальная перегрузка. Ему нужно было вернуть своё тело. Сейчас. Или он окончательно потеряет себя в этом лабиринте чужой кожи и запретных чувств. Через время раздался тихий стук в дверь комнаты Минами. Бакуго, сидевший на полу среди капель собственной крови и тяжело дышавший после вспышки ярости, даже не вздрогнул. Он знал, кто это. Только один человек в этом здании мог ходить так же тяжело и уверенно, как он сам. Дверь приоткрылась, и в комнату шагнул Бакуго. То есть, его собственное тело, внутри которого сейчас находилась Минами. Она замерла, увидев окровавленные руки Кацуки и его дикий, загнанный взгляд. — Кацуки... что ты наделал? — его собственный бас прозвучал в тишине комнаты непривычно мягко и испуганно. Минами быстро подошла к нему и опустилась на колени прямо на ковер. Она перехватила его разбитые запястья своими (его) огромными ладонями. Контраст был пугающим: его мощные, мозолистые пальцы осторожно сжимали её тонкие, израненные кисти. — Я... я просто хотел проверить, — прохрипел Бакуго, стараясь не смотреть ей в лицо. — Твое тело слишком слабое. Оно превращает боль в какое-то дерьмо. — Остановись, — Минами придвинулась ближе. — Ты не должен ненавидеть это тело. Оно просто... другое. Они сидели вплотную друг к другу в полной темноте. Бакуго чувствовал исходящий от своего настоящего тела жар — тот самый жар нитроглицерина и вечной энергии, по которому он так скучал. Минами достала из аптечки бинты и начала медленно обрабатывать его раны. В какой-то момент Бакуго не выдержал. Он поднял свои (её) руки и коснулся собственного лица. Это был самый сюрреалистичный момент в его жизни. Он проводил тонкими пальцами Минами по своим жестким скулам, по линии подбородка, по колючим волосам. Он изучал себя со стороны, чувствуя под подушечками пальцев каждую пору своей кожи. — Это так странно... — прошептала Минами его голосом, глядя, как он ласкает собственное лицо её руками. — Я живу в тебе, Кацуки. Я чувствую твою силу, твой гнев... твое одиночество. Ты такой громкий снаружи, но внутри тебя — тишина. — Заткнись, Овощ, — выдохнул Бакуго, но его пальцы на его же щеке дрогнули. — Ты ничего не знаешь. Он подался вперед, уткнувшись лбом в собственное плечо. Это было странное объятие — он обнимал самого себя, но через неё. В этот момент маски окончательно сползли. Не было больше тихой Минами и взрывного Бакуго. Были две души, которые сплелись так туго, что границы стерлись. Бакуго чувствовал, как его дух резонирует с его же телом, находящимся в десяти сантиметрах. Энергия между ними начала вибрировать, создавая в воздухе статическое электричество. — Я не хочу, чтобы ты возвращалась в это тело и чувствовала ту боль, которую я сейчас причинил, — глухо произнес Кацуки. — Прости... Минами прижала его к себе сильнее, накрывая его маленькую фигурку своей мощью. — Всё хорошо. Мы почти у цели. Я чувствую это... Связь рвется. Они сидели так долго, застыв в этом невозможном моменте, где близость достигла своего абсолютного пика. Бакуго понимал: он больше никогда не сможет смотреть на Минами просто как на одноклассницу. Он знал её изнутри. Он знал, как она звучит, как пахнет и как реагирует на его прикосновения. Он полюбил её, будучи ею самой, и это знание навсегда изменило его ДНК. — Завтра, — прошептал Бакуго в изгиб своей собственной шеи. — Завтра я вернусь. Воздух в комнате начал густеть и искриться. Время притворства подошло к концу. Воздух в комнате стал настолько плотным, что дышать казалось почти физически невозможным. Статическое электричество покалывало кожу Минами, а ладони Бакуго — те самые, настоящие, что сейчас принадлежали ей, — начали непроизвольно искрить. В теле девушки Кацуки чувствовал, как внутри него всё сжимается в одну раскаленную точку. Это был предел. — Нам пора, Овощ... — прохрипел Бакуго. Его голос, принадлежащий Минами, дрожал от запредельного напряжения. — Тело не выдерживает. Кажется, если не вернемся сейчас — сгорим оба. Минами, находясь в его мощном теле, кивнула. Она видела, как вокруг псведо-Минами начал искажаться сам воздух — причуда Искажения входила в резонанс с яростной душой Кацуки. — Что нам делать? — её бас (его голос) сорвался. — Просто ждать? — Не ебу, но у меня кажется есть идея. — Бакуго резко встал, потянув её за собой. Его глаза, её глаза, горели безумным огнем. — Нужен шок. Такой выброс, чтобы нас просто вышвырнуло из этих оболочек. Он подтащил её к открытому окну. Ночь была холодной, ветер хлестнул их по лицам. Пятый этаж общежития. Высоко? Для обычного человека — да. Для них — идеальный трамплин. — Спрыгнем? — Минами испуганно округлила его глаза. — Вместе. И в полете — ударь. Ударь моей причудой так сильно, как только сможешь, а я ударю твоей. Мы должны столкнуть эти силы в одной точке, — Бакуго схватил её за руку, переплетая свои разбитые пальцы с её (своими) мозолистыми. Они встали на подоконник. Мир внизу казался зыбким и нереальным. — На счет три, — Бакуго сжал её ладонь до хруста. — Раз... Два... — Кацуки! — крикнула она. — ТРИ! Они шагнули в пустоту. Секунда свободного падения показалась вечностью. Ветер завывал в ушах, платье Минами хлопало на ветру, а мощное тело Бакуго рядом казалось единственной опорой во вселенной. В момент, когда земля начала стремительно приближаться, они одновременно вскинули свободные руки друг к другу. — СЕЙЧАС! — взревел Бакуго. Минами, выплескивая весь накопленный страх и веру в него, выпустила из ладоней Кацуки ослепительный, колоссальный взрыв. Одновременно с этим Бакуго, используя всю свою волю, исказил пространство вокруг этого взрыва, сжимая энергию в одну точку. Произошел ослепительный хлопок. Белая вспышка поглотила всё: сад, общежитие, ночное небо. Бакуго почувствовал, как его душу буквально выдирает из мягких, податливых недр тела Минами. Это была невыносимая боль, сравнимая с тем, как если бы с живого сдирали кожу, но в этой боли была долгожданная правильность. Он летел сквозь бесконечный туннель из звуков, запахов шампуня и пороховой гари. — МИНАМИ! — закричал он, и этот крик уже не был девчачьим. Удар. Кацуки почувствовал, как он рухнул на что-то твердое. В легкие ворвался воздух, пахнущий жженой резиной и озоном. Он открыл глаза и первым делом увидел свои руки. Огромные, в шрамах, тяжелые. Настоящие. Он резко сел, тяжело отдуваясь. Тело ныло, мышцы гудели, но это была его родная, привычная боль. Рядом, на траве, шевелилась фигура в синей шелковом ночнушке. Бакуго вскочил на ноги и в два шага оказался рядом. Он схватил её за плечи и рывком усадил. Минами посмотрела на него — её глаза были полны слез, лицо перепачкано в саже, но это была ОНА. — Минами? — его голос, его настоящий, хриплый бас прорезал тишину. — Кацуки... — выдохнула она, касаясь своими тонкими пальцами его лица. — Мы... мы вернулись? Он не ответил. Вместо этого он просто прижал её к себе, зарываясь лицом в её волосы. Он наконец-то чувствовал её не изнутри, а снаружи. И это было в миллион раз лучше. Он знал о ней всё. Он знал её точки, её страхи, её запах. Месяц в её теле закончился, но он навсегда оставил в его душе след, который не сотрет ни один взрыв. — Вернулись, Овощ, — проворчал он, сжимая её так сильно, что она тихо ойкнула. — Теперь попробуй только подойти к этому Мономе. Я его лично в космос запущу. Минами тихо рассмеялась, утыкаясь ему в плечо. Обмен закончился, но их история только начиналась. Бакуго резко отстранился. Как только первый шок от возвращения в свое тело прошел, его накрыло привычное чувство неловкости, смешанное с раздражением. Он стоял на коленях в выжженной траве, тяжело дыша, и смотрел на свои руки так, будто видел их впервые. — Черт... — выплюнул он, и его настоящий, хриплый бас прозвучал как гром среди ясной ночи. — Наконец-то. Минами сидела напротив, потирая виски. Она выглядела помятой, её синее платье было в саже, а взгляд — совершенно потерянным. Она всё еще привыкала к тому, что её голос снова стал тонким, а тело — легким и хрупким. — Кацуки... — тихо позвала она. — Вставай давай, — Бакуго резко поднялся на ноги, игнорируя гул в мышцах. Он не подал ей руки, просто стоял рядом, засунув ладони в карманы штанов (которые на нем сидели идеально, в отличие от того ада, что был последние недели). — Нас сейчас по камерам вычислят, если будем тут рассиживаться. Минами неловко поднялась сама, отряхивая испорченный шелк. Между ними повисла тяжелая, густая тишина. Всё то, что они пережили — интимные моменты, знание чужих секретов, ночные разговоры — сейчас казалось чем-то инородным, почти запретным. Бакуго чувствовал, как внутри него снова возводится стена. Он слишком много о ней узнал. Слишком много почувствовал. И теперь ему было почти физически больно находиться рядом с ней, зная, что она видела его изнутри. — Нам... нужно вернуть телефоны, — Минами первой нарушила молчание, не решаясь поднять глаза. — Завтра, — отрезал Бакуго. — Сейчас просто вали к себе. Пока никто не проснулся. Они пошли к общежитию разными путями — Бакуго настоял на этом, чтобы не привлекать внимания. Он зашел через черный ход и быстро поднялся на свой этаж. Оказавшись в своей комнате, он первым делом запер дверь и упал на кровать. Запах Минами — тот самый цветочный аромат шампуня — всё еще преследовал его, но теперь он шел не от его собственной кожи, а остался где-то в памяти. Кацуки уставился в потолок. Он был дома. В своем теле. Но чувство триумфа почему-то не приходило. Вместо этого в груди ныло странное чувство пустоты. Он вспомнил, как она смотрела на него его собственными глазами. Вспомнил те записи в дневнике, те разговоры с ее подругами, те фотки в ее галерее. — Я деградирую... — проворчал он, закрывая глаза рукой. На следующее утро в столовой всё было как обычно. Бакуго сидел со своим сквадом, агрессивно поглощая острый завтрак. Когда Минами вошла в зал, он даже не поднял головы. Она прошла мимо, сев за свой привычный стол к девочкам. Между ними не было пламенных взглядов или тайных знаков. Они вели себя как двое людей, которые просто случайно оказались в одном пространстве. Но когда Монома, как обычно, подошел к столу Минами и попытался по-хозяйски положить руку ей на плечо, Бакуго так сильно сжал вилку, что та согнулась под прямым углом. Он не вскочил и не устроил сцену. Он просто продолжал смотреть в свою тарелку, чувствуя, как внутри закипает что-то темное и тяжелое. После завтрака они столкнулись в пустом коридоре у шкафчиков. Бакуго просто протянул ей её телефон, не глядя в глаза. — На, забирай свой хлам, — буркнул он. Минами взяла гаджет, коснувшись его пальцев всего на секунду. Обоих прошило током — не от причуды, а от общего воспоминания о том, как эти руки касались друг друга ночью. — Спасибо, Кацуки, — тихо сказала она. — За то, что... ну, ты понял. — Заткнись, Пучеглазая, — Бакуго развернулся и зашагал прочь, его шаги гулко отдавались в тишине. — Никому ни слова. Если я узнаю, что ты вякнула хоть кому-то об этом — взорву нахер. Минами смотрела ему в спину. Она знала, что за этим рыком скрывается паника человека, чей мир перевернулся с ног на голову. Им обоим нужно было заново научиться быть просто одноклассниками. Но они оба понимали: это невозможно. Слишком много нас осталось в их прошлых неделях.

***

Ночь после возвращения в собственное тело выдалась для Бакуго самой длинной в жизни. Он лежал на спине, раскинув руки в стороны, и слушал гул собственной крови в ушах. Мозоли на ладонях, жесткие мышцы, привычный запах жженого озона — всё вернулось на свои места. Но внутри, под ребрами, что-то продолжало ныть. Он не мог выкинуть из головы те строки из дневника. "Глупый Кацуки". "Прижать его голову к своей груди". "Поцеловать в щеку". Раньше он был для неё кем-то вроде стихийного бедствия — опасным, недосягаемым и ослепительным. А теперь? Теперь она была в его шкуре. Она чувствовала, как у него сводит мышцы от усталости, как бешено колотится сердце перед панической атакой, которую он называет боевым азартом. Она видела его изнанку — не героя с обложки, а парня, который доводит себя до изнеможения, потому что боится стоять на месте. «Она видела всё дерьмо, которое я прячу», — подумал Бакуго, стискивая зубы. — «Она видела, что я не бог этой вселенной. Просто кусок мяса, который вечно злится». В этом и была причина его внезапного холода. Бакуго Кацуки строил свою личность на фундаменте непоколебимости. Его сила была его броней. А Минами за этот месяц не просто нашла в этой броне щель — она поселилась внутри неё. И теперь, когда они вернулись в свои тела, он чувствовал себя перед ней абсолютно голым. Ему казалось, что теперь она смотрит на него и думает: «И это тот самый ослепительный Бакуго? Обычный психованный придурок с дрожащими руками». Каждое её спокойное слово, каждый тихий взгляд теперь воспринимались им как жалость. А жалость для Кацуки была хуже смерти. На следующее утро в коридоре академии он намеренно прошел мимо неё, даже не замедлив шаг. Минами стояла у окна, и он периферийным зрением заметил, как она чуть качнулась в его сторону, будто хотела что-то сказать. — С дороги, Овощ! — рявкнул он, грубо задев её плечом. Он не обернулся, но кожей почувствовал её недоуменный взгляд. Внутри него всё кричало: «Остановись! Спроси, как она!». Но гордость, эта проклятая, колючая гордость, выставила шипы. Если он сейчас даст слабину, если позволит ей подойти ближе, она поймет, что он знает о дневнике. Она поймет, что он тоже чувствовал ту мягкость в воздухе. Он отдалился не потому, что она ему разонравилась. Наоборот. Находясь в её теле, он полюбил её так, как умел только он — яростно и собственнически. Он изучил каждый нерв её организма. Но теперь, вернувшись в себя, он смертельно боялся, что став доступным и понятным, он потеряет её интерес. Ему было проще снова стать для неё взрывным ублюдком, чем признать, что он — тот самый глупый Кацуки, которому до дрожи в коленях хочется, чтобы его действительно просто погладили по колючим волосам. — Эй, Бакуго, ты чего такой взвинченный? — Киришима попытался хлопнуть его по плечу в столовой. — Отвали, Дерьмоволосый! Заткнись и жри! — Бакуго со звоном вогнал вилку в рис. Он мельком глянул на стол Минами. Она сидела тихо, ковыряясь в тарелке. На её лице не было обиды — скорее, глубокая, печальная задумчивость. Она знала его слишком хорошо, чтобы повестись на его обычный ор. И эта её проницательность пугала его больше всего на свете. Он решил: он будет игнорировать её до тех пор, пока эта чертова связь не выветрится из его системы. Пока он снова не почувствует себя хозяином собственной головы. Но глядя на свои руки, которые больше не дрожали, он вдруг осознал — он скучает по тому, как эти руки (пусть и чужие) пахли её шампунем. Это был проигрыш. Самый позорный проигрыш в его жизни. И он собирался скрывать его так долго, как только сможет.