Центр Тяжести

Не сможет. Скрывать свои чувства оказывается еще сложнее, чем кажется. Бакуго всегда считал, что он мастер контроля, но реальность била наотмашь. Прошла неделя с момента возвращения, и эта неделя превратилась в изощренную пытку. Каждый раз, когда Минами входила в класс, воздух вокруг Кацуки будто становился гуще. Он чувствовал её присутствие кожей — даже не глядя, он точно знал, где она находится, с кем говорит и как тихо вздыхает над учебником. И это его бесило. Бесило, потому что он видел, как она изменилась. Минами больше не отводила взгляд, когда он на неё орал. Она смотрела прямо, внимательно, с какой-то странной, понимающей печалью в глазах. Она не боялась его взрывов, потому что знала цену этой ярости. Она видела его слабым, и эта общая тайна выстроила между ними стену, через которую Бакуго не знал, как перелезть, не потеряв лица. В четверг на тренировке по физподготовке непонятка достигла своего апогея. Класс А отрабатывал маневрирование в городских условиях. Бакуго, как обычно, летал между зданиями, создавая серию мощных взрывов, пока не заметил Минами на соседней крыше. Она использовала Искажение, чтобы мягко перемещаться по воздуху. Её движения были плавными, но Бакуго видел — она осторожничает. Она всё еще берегла это тело, будто боялась его сломать, хотя за последний месяц он лично доказал ей, что она способна на большее. — Эй, Пучеглазая! — рявкнул он, приземляясь на ту же крышу. — Ты что, уснула на ходу?! Двигайся быстрее, или тебя любой мелкий злодей в порошок сотрет! Минами остановилась и медленно повернулась к нему. На её лице не было привычного испуга. — Я тренируюсь в своем ритме, Кацуки, — спокойно ответила она. — Твой ритм — это ритм улитки! — он подошел ближе, искря ладонями. Ему нужно было спровоцировать её, нужно было, чтобы она разозлилась, чтобы она стала той колючей версией себя, которой он стал в её теле. — Ты в моем теле была смелее. Что случилось? Вернулась в свою скорлупу и сразу сдулась? Минами замолчала. Её взгляд скользнул по его рукам, которые он сжимал в кулаки. — Ты злишься не на меня, — тихо сказала она, делая шаг вперед. — Ты злишься, потому что я знаю, о чем ты думаешь, когда остаешься один. Ты боишься, что я больше не смотрю на тебя так, как раньше. Бакуго замер. Его как будто током ударило. Откуда она... дневник? Нет, она не могла знать, что он его читал. Или просто сама всё поняла? — Ты нихера не знаешь! — он сделал выпад, сокращая дистанцию до минимума. — Ты думаешь, если посидела в моей башке месяц, то стала экспертом?! Ты для меня просто девка, которой я помог не сдохнуть от собственной причуды. Поняла? Минами не отшатнулась. Наоборот, она подошла еще ближе, так, что их разделяло всего несколько сантиметров. В воздухе отчетливо запахло озоном и цветами. — Тогда почему ты не смотришь мне в глаза? — спросила она почти шепотом. — Почему ты избегаешь меня всю неделю? Если я для тебя просто девка, то почему ты так стараешься меня оттолкнуть? — Потому что ты меня бесишь! — выкрикнул он, но голос предательски дрогнул. В этот момент к ним подбежал Киришима, прерывая их опасную близость: — Эй, ребят, Айзава-сенсей зовет всех вниз! Конец тренировки! Бакуго резко отвернулся, чувствуя, как уши горят от ярости и стыда. Он пулей вылетел с крыши, используя мощный взрыв, чтобы оказаться как можно дальше от неё. Вечером в общей гостиной воцарилась неловкая атмосфера. Бакуго сидел в углу, демонстративно листая журнал, но не прочитал ни строчки. Минами сидела на диване с девочками, и он чувствовал на себе её взгляд. Она не понимала, почему он стал таким агрессивным именно сейчас. Она думала, что после того, как они вместе прыгнули в бездну, между ними возникнет хоть какое-то доверие. А Бакуго... Бакуго просто не знал, как быть настоящим рядом с ней, не будучи при этом слабым. Эта непонятка душила их обоих. Она хотела подойти и просто взять его за руку, как писала в дневнике, а он хотел взорвать весь мир, чтобы никто не видел, как сильно у него дрожат пальцы при мысли о том, что она может его разлюбить. Скрывать чувства оказалось не просто сложно. Это было невыносимо. И оба понимали — рано или поздно эта плотина рухнет.

***

Изуку Мидория всегда обладал способностью, которая порой доводила Бакуго до белого каления — он читал Кацуки как открытую книгу. Годы совместного детства, проведённого в тени взрывного темперамента соседа, научили Деку замечать малейшие колебания в его ауре. И сейчас, спустя десять дней после того, как странное поведение Кацуки якобы сошло на нет, Изуку понимал: ничего не закончилось. Стало только хуже. Мидория наблюдал за ними в столовой, делая вид, что увлечён своим анализом в блокноте. Он видел, как Кацуки замирает на долю секунды, когда Минами заходит в помещение. Это не было его обычное раздражение или желание соревноваться. Это было нечто иное — тяжёлое, концентрированное напряжение, от которого по спине Изуку пробегал холодок. «Каччан никогда не отводит взгляд первым», — думал Мидория, покусывая колпачок ручки. — «Если он злится, он смотрит прямо в лицо, он прёт напролом. Но сейчас...» Изуку заметил, как Кацуки резко отвернулся, когда Минами просто прошла мимо, чтобы взять поднос. Это не было игнорированием. Это был побег. Каччан, который никогда не отступал, сейчас буквально физически не мог находиться в радиусе двух метров от неё, не превращаясь в натянутую струну. А Минами? Мидория перевёл взгляд на девушку. Она не выглядела испуганной. В её движениях появилась несвойственная ей раньше уверенность, когда она смотрела в спину Бакуго. В этом взгляде не было фанатского обожания, которое Деку привык видеть у окружающих. Там было странное, почти интимное понимание. Будто они вдвоём знали какую-то шутку, от которой обоим было не до смеха. — Деку-кун? Ты чего застыл? — Урарака помахала рукой перед его лицом. — А? Да так... — Мидория снова посмотрел на Бакуго, который в этот момент со звоном бросил палочки на стол и молча вышел из зала. — Просто Каччан... он ведёт себя не так, как обычно. Даже для него самого. Изуку знал: когда Бакуго орал — всё было в порядке. Но когда Бакуго молчал так, как сейчас, — в этом молчании скрывался взрыв, по сравнению с которым все его прежние истерики были лишь детским лепетом. Что-то сломалось в их привычном мире, и Деку чувствовал, что эпицентром этого разлома была именно Минами. — Ты прав, Изуку-кун, — Очако кивнула, задумчиво провожая взглядом Бакуго. — Но дело не только в Каччане. Минами-тян тоже изменилась. Раньше она буквально вжималась в плечи, если он проходил мимо, а теперь она смотрит на него так... будто знает его самый постыдный секрет. Мина Ашидо, до этого активно жующая онигири, вдруг замерла с горящими глазами. Она резко пододвинулась к друзьям, едва не опрокинув чай. — Вот! Именно! — прошептала она, активно жестикулируя. — Ребята, это не просто непонятка. Это тупик! Они оба изводят себя. Бакуго превратился в ледяную глыбу, а Минами ходит как грозовая туча. Если мы их не подтолкнем, они либо академию разнесут, либо с ума сойдут от этого напряжения. — И что ты предлагаешь, Мина? — скептически спросил Деку, поправляя очки. — Лезть к Каччану с советами — это верный способ получить взрыв в лицо. — К Каччану — нет, — хитро прищурилась Мина. — Но у нас есть козырь. Помните, на следующей неделе по искусству у нас большая практическая работа? Плакаты на тему «Синтез причуд и эстетика героя». Очако и Изуку переглянулись. — Полночь-сенсей ведет этот курс, — продолжила Мина, её план уже обретал форму. — А она обожает всё, что связано с химией и глубокими чувствами. Если мы убедим её, что Бакуго и Минами — это самый идеальный и контрастный дуэт для создания художественного шедевра... — …Она заставит их работать вместе, — закончил Деку, и в его глазах промелькнул страх вперемешку с интересом. — Но Полночь-сенсей очень проницательна. Она сразу поймет, к чему мы клоним. — В этом и фишка! — Мина победно вскинула кулак. — Она не просто поймет, она нам еще и подыграет. Представьте: запереть их в кабинете рисования на несколько вечеров. Им придется обсуждать идеи, стоять рядом у одного холста, пачкаться в краске... У Бакуго просто не останется шанса убежать в свой привычный игнор. Изуку нервно сглотнул, представляя лицо Бакуго, когда тот узнает, что его поставили в пару с Минами рисовать эстетичный плакат. — Это... это очень рискованный план, Мина. Но, кажется, другого пути нет. Каччан застрял в своей голове, и только внешняя сила — вроде приказа учителя — может заставить его выйти на контакт. — Решено! — Очако решительно кивнула. — Идем к Полночь. Скажем, что мы беспокоимся о командном духе класса. Уж она-то знает, как направить эту взрывную энергию в мирное, творческое русло. Друзья быстро доели обед, чувствуя, что затевают нечто такое, что либо спасет отношения этих двоих, либо приведет к самому яркому пожару в истории Юэй. Полночь сидела в преподавательской, перелистывая эскизы учеников, когда к ней подошла троица из 1-А. Выслушав их беспокойство о том, что Бакуго и Минами никак не могут сработаться, она медленно облизнула губы, и на её лице расплылась та самая предвкушающая улыбка, от которой у студентов обычно шли мурашки. — Совместный проект, говорите? Творческий союз льда и пламени... — она щелкнула хлыстом по ладони. — О, я подберу им такую тему, что им придется вывернуть свои души наизнанку прямо на бумаге. Оставьте это мне, детки. Завтра на уроке их ждет большой сюрприз. Следующий день в Юэй начался с тяжелого предчувствия. Бакуго, как обычно, сидел за своей партой, скрестив ноги и уставившись в окно с таким видом, будто планировал испепелить взглядом каждого, кто посмеет к нему обратиться. Минами сидела через два ряда от него, уткнувшись в тетрадь, стараясь даже случайно не повернуть голову в его сторону. Когда в класс вошла Полночь, помахивая своим стеком, в кабинете мгновенно стало тихо. Её улыбка сегодня была особенно... многообещающей. Ребята переглянулись, затаив дыхание. — Итак, мои дорогие будущие герои! — пропела Полночь, проходя между рядами. — Пришло время для самого важного задания в этом семестре. Искусство — это не просто картинки на стенах. Это способ выразить то, что невозможно сказать словами. Ваша задача — создать масштабный плакат, который раскроет концепцию «Дуальности силы». Она остановилась прямо посреди класса и эффектно взмахнула рукой. — Работать вы будете в парах, которые я подобрала лично, исходя из вашего... психологического и энергетического контраста. И помните — никакой самодеятельности. Это приказ. Бакуго вскинул голову, его глаза недобро сузились. Внутри него сработало чутье: сейчас будет подвох. — Тсую и Токоями... Киришима и Мина... — Полночь зачитывала список, растягивая удовольствие. Наконец она сделала паузу, которая показалась Кацуки вечностью. — И самая интересная пара, от которой я жду настоящего эмоционального взрыва... Бакуго Кацуки и Минами Токугава. В классе повисла гробовая тишина. Бакуго замер, его ладони на парте тихо, почти неслышно хрустнули. Минами застыла, а карандаш в её руке жалобно упал, укатившись под парту. — ЧЕГО?! — рявкнул Бакуго, резко вскакивая с места. Парта под ним жалобно скрипнула. — Какого хрена, Полночь?! Я работаю один! Мне не нужны балласты, тем более те, кто рисовать-то толком не умеет! Полночь медленно повернулась к нему, прищурив глаза под маской. Её стек опасно щелкнул по ладони. — Бакуго... Искусство — это дисциплина. Герой должен уметь кооперироваться даже с тем, кто вызывает у него... — она сделала многозначительную паузу, — ...самые сложные чувства. Это задание на командный дух. Отказ равносилен провалу по всему курсу искусств и эстетики. Ты же не хочешь испортить свой идеальный аттестат из-за упрямства, верно? Кацуки задыхался от ярости. Он чувствовал, как затылок обжигает взгляд Мидории, и как Мина за соседней партой старательно прячет улыбку за ладонью. Он мельком глянул на Минами. Она сидела бледная как мел, не поднимая глаз, и только её пальцы, судорожно сжимавшие обломок карандаша, выдавали, как сильно её трясет. — Тема для вашей пары, — Полночь подошла к их партам и заговорщически понизила голос, — Внутренний резонанс. Я хочу видеть на плакате, как две абсолютно разные причуды переплетаются и меняют друг друга. Вы должны показать не только внешнюю силу, но и то, что происходит внутри. — Это издевательство... — прошипел Бакуго сквозь зубы, снова падая на стул. — Это искусство, дорогой! — Полночь лучезарно улыбнулась. — Ключи от художественной студии будут ждать вас сегодня после занятий. И не вздумайте отлынивать. Я буду проверять прогресс лично. Когда Полночь отошла, Бакуго ударил кулаком по столу, заставив всех в классе вздрогнуть. Он не смотрел на Минами, но кожей чувствовал её присутствие. Они снова были заперты вместе, но на этот раз не в чужих телах, а в ситуации, из которой невозможно было просто выпрыгнуть. Минами же, глядя в свою тетрадь, думала только об одном: Внутренний резонанс. Полночь либо была гением, либо самым жестоким человеком на планете. Потому что ничего более точного и пугающего для них двоих сейчас придумать было нельзя. После уроков Бакуго шел к художественной студии так, будто его вели на эшафот. Каждый шаг отдавался в голове тяжелым молотом. Он ненавидел саму мысль о том, что его принуждают к чему-то подобному. Внутренний резонанс — само название темы вызывало у него тошноту. Это было слишком близко к тому, что он пытался похоронить глубоко внутри себя. Он открыл дверь студии с ноги. Помещение было залито мягким вечерним светом, в воздухе пахло краской и пылью. Минами уже была там. Она стояла у огромного чистого холста и выглядела абсолютно беспомощной. — Ну и? — она обернулась к нему, неловко перебирая пальцами подол школьного пиджака. — Кацуки, ты принес эскизы? Полночь-сенсей сказала, что нам нужно начать с общей концепции. А как мы это сделаем, если ты со мной даже не здороваешься? И какую краску брать? Акрил или масло? И почему такой большой холст? Мы же не успеем за неделю, если будем так медленно… А если я всё испорчу? Моя причуда ведь совсем не похожа на твою. Как нам их соединить? — Заткнись и не зуди под ухом, — отрезал Бакуго, бросая сумку на пол. Он подошел к столу с материалами, стараясь сохранять дистанцию. Но Минами, видимо, совершенно не понимала его настроя. Она буквально приклеилась к нему, следуя по пятам, засыпая его градом бессмысленных вопросов. — Кацуки, ну правда. Ты хочешь, чтобы я рисовала фон? Или ты хочешь, чтобы мы нарисовали что-то абстрактное? А если я не справлюсь с перспективой? Ты же знаешь, что я рисую хуже тебя… Почему ты молчишь? Ты злишься на Полночь или на меня? Кацуки, а мы будем использовать уголь? Или карандаш? Кацуки? Она забежала вперед, преграждая ему путь к холсту. Бакуго замер, уже готовый выдать порцию отборной ругани, чтобы она наконец замолчала и дала ему дышать. Он набрал в легкие воздуха, его губы уже искривились в гневном оскале, и он резко опустил взгляд на неё. — Да сколько можно ныть, ты, тупой ов… — фраза оборвалась на полуслове. Минами стояла прямо под лучом заходящего солнца, и он наконец посмотрел ей прямо в лицо. Весь его гнев, вся заготовленная тирада про её никчемность мгновенно испарились. Его мозг просто перестал обрабатывать информацию. Гул её бесконечных вопросов — про краски, про проект, про перспективу — превратился в тихий, неразличимый шум, уходящий куда-то за пределы сознания. Всё, что он видел, — это её глаза. Они были не просто голубыми. В лучах закатного солнца они светились ярким, чистым аквамарином, настолько глубоким, что Бакуго на мгновение показалось, будто он падает в открытый океан. Свет пронзал радужку насквозь, выявляя тончайшие ледяные узоры вокруг зрачка. Это был цвет самого яркого зимнего неба, который Кацуки когда-либо видел. Он оцепенел. Он никогда не замечал, что её глаза могут быть такими... ослепительными. Весь его мир сузился до этих двух ярко-голубых точек. Он видел, как расширяются её зрачки от его пристального взгляда, видел каждую ресничку, подсвеченную золотом. Всё остальное — художественная студия, проект, его собственная ярость — перестало существовать. «Черт… почему они такие?» — билась в голове одна-единственная мысль, пока он бессознательно пропускал мимо ушей всё, что она продолжала лепетать. — Кацуки? Эй! Ты меня вообще слышишь? — Минами нахмурилась, махая рукой перед его лицом. — Почему ты так замер? Ты опять злишься, что я много спрашиваю? Ну извини, я просто не знаю, с чего начать! Кацуки! У меня что-то не так с лицом? Почему ты так смотришь? Он наконец моргнул, чувствуя, как реальность возвращается с болезненной четкостью. Но в голове всё еще стоял этот невыносимый, чистый голубой цвет. Ощущение было такое, будто он слишком долго смотрел на вспышку от собственного взрыва. — Заткнись, — выдохнул он. Голос был не его — какой-то пришибленный, тихий, напрочь лишенный привычного металла. Бакуго чувствовал, как уши заливает густой краской, и это бесило его еще больше. — Просто... бери кисть и не мельтеши, — буркнул он, резко отворачиваясь к холсту, чтобы она не видела его лица. — Будем рисовать. Прямо сейчас. Он начал чертить какие-то хаотичные линии, абсолютно не понимая, что изображает. Перед глазами всё еще плыли лазурные круги. Кацуки понял одно: этот проект будет самым тяжелым испытанием в его жизни, потому что теперь он точно знал — скрывать свое состояние, когда она смотрит на него так, он просто не в силах. Бакуго продолжал яростно черкать по холсту, но линии выходили кривыми и рваными. Он чувствовал, как Минами стоит у него за спиной, буквально кожей ощущая её нерешительность. В студии стало подозрительно тихо, и этот контраст после её недавней болтовни давил на нервы. — Ну чего ты застыла?! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Я сказал — бери кисть! — Я... я не знаю, какую брать, — пролепетала она, и в её голосе снова послышались те самые раздражающие нотки растерянности. — Кацуки, а если я смешаю не те цвета? А если акрил засохнет раньше, чем я успею растушевать? Полночь-сенсей сказала, что причуды должны переплетаться, а я даже не знаю, как нарисовать Искажение. Это же просто воздух? Или мне рисовать его как стекло? А ты будешь рисовать искры? — Рисуй как хочешь! — он резко развернулся, надеясь припугнуть её своим видом, но снова совершил тактическую ошибку. Минами стояла вплотную, вертя в руках тонкую кисточку. Она смотрела на него снизу вверх, и её огромные голубые глаза в полумраке студии казались еще ярче. Теперь, когда прямое солнце ушло, они приобрели оттенок глубокого сапфира. Бакуго снова поплыл. Её вопросы про краски и технику пролетали мимо него, словно шум помех на радио. Он смотрел на то, как она смешно морщит нос, когда волнуется, и как в её глазах отражается свет от лампы над холстом. «Да почему она такая шумная и при этом такая...» — он не решился закончить мысль даже в собственной голове. — Кацуки, ты опять? — она сделала шаг к нему, почти касаясь его груди. — Ты какой-то очень странный сегодня. Ты точно не заболел? Может, это побочка от того обмена телами? Вдруг у тебя какой-то ментальный откат? А если нам нужно в медпункт? Кацуки, ответь мне! Она потянулась рукой к его лбу, чтобы проверить температуру. Её пальцы, испачканные в синем мелу, были в нескольких сантиметрах от его кожи. Бакуго перехватил её запястье на полпути. Его ладонь была горячей и грубой по сравнению с её тонкой рукой. Он почувствовал, как её пульс участился под его пальцами, и это знание — физическое, почти животное — заставило его сердце сделать кувырок. — Хватит. Задавать. Вопросы, — процедил он сквозь зубы, глядя прямо в её лазурные глаза. Он хотел оттолкнуть её, хотел уйти, но вместо этого продолжал держать её за руку. В голове был полный хаос. Он вспомнил, как читал в её дневнике про то, как она хотела его обнять. И сейчас, стоя так близко, он понимал, что её глупые вопросы — это просто способ заполнить пустоту, потому что ей так же неловко, как и ему. — Ты... ты просто делай фон, — буркнул он, наконец отпуская её руку. — Холодные цвета. Синий, голубой... под цвет твоих глаз, черт бы их побрал. — Под цвет моих глаз? — она удивленно моргнула, и на её щеках появился робкий румянец. — Но почему? Это же проект про резонанс, а не про мой портрет... — Потому что я так сказал! — гаркнул Бакуго, хватая ведро с водой так сильно, что часть расплескалась на пол. — Просто рисуй и помалкивай, Пучеглазая! Он снова уткнулся в холст, чувствуя себя полным идиотом. Он только что признал, что заметил её глаза. Теперь она точно что-то заподозрит. Но, глядя на свои руки, Кацуки понял: его ладони больше не дрожали. Зато внутри всё полыхало таким пожаром, который не смог бы потушить ни один огнетушитель в этой академии. Минами притихла. Его резкое упоминание её глаз будто выбило из неё весь запас бесконечных вопросов. Она послушно отошла к палитре и начала выдавливать краску — густую, ультрамариновую, смешивая её с белилами. Тишина в студии сменилась тихим шуршанием кистей, и для Бакуго это стало новым испытанием. Пока она молчала, он не мог отвлечься на её болтовню. Теперь он слышал только её дыхание и то, как она изредка шмыгала носом, сосредоточенно вырисовывая плавные линии Искажения по краям холста. Кацуки пытался сосредоточиться на своем "взрыве" в центре. Он агрессивно накладывал мазки охры и кадмия, но взгляд против воли соскальзывал в сторону. Он видел её профиль, подсвеченный лампой. Минами закусила губу, полностью погрузившись в работу. Она выглядела такой... обычной. Первокурсница, которая просто старается не получить "неуд". В ней не было того пафоса и амбиций, к которым он привык. «И как эта Пучеглазая умудрилась залезть мне в голову?» — злился он на самого себя. Он вспомнил строчку:  «Мне хочется просто взять его за руки, чтобы они не дрожали». Бакуго посмотрел на свои пальцы, перепачканные в красной краске. Они были сильными, грубыми, созданными для разрушения. А её рука, которая только что была в его захвате, казалась такой хрупкой, будто он мог сломать её, просто сильнее сжав. Минами вдруг обернулась, поймав его взгляд. — Кацуки, я... я закончила с левым углом. Посмотри, так нормально? — она чуть отодвинулась, давая ему обзор. Бакуго не смотрел на холст. Он снова смотрел в эти чертовы глаза. В полумраке, без прямого солнечного света, они стали цвета глубокой воды в сумерках. Спокойные, немного испуганные и такие чистые, что ему стало физически бошно от собственной грубости. «Ослепительно», — всплыли ее слова. Теперь он понимал, что она имела в виду, когда писала это о нем. Но сейчас это слово подходило только ей. — Пойдет, — выдавил он, быстро отворачиваясь. Сердце снова предательски ускорило ритм. — Не размажь, когда будешь переходить на правую сторону. — Ладно, — тихо ответила она. Она больше не спрашивала про композицию. Не уточняла про Полночь. Она просто вернулась к рисованию, и в этой новой, мирной тишине Бакуго чувствовал себя еще более уязвимым, чем во время её допроса. Каждый её спокойный мазок кистью по холсту ощущался им как прикосновение к открытой ране. Он понял: она не пытается его лечить или анализировать. Она просто рядом. И это присутствие без лишних слов пугало Великого Бакуго Кацуки больше, чем любой злодейский союз. Потому что в этой тишине он начинал слышать не только её дыхание, но и свои собственные чувства, которые он так отчаянно пытался заглушить. Дверь художественной студии резко распахнулась, и на пороге появилась Полночь. Она небрежно покачивала своим стеком, а на её губах играла всё та же загадочная улыбка. Бакуго вздрогнул, едва не размазав свежую краску по центру холста, а Минами испуганно отпрянула от своего края, чуть не опрокинув баночку с водой. — Ну, мои юные таланты, как продвигается ваш резонанс? — пропела она, проходя вглубь комнаты. Она остановилась позади них, прищурившись и внимательно рассматривая полотно. В студии воцарилась тяжелая тишина. Бакуго замер, чувствуя, как внутри всё напряглось. Он боялся, что Полночь сейчас начнет комментировать не только их мазки, но и ту странную атмосферу, которая пропитала воздух между ними за эти часы. Полночь перевела взгляд с хаотичных, яростных красных линий Кацуки на плавные, почти прозрачные лазурные переливы Минами. Она задержала взгляд на том месте, где их цвета соприкасались — не смешиваясь, но словно пытаясь найти общую границу. — Хм-м… Конфликт льда и пламени в чистом виде, — прокомментировала она, и в её голосе послышалось одобрение. — Но я вижу, что вы начали улавливать суть. Главное в резонансе — это не стереть границы друг друга, а научиться существовать в одном пространстве. Она посмотрела на Бакуго, который демонстративно сверлил взглядом стену, а затем на Минами, чьи щеки всё еще горели нежным румянцем. — На сегодня достаточно, — скомандовала Полночь, хлопнув ладонью по столу. — Творческий процесс не терпит изнурения. Вашим головам нужно отдохнуть, прежде чем вы продолжите завтра. Живо в общежитие, пока комендантский час не наступил! — Я еще не дорисовал это мест… — начал было Бакуго, но под строгим взглядом учительницы запнулся. — Марш в общагу, Кацуки-кун. Это приказ, — она мягко, но властно указала на дверь. Бакуго раздраженно выдохнул и начал собирать вещи, стараясь делать это максимально шумно, чтобы скрыть свою неловкость. Минами быстро убрала кисти, не смея поднять глаз. Когда они вышли из студии и направились по темным коридорам Юэй в сторону общежития, тишина между ними стала другой. Она больше не была напряженной или враждебной — она была выматывающей. Бакуго шел на полшага впереди, засунув руки в карманы. Перед его глазами всё еще стояло то сияние аквамарина, которое он увидел в лучах заката. Он чувствовал, как прохладный вечерний воздух обдувает его разгоряченное лицо, но жар внутри не утихал. «На сегодня достаточно», — эхом отозвались слова Полночи в его голове. «Черта с два достаточно. Да я теперь спать не смогу, постоянно видя этот голубой цвет перед глазами», — угрюмо подумал он. Минами шла следом, едва слышно шурша подошвами кроссовок. Она хотела что-то спросить — может, про завтрашний день или про то, почему он схватил её за руку, — но, глядя на его напряженную спину, так и не решилась. Скрывать свои мысли становилось всё труднее, и оба понимали: эта дорога к общежитию кажется такой короткой только потому, что завтра им снова придется столкнуться лицом к лицу с этим резонансом, который уже давно вышел за рамки учебного плаката. _____________________________________ Минами сидела за столом, ссутулившись над тетрадью в мягкой обложке. Лампа отбрасывала тусклый круг света на страницу, на которой виднелись свежие следы от грифеля. Пальцы всё еще немного ныли после того, как она весь вечер сжимала кисть, но в голове было слишком шумно, чтобы просто лечь спать. Она прикусила кончик ручки, глядя на пустые строчки, а потом начала быстро писать, будто боясь, что смелость вот-вот иссякнет. «3 декабря. Сегодня мы начали проект с Кацуки. В студии было так тихо, что я слышала собственное сердце. Я не знала, что делать, и поэтому просто не могла замолчать. Я задавала так много глупых вопросов только потому, что тишина рядом с ним кажется мне слишком громкой — она заставляет меня думать о вещах, о которых я не имею права думать, и я пыталась заглушить эти мысли своим голосом. Мне казалось, если я перестану говорить, он услышит, как бешено колотится мой пульс». Она замерла, вспоминая момент у холста. Ручка задрожала в руке. «Он посмотрел на меня. По-настоящему. Не как на помеху или на глупого овоща, а как-то иначе. На секунду мне показалось, что он задохнулся. Я спрашивала его про краски, про Полночь, про всё подряд, но он просто молчал и смотрел мне в глаза. У меня до сих пор горят щеки. А потом он схватил меня за руку... Его ладонь была такой горячей. Я испугалась, что он снова разозлится, но его голос был тихим. Он сказал, что мои глаза...» Минами зажмурилась, чувствуя, как лицо снова заливает краской. Она не решилась дописать фразу до конца. Ей было страшно признаться даже бумаге, что в тот момент ей хотелось, чтобы он не отпускал её руку. «Я не понимаю его. Одну минуту он ведет себя так, будто ненавидит меня, а в следующую — смотрит так, что у меня подкашиваются ноги. Кацуки — самый сложный человек, которого я знаю. И самое страшное, что после того, как я побывала в его теле, я больше не могу просто бояться его. Я хочу понять, что он прячет за своим гневом, но боюсь, что если я узнаю правду, пути назад уже не будет». Она закрыла дневник и спрятала его в самый дальний ящик стола. Выключив свет, Минами подошла к окну и посмотрела на луну. Где-то там, через несколько метров, в такой же комнате сидел он. И от этой мысли ей одновременно хотелось и смеяться, и плакать. Она не была мудрой и не знала, что делать дальше. Она просто была влюблена, и эта любовь была такой же взрывоопасной, как и сам Бакуго.