vulgaris

Я открыл глаза раньше будильника – соседи за стеной ругались, переходя на крик. Какое-то время я неподвижно лежал, пытаясь разобрать суть их спора, до конца не понимая, зачем я это делаю. Светало. В промежутках серого облака за окном проглядывало желтое небо. "Ветрено" – подумал я, продолжая слушать неразборчивую ругань и гудящий воздух в щелях оконных рам. Комнату заливали лучи рассвета. Они окрасили в желтый все: и потертые половицы, и мою пересохшую от антисептика кожу. Окончательно проснувшись, я осознал причудливый сон, что видел ночью – далеко не новый сюжет странного культа, навязанного беспризорным детям. Анакт. Что же… дети бывают жестоки, им нужны правила, пусть и лживые. Плохая система лучше отсутствующей. Невольно я вспомнил "Повелителя мух" и свое собственное колючее детство. Кто придумал так называемую духовную чистоту? И если мы рождаемся с чистым сердцем, то откуда в самых юных созданиях столько звериной жестокости? Нет. Лишь свет разума и удачный расчет эволюции делают нас терпимыми друг к другу. Неужели хоть кто-то любит? Любит не поверхностно, не напоказ. Порой мне казалось, что людская любовь похожа на дешевые обои съемной квартиры – светлые снаружи, но скрывающие черную плесень основания стены. Найдя на столе несколько клочков помятой бумаги с обрывками лекций, я написал о странном сне все, что только мог вспомнить. Мизи, Суа, Анакт, пение… Тилл. Но имя Тилла записать я не решился, оставил просто – Т. Бросив листы на столе, я начал собираться. Когда я вышел из подъезда, утренний холод заставил идти вперед. С годами я лучше понимал тело. Узнавал, что для него смертельно, а что целительно, но я всегда сожалел о высокой организации нашей нервной системы и ухищрениях мозга. Для чего я эволюционировал? Для чего в бесконечной борьбе выживали мои предки? Неужели мой больной разум, запертый в слабом теле, стоил всех затраченных усилий? Стоил самой химии жизни? Я открыл двери аптеки ключом, не сразу заметив Тилла, который смотрел теперь удивленно. Наверняка, он звал меня несколько раз, пока я наконец его не услышал, такое со мной иногда случалось. – Ты чего, Иван? – со смешком спросил он. – Я, конечно, слышал, что студенты меда не спят, но чтобы настолько. – Да, – наконец я открыл дверь, а колокольчики нервно задрожали. – Экзамены скоро… Тебе что-то нужно? – Поздороваться хотел, – он помотал головой. Я бегло заметил, что и Тилл особо бодрым не выглядит, но спрашивать не стал. Не мое это дело – лезть к незнакомцу в голову. Я усмехнулся, вспомнив вчерашний сон. "Отвали от меня" – злобно бросила маленькая копия Тилла, а теперь он стоял напротив меня с каким-то спокойным зеленым взглядом, и цвет этот напоминал холодную листву в грозовой день. – Иван? – позвал он меня, и я понял, что слишком долго смотрел в чужие глаза. – Что-то не так? Ты какой-то тихий. – Устал просто, – сказал я и, перешагнув порог, направился вглубь аптеки. Постояв еще несколько секунд у закрытой стеклянной двери, Тилл тоже пошел за прилавок своего алко-маркета. "Не наглец ли он?" – подумал я, раскладывая лекарства по полкам. Хоть парень и интересный, но так быстро в душу лезут одни мерзавцы. Должно быть, круг его общения как бесконечная полимерная цепочка – одинаково и штампованно. Сегодня его знакомый я, а завтра кто-то другой. Я застыл с коробкой в руках, понимая, что его яркий хаос из моей памяти сотрется еще не скоро, а вот я для него – серая обыденность. Тем и лучше. Я стоял за прилавком аптеки и выравнивал белые уродливые баночки на витрине. Время близилось к обеду – я это ненавидел. Мне хотелось поговорить с Тиллом, спросить о его группе или узнать побольше о музыке для своего рассказа. Но сегодня все шло наперекосяк с самого утра. Я чувствовал нелепую неудачу под кожей и не решался подойти. Вчера все вышло само собой. Колокольчики зазвенели, и я поднял глаза, Тилл стоял приоткрыв дверь: – Пошли обедать, – сказал он скорее утверждая, чем спрашивая. – Надо отыскать хорошее место, хотя… вчера я тоже неплохо поел, можем повторить. – Иду, – кивнул я, нащупав ключи в кармане. Когда я вышел на улицу, Тилл стоял прислонившись к стене, он грелся на солнце, лохматый и беспричинно довольный. Спорить я не стал – мы зашли во вчерашнюю забегаловку и сели за тот же стол. Я взял то же самое, что и вчера, а Тилл выбрал что-то труднопроизносимое, какое-то блюдо из национальной кухни хозяина. Хозяином забегаловки оказался мужчина у прилавка, с которым Тилл разговорился еще душевнее, чем вчера. Я молча следил за их диалогом, попутно размышляя, готов ли я рискнуть здоровьем ради сомнительного кофе из автомата. Кофе я все же не взял. – Тилл? – я посмотрел на него, перепачканного каким-то рыжим соусом, и мне полегчало. Я усмехнулся и зеркально указал на свою щеку. – А? Спасибо, – он вытер пятно, а после задумался. – Знаешь, я тут подумал… почему люди указывают зеркально? Ты вот показал мне, а я будто в отражение смотрю. Это всегда так было или придумали после появления зеркала? – Наверное, привычка действительно возникла из-за зеркал. Возможно, в этом задействованы и зеркальные нейроны, что отвечают за эмпатию. Подходящее у них название, а вообще… – я прервался, сомневаясь, нужны ли ему мои шаткие теории. – "Вообще…" что? – Вообще не у всех людей так, некоторые указывают неправильно. Как бы это объяснить… Они указывают как если бы были "тобой". Например, если пятно от соуса на твоей правой щеке, они тоже укажут на свою правую, а не на левую, как зеркало. – Правда? – спросил Тилл, поднимая кофейный стакан. – Никогда не видел таких людей, а было бы интересно. – Чем же это интересно? – удивился я такому желанию. – Ну выяснить у них "почему?". Им так удобнее или это привычка такая? Тебе разве не хочется узнать? – Нет, – коротко ответил я, а затем, помедлив, добавил. – У меня тоже такое было. Я просто переучился. – Шутишь?! – в глазах Тилла появился какой-то живой, почти детский интерес. Этот оборванец, возможно, и социальная бабочка, подумал я, но бабочка совершенно не ядовитая, а скорее весьма любопытная. Перебрав подходящие слова в голове, я продолжил: – Не шучу, долго не мог привыкнуть, – я принялся складывать опустевший пакет от выпечки. – Да и в другом... я часто не понимал, чего от меня хотят люди. Но мать всегда объясняла, и я выучил. Тилл неожиданно улыбнулся, а после произнес то, чего я тайно ожидал долгие годы: – Понимаю, – закивал он. – Иногда я шутил так, что половина моих знакомых или друзей обижались. И это было смешно, Иван! Но, нет! – он сложил руки на груди, качая головой и беззвучно смеясь. – Но потом все привыкли или просто приняли. – "Просто приняли"? – переспросил я, словно эти два слова в моем мире могли стоять рядом: "просто" и "приняли". – Да, – Тилл взлохматил волосы рукой, поднимаясь с места. – Ну, конечно, многие перестали со мной общаться. Ну и пошли они нахер, верно? Я молча смотрел на него, будто услышал прорывное открытие новейшей медицины. Будто кто-то предложил элегантный и смелый подход к решению старой проблемы. Неужели он мог так легко отказаться от людей, отрезая их словно некроз? Наверное, главная разница между нами была в том, что он отрезал лишних людей, я же – всегда считал лишним себя. – Ну что, пошли работать работу? – Тилл направился к выходу, махнув хозяину забегаловки рукой. Я вышел следом. Недолго я шел молча, а потом вспомнил, зачем вообще хотел идти с ним на обед: – Как прошла твоя репетиция? – спросил я, смотря на дорогу. – Да так себе, – Тилл засунул руки в карманы, день выдался прохладный. – Хена опять ржала над моим текстом. Сказала, что я пишу как девка. – И о чем твоя лирика? – я невольно улыбнулся, но стало еще интереснее. – Вечная неразделенная любовь? – Ну не без этого… но тот текст вообще был не о любви! – Тилл повернулся с горящими глазами, и я предвкушал интересную беседу. – Хочешь, я тебе завтра принесу наброски? Вот почитаешь и сам скажешь, насколько это бабский текст! Да и какого черта? Я что не могу быть тонкой душевной наладки, если у меня хер в штанах?! Чего ты смеешься? – Нет, нет, – но остановить свой смех я уже не мог. – Просто ты очень… экспрессивен. Приноси, я с радостью прочитаю. – Вот и принесу. Приобщу тебя к искусству, аптекарь-сухарь! – Приобщи, – я прятал дурацкую улыбку. – Тилл, я хотел узнать у тебя что-нибудь о музыке, да и о группе… – Легче показать. Если хочешь, приходи на репетицию? – будто между делом предложил мне Тилл, а я отстал на полшага. – На репетицию? А можно? – Ну да, почему нет? – он принялся искать в кармане ключи от своего магазина. – Сегодня мы как раз перед отъездом Хены репетируем. Приходи. Потом она свалит на три недели, тогда ждать придется. – Черт, сегодня никак. У меня вечерние пары. – Да кто вообще вечером на пары ходит? – удивился он, открывая дверь. – Может, просто сольешь? – Не могу… – ответил я, но не был уверен, действительно ли эта пара того стоила. – Нет, Тилл, сегодня не получится. – Ну, тогда три недели будешь читать мое великое творчество, – улыбнулся он, не огорчаясь. – А с Хеной познакомлю потом. – Идет, – тихо кивнул я, возвращаясь в аптеку уже с какой-то глупой радостью. Вечером я занял свое привычное место на втором ряду пустой аудитории. Лампы гудели над головой, одна раздражающе мигала и никак не желала погаснуть. Я открыл записи прошлых лекций по медицинской этике. Предметом студенты часто пренебрегали: отчасти потому что пары по нему постоянно повторялись на каждом курсе, отчасти потому что этика мало кого интересовала. На вечерние пары и вовсе никто не приходил, потому что молодой преподаватель на первой же лекции огласил, что посещение свободное, а предмет его не входит в перечень зачетных. Но я продолжил приходить. Один. Возможно, преподаватель и сам был не рад этому. Иногда я думал, может, сокурсники мои понимают этику интуитивно? Поэтому не приходят. И только я стараюсь записать и запомнить очевидные всем правила, которые мне почему-то никак не даются. Дверь аудитории тихо хлопнула. Медленной походкой к кафедре подошел светловолосый, весьма миловидный, я бы даже сказал, чрезмерно женственный по виду мужчина. Зная его статус, я понимал, что ему было около тридцати лет, но выглядел он значительно моложе. Блондинистые волосы, которые вились крупной волной, статная осанка и необычайные светло-ореховые или даже золотистые глаза. По меркам девушек, скорее глупеньких первокурсниц, он явно был очень красив. Но, посмотрев на пустые парты, я усмехнулся – девушек моего возраста красотой уже не купишь. Свободное время для сна посреди напряженной учебы было им дороже смазливого личика. – Ну здравствуй, Иван, – мягко улыбнулся мне мой наставник. – Ты опять один. – Да, доктор Хепер. – Я еще далеко не доктор наук, – Хепер сложил листы лекционного материала в угол стола, кончики его пальцев, как и раньше, нездорово синели. – И не надо формальностей, Иван, прошу, называй меня просто Лука. Ну что, начнем?