Blood and Gold | Кровь и золото

Почти целый час Гермиона стояла перед зеркалом совершенно обнаженная и разглядывала себя. Ее тело само исцелялось, застряв в каком-то цикле… Но в каком именно? Неужели ее физическая оболочка будет вечно возвращаться к тому самому моменту, когда в ее плоть вонзился маховик времени? Но ведь маховик сам по себе нанес серьезную рану, а повреждение на шее не появлялось и не исчезало снова и снова… Гермиона провела пальцами по горлу, наклонив голову и наблюдая, как линии ловят свет. Они сияли так ослепительно, словно кто-то вывел на коже идеальные спирали жидким золотом, и Гермиона невольно подумала, что они довольно красивы… даже прекрасны… Прекрасны, но ужасающи. Гермионе пришла в голову мысль, что, возможно, рана на шее не появлялась снова потому, что части маховика времени еще не растворились в крови полностью. Возможно, чары исцеления сработали прежде, чем стеклянные осколки разошлись по всему телу, которое теперь застряло в цикле, привязанном к моменту несколькими часами позже после ранения… Это, по крайней мере, объясняло бы, почему шрам со словом грязнокровка не исчезает. Эта отметина была у нее и прежде… Но если ее тело застряло в каком-то цикле, привязанном к той ночи… Каковы долгосрочные последствия произошедшего? Неужели Гермиона никогда не состарится физически? Будет ли цикл продолжаться вечно или однажды остановится?.. Части маховика у нее в крови, а значит во всем теле, а значит… Что насчет ее разума? Сердце Гермионы заколотилось от этой мысли, и отражение в зеркале побледнело. Если осколки маховика циркулируют в крови, значит, циркулируют и в мозге, и не означает ли это, что ее разум тоже оказался в петле? Не передают ли аксоны и дендриты между нейронами одни и те же импульсы, не обречена ли она снова и снова забывать и вспоминать все, что узнала, начиная с той ночи? «О боже, — в ужасе подумала Гермиона, — а что, если мой разум поврежден навсегда? Что, если все это — лишь бредовая фантазия моего рассудка, а на самом деле я сижу в больнице Святого Мунго и сую конфетные фантики в руки незнакомцам, как Алиса Лонгботтом?»  Паника — леденящая, парализующая и всепоглощающая — едва не лишила Гермиону способности двигаться. Отражение казалось чужим — настолько побелела ее кожа. «Прекрати, — отчитала себя Гермиона, закрыв глаза и сосредоточившись. Вдох, выдох… — Вспомни тренировки, вспомни…»  Несколько минут спустя Гермиона снова открыла глаза. Она не лежала ни в какой больничной палате. Все происходило по-настоящему, Гермиона находилась в 1950 году… и должна была держать себя в руках, если хотела выполнить изначальное задание. Но все же напрашивался вопрос… Если части маховика времени циркулировали по ее телу, привязанные к конкретному моменту времени вскоре после ранения, то почему ее разум не был затронут? Она чувствовала себя такой же здравомыслящей и рациональной, как и всегда, — или настолько рациональной, насколько это вообще возможно в подобных обстоятельствах. Так почему? Мозг ведь просто еще один жизненно важный орган, и человеческий разум, каким бы блистательным он ни был, есть лишь результат электрических сигналов, передающихся от одной клетки к другой, что в конечном итоге управляет всей нервной системой… Или же нет? Мог ли тот факт, что тело Гермионы явно поддалось влиянию маховика времени, а разум — нет, быть неким указанием на ошибочность этой теории? Не существует ли чего-то помимо тела, не затронутого ни клетками, ни тканями, ни кровью? Не была ли Гермиона, прямо здесь и сейчас, живым доказательством того, что нематериальное действительно существует?.. Духовный разум — душа, возможно? Сколько бы Гермиона ни всматривалась в свое бледное отражение, к озарению это ее не приблизило. Она долго простояла перед зеркалом, разглядывая золотые спирали так внимательно, будто могла уловить момент их появления. Стук в дверь вырвал ее из оцепенения. — Мисс Хоуторн! Вам сова! Гермиона торопливо начала одеваться. — Минутку! — отозвалась она, натягивая рубашку и брюки. Гермиона снова надела кольцо на палец, и загадочные шрамы исчезли из виду. «Для бесконечного философствования будет время позже», — пообещала себе Гермиона. Перекинув волосы через плечо, она пошла открывать дверь. Дел было по горло.

***

На следующий же день Гермиона оказалась на пороге дома номер 32 по Кэдоган-стрит в Лондоне. Получив приглашение и адрес от законной хозяйки дома, Гермиона не сомневалась, что получит доступ к дому, как только пройдет первый защитный барьер. Хепзиба Пруденс Смит жила одна в Челси, и Гермиона прекрасно знала, что по маггловским меркам это весьма зажиточный район Лондона. Очевидно, это относилось и к ведьмам и волшебникам, которые там проживали. Дом Хепзибы предстал перед ней примерно так же, как когда-то впервые показался дом на площади Гриммо, — после того как Гермиона прочла рукописное письмо тогдашнего Хранителя Тайны, Альбуса Дамблдора. Здания под номерами 31 и 33 раздвинулись, открывая постройку, которой прежде здесь не было. Магглы, проходившие мимо, совершенно не обращали внимания на то, как у них прямо перед носом двигались кирпичи и цемент. Гермиона благоговейно уставилась на дом. Выстроенный в готическом стиле, отделанный предположительно известняком, дом выглядел великолепно. Дверь была высокой и массивной, выкрашенной в черный цвет, с огромным кованым молотком посередине. На верхнем этаже, прямо над парадным входом, в утреннем свете сверкало чудесное витражное круглое окно с абстрактным узором, целиком выполненным в оттенках драгоценных камней. Дом, по сути, больше походил на особняк. Гермиона понимала, что удивляться тут нечему. Ей было известно, что Хепзиба Смит богата, Гермиона даже видела воспоминание о части интерьера, и та комната выглядела роскошно, — но все равно замерла, открыв рот. — Думаю, мне здесь понравится, — пробормотала она себе под нос. Затем усмехнулась, расправила плечи, взялась за металлический молоток и постучала в дверь. Та распахнулась почти мгновенно, и перед Гермионой предстал крошечный, знакомый домовой эльф. — Добро пожаловать в дом моей госпожи, мадам Хепзибы Смит, мисс Хоуторн! — пискнула эльфиха, склонив голову и впуская Гермиону. — Госпожа приглашает вас в гостиную на чай, мэм. Хоуки вас проводит! Гермиона ласково улыбнулась бедняжке, помня, что произошло с ней в том будущем, которое осталось позади. Том Реддл подсунул эльфихе ложное воспоминание, заставив это милое, преданное существо поверить, что она отравила свою хозяйку… Гермиона могла лишь представлять, сколько страданий та перенесла, пока Дамблдор не выяснил правду… Но в том времени Хоуки была еще старше и немощнее, чем сейчас, — хотя она и так оказалась самым старым домовым эльфом, какого Гермиона когда-либо видела в этом году, — и умерла, так и не успев быть оправданной. «Я этого не допущу», — подумала Гермиона, переступая порог дома и оглядываясь в поисках Хепзибы. Ее не было. Гермиона повернулась, достала палочку и опустилась на колени, чтобы оказаться на одном уровне с Хоуки. Эльфиха была такой маленькой, что ей пришлось налечь на дверь всем своим весом, чтобы ее закрыть. Когда она обернулась и увидела Гермиону, стоящую перед ней на коленях, то вздрогнула, сбитая с толку. — М-мисс Хоуторн? — Нет, милая, — тихо ответила Гермиона. Она подняла палочку и улыбнулась. — Не совсем… Обливиэйт. Стерев последние пятнадцать секунд из памяти эльфихи, Гермиона мгновенно принялась плести ложь о том, кем она хотела казаться Хоуки, внедряя воспоминание. Это было относительно просто: разум домовых эльфов устроен менее сложно, чем человеческий. — С твоей хозяйкой будет посложнее, — закончив, пробормотала Гермиона. Хоуки растерянно моргала, взгляд ее больших глаз был расфокусирован — обычная реакция. Те, чьи воспоминания подверглись вмешательству, обычно после этого чувствуют себя немного сбитыми с толку. Затем, ощущая легкую вину, Гермиона беззвучно произнесла оглушающее заклинание и поймала эльфиху, прежде чем тело той коснулось пола. — Ты почувствуешь себя лучше, если немного поспишь, — пробормотала Гермиона, подхватывая Хоуки и укладывая ее на ближайший диван. «Так. А теперь — Хепзиба». Гермиона повернулась и направилась туда, где, по ее предположению, должна была находиться гостиная, стараясь не отвлекаться на вычурную обстановку — Хепзиба определенно предпочитала кричащую роскошь. — Мисс Смит? — нерешительно позвала Гермиона, открывая двойные двери и крепко сжимая палочку в руке. Увидев Хепзибу, сидящую в той самой гостиной, где однажды примет Тома Реддла, Гермиона просияла. Только на этот раз пустой вазы на столе не было. Что, впрочем, было даже к лучшему — ведь Гермиона не принесла цветов. Гермиона позволила Хепзибе бросить лишь один взгляд, удивленный то ли потому, что Гермиона не выглядела как утонченный директор отдела коллекций какого-нибудь нью-йоркского музея, то ли потому, что ворвалась без сопровождения домовой эльфихи Хоуки, то ли потому, что весьма невежливо нацелила палочку прямо Хепзибе в грудь, — Гермиона так и не поняла. Вероятно, все вместе. Она не стала уточнять. — Ступефай, — произнесла Гермиона, и Хепзиба мгновенно лишилась чувств. Бессознательным разумом было гораздо легче манипулировать. Гермиона тут же принялась за работу.

***

— Гермиона… дорогая. Прошло почти две недели, и Гермиона успела освоиться в доме номер 32 по Кэдоган-стрит в Лондоне. Горькая правда заключалась в том, что Хепзибой Смит было до крайности просто манипулировать, и вовсе не потому, что ее разум легко поддавался изменениям памяти. Хепзиба не была глупой женщиной, не была она и слабой, медлительной или бестолковой. Она была одинокой. Хепзиба, может, и была весьма великодушной волшебницей — она часто приглашала к себе в дом важных гостей, нередко устраивала чаепития и посещала роскошные благотворительные приемы, — но у нее не было ни семьи, ни детей. У Хепзибы было бесчисленное множество знакомых, но ни одного по-настоящему близкого друга. Гермиона достаточно покопалась в ее воспоминаниях, чтобы понять почему. Не раз Хепзиба обжигалась, искренне считая людей заинтересованными в дружбе с ней, но на поверку они оказывались гораздо более заинтересованными в ее золоте. К старости это ожесточило ее и сделало куда более замкнутой. «И все же ты не устояла перед чарами Тома Реддла», — мысленно вздохнув, подумала Гермиона. «Но не в этот раз. Теперь у тебя есть я». Хепзиба Смит жила в своем огромном доме одна. Кроме Хоуки, у нее не было никого. Хепзиба была единственной наследницей состояния семейства Смитов — с тех самых пор, как ее младшая сестра умерла несколько лет назад… Что было ложью. У Хепзибы Смит не было младшей сестры… но теперь она твердо верила, что была. Гораздо более молодая, общительная и смелая, чем Хепзиба, сестра решила, что ее место в Америке, и переехала в Соединенные Штаты в 1920-х годах. Гермиона решила назвать свою выдумку Моникой — в честь того фальшивого имени, которое однажды дала настоящей матери. Тогда ложь сработала. Гермиона верила, что сработает и сейчас. Воображаемая Моника Джин Смит переехала в Нью-Йорк и в 1929 году родила свою единственную дочь — Гермиону Джин Смит. Согласно вымышленному прошлому Гермионы, мать одна растила ее на Верхнем Ист-Сайде Манхэттена, пока Гермиона в конце концов не покинула дом, чтобы поступить в школу чародейства и волшебства Ильверморни. Увы, произошла трагедия, и Моника Смит пала жертвой эпидемии драконьей оспы, поразившей город тем самым летом, когда Гермиона окончила школу, оставив бедную дочь горевать. Только что достигшая совершеннолетия, та решила, что ей нужно покинуть Манхэттен на некоторое время и отправиться в путешествие, чтобы повидать мир… Что в конечном счете привело Гермиону в Британию, где жила ее тетушка, с которой она встречалась всего несколько раз. Короткие воспоминания о том, как Гермиона, Хепзиба и Моника ужинали на Рождество здесь, в доме Хепзибы в Лондоне, в те редкие годы, когда Хепзиба не была слишком занята в праздники каким-нибудь благотворительным мероприятием… И, конечно, поддельное воспоминание о похоронах, о смерти Моники… «Никаких пробелов», — думала Гермиона, испытывая вину, пока вплетала в разум ведьмы воспоминания о фальшивом, но все же осязаемом горе. История, выдуманная Гермионой, оказалась весьма трагичной… пусть и нереальной. Но как же была счастлива Хепзиба, что ее племянница приехала погостить! Убедить бессознательный разум Хепзибы в наличии у нее племянницы и покойной сестры оказалось до смешного просто. Пожилая женщина отчаянно жаждала семейного тепла, присутствия кого-то, о ком можно заботиться. Ее ближайшим существом была Хоуки, и хотя Гермиона могла оценить ее привязанность к эльфихе и похвалить за хорошее обращение с той, этого было недостаточно. Хепзиба жаждала человеческой близости. Гермиона была более чем рада заполнить эту пустоту. Соблазн просто изменить память Хепзибы и сразу же приступить к выполнению плана был велик, но Гермиона заставила себя набраться терпения. Некоторые вещи — например, ложные воспоминания — было легко сфабриковать, по крайней мере для Гермионы. Внедрить историю о Монике и ее дочери было несложно. Однако другие вещи невозможно было подделать даже такой искусной волшебнице, как Гермиона. …Например, любовь. Никто не способен воспроизвести истинную привязанность. Если бы умелый легилимент потрудился заглянуть в недавно измененный разум Хепзибы, он, вполне вероятно, обнаружил бы, что никаких настоящих теплых чувств к Гермионе Хепзиба не питает. Тогда воспоминания вызвали бы подозрение, а значит, легилимент бы понял, что они поддельные. Чары изменения памяти можно разрушить. Все это было слишком рискованно, а Гермиона не желала рисковать. Она поставила себе задачу вызвать у Хепзибы настоящую привязанность, прежде чем двигаться дальше. К тому же Гермионе хотелось чувствовать себя уютно в этом роскошном доме, в котором она теперь жила, — хотелось, чтобы он ощущался как родной. Гермионе нужно было освоиться в доме номер 32 по Кэдоган-стрит в Лондоне… а также познакомиться со всеми его потаенными сокровищами. Много времени не потребовалось. Хепзиба пришла в такой восторг, что наконец-то может показать той, кого считала родственницей, чашу Хельги Хаффлпафф («Твоя бабушка передала ее мне, разумеется, ведь я была старшей… Твоя мать ужасно завидовала!»), а также недавно приобретенный медальон Салазара Слизерина. Гермиона своими глазами увидела оба предмета, держала золотую чашу и тяжелую цепь в своих руках… Совершенно целые, не замаранные темной магией… В целости и сохранности… пока что. Она позаботится о том, чтобы это не изменилось. К концу второй недели Гермиона действительно начала чувствовать себя как дома. Балкон ее огромной спальни выходил на крышу-террасу, с которой можно было любоваться звездами. В доме Хепзибы оказалась даже великолепная личная библиотека, столь хорошо укомплектованная, что Гермионе больше никогда не понадобилось бы посещать общественную, рискуя наткнуться на некоторых личностей. Хепзиба также вручила ей ключ от хранилища Смитов в Гринготтсе, навсегда решив тем самым финансовые проблемы Гермионы. Та солгала, будто у нее были собственные деньги, которые она хотела держать в хранилище во время своего пребывания за границей. Разумеется, это было ложью, и Гермиона позаботилась о том, чтобы Хепзиба «помнила» состояние своего счета в соответствии с этой версией событий.   Гермиона словно попала на курорт. Хепзиба, может, и не стала бы первым выбором Гермионы в качестве подруги, но она была добросердечна, а Хоуки оказалась прелестным домовым эльфом. Они обе души в Гермионе не чаяли, радуясь появлению гостьи в их огромном, обычно пустующем доме. Хепзиба относилась к девушке, которую считала своей племянницей, поистине с материнской любовью. Поэтому сейчас Гермиона растерялась, услышав нервные нотки в голосе Хепзибы. Она подняла обеспокоенный взгляд от книги. Они проводили ленивый воскресный день в гостиной, читая у камина. Хоуки подавала им чай, счастливая оттого, что теперь уже двое улыбались и благодарили ее за хорошую работу. — Да, тетушка? — отозвалась Гермиона, опуская свой учебник по современным чарам… 1940-х годов. Хепзиба нахмурилась, глядя на Гермиону с нехарактерным, изучающим выражением лица. — Ты молодая, хорошенькая ведьма, — произнесла она после паузы, словно тщательно подбирая слова. — И… О, я помню, какой была в твоем возрасте. — Хепзиба отложила свою книгу и подалась вперед, и ее глаза вдруг загорелись энтузиазмом. — Волосы у меня были точь-в-точь как у тебя, только привлекали внимание еще сильнее из-за цвета, — сказала она, оглядывая буйные локоны Гермионы. — И косметикой я тоже не пользовалась. Не желала возиться со всем этим, особенно с волосами. Я считала себя безнадежным случаем. Гермиона была удивлена этим признанием: в ее присутствии Хепзиба пользовалась косметикой каждый день, а ее кудрявые рыжие волосы всегда были собраны в идеальный пучок. — А потом я отправилась к Мелиссе. — К Мелиссе? — К кудеснице Мелиссе, как я ее называю, — улыбнулась Хепзиба. — Она лучший мастер в Лондоне. Если бы я не ходила к ней раз в месяц, мои волосы были бы такими же пушистыми и непослушными, как твои… без обид, дорогая, но волосы Смитов — это просто проклятье! Конечно, сейчас мои волосы скорее отливали бы серебром, нежели медью. Гермиона усмехнулась и закрыла книгу. — Возможно, мне нравятся мои пушистые, непослушные волосы. Хепзибу это явно не убедило. — Ох, не рассказывай мне сказки. Лгунья из тебя еще более никудышная, чем из твоей матери, — пробормотала Хепзиба, и Гермиона мысленно похвалила себя — она действительно проделала превосходную работу по созданию поддельных воспоминаний. — Моника была вольной душой, я всегда ценила это в ней, и я знаю, что ты точно такая же… но ты теперь в Лондоне, душенька, а у меня есть репутация, которую надо поддерживать. Она отпила чаю с несколько надменным видом — при этом ухмыляясь. Гермиона уже успела узнать, что у Хепзибы был весьма сухой юмор. — Ну и ну! — воскликнула Гермиона, скрестив руки и притворяясь оскорбленной. — Мне бы очень не хотелось разрушать вашу репутацию, тетушка. С моей стороны это было бы крайне невежливо, учитывая ваше гостеприимство. — Именно. Причина, по которой я подняла эту тему сейчас, в том, что на следующей неделе состоится гала-вечер, который устраивает ВГХ — Волшебная Гильдия Художников. Я уже много лет являюсь их главным спонсором, и их вечера всегда чудесны — и ужин, и аукцион, напитки и танцы… Просто великолепно. Ты пойдешь со мной. — Она опустила чашку, которую Хоуки тут же наполнила. — И ты не можешь показаться там в подобном виде. Гермиона могла бы оскорбиться… если бы втайне не была согласна. Она уже какое-то время об этом думала. Гермиона ясно помнила, как держалось большинство девушек — особенно Пэнси Паркинсон и ее слизеринская стая, — как они укладывали волосы, наносили модный макияж и пользовались духами… Если Гермиона хотела быть убедительной в своей роли, ей придется начать делать то же самое. Она это знала, просто… оттягивала неизбежное. И все же было немного обидно услышать первым делом именно это предложение от своей ненастоящей тетки. — …Хорошо, — согласилась Гермиона. — Я посещу Мелиссу. — Превосходно! Я записала тебя на завтра, на вторую половину дня. Что? Я знала, что ты согласишься, а к ней записываются за несколько недель. Она сделает из тебя красавицу. О, мне уже не терпится увидеть тебя, когда ты вернешься! — Вы не пойдете со мной? — Чтобы испортить себе сюрприз? Конечно нет! — воскликнула Хепзиба. — Я хочу по-настоящему насладиться зрелищем. У меня все равно завтра есть кое-какие дела, так что я займусь ими, пока ты будешь у Мелиссы. Она сделает тебе прическу и макияж, научит тебя, что значит быть настоящей леди, а еще я хочу, чтобы ты побаловала себя обновками, — за мой счет, разумеется. После Мелиссы отправляйся в самый шикарный бутик. Салон находится в Косом переулке, так что у тебя будет огромный выбор. А как только ты закончишь, призови Хоуки, чтобы она мне сообщила об этом, и мы с тобой встретимся и поужинаем. Чтобы отпраздновать! Восторг Хепзибы был осязаем. У Гермионы не хватило духу продемонстрировать ей, что сама она вовсе не в восторге. — Конечно, — ответила она, и Хепзиба восторженно захлопала в ладоши. — Чтобы, э-э, отпраздновать. Они чокнулись чайными чашками, словно произносили тост в честь какого-то великого события. Гермиона вернулась к своей книге, но больше не смогла усвоить ни единого слова. Поздно ночью она лежала с широко открытыми глазами на шелковых простынях на своей огромной двуспальной кровати, не зная, что ее беспокоит больше — ее первая настоящая встреча с Томом Реддлом или этой «кудесницей» Мелиссой. Гермиона склонялась ко второму варианту.