Blood and Gold | Кровь и золото

— Комната Любви. Гермиона замешкалась перед этой дверью — единственной в Отделе тайн, через которую она еще не проходила. Дверью, которая оставалась запертой, дверью, которую она однажды, еще подростком, пометила крестом во время спасательной операции, все равно закончившейся смертью. Шла ее первая официальная неделя в качестве Невыразимца, и Гермиона была единственным стажером, попавшим сюда сразу после школы. Холлоуэй, ее новый начальник, объяснил, что обычно они нанимают только тех ведьм и волшебников, у кого уже есть впечатляющий послужной список и годы опыта работы. Зачастую это были чиновники, работавшие в других отделах Министерства, а затем переведенные сюда. Гермиона Джин Грейнджер, естественно, стала исключением. Отдел тайн функционировал не так, как остальное Министерство и был единственным отделом, не подчинявшимся Отделу обеспечения магического правопорядка. Его структура была проста. Существовало два вида Невыразимцев: Константы и Переменные. Переменные не закреплялись за каким-то одним подразделением, а свободно меняли специализацию в процессе своих исследований. Константы же, напротив, сосредотачивались исключительно на одном подразделении, становясь экспертами в выбранной ими области. Время. Пространство. Мысль. Смерть. Любовь. Гермионе показали каждый из главных коридоров, ведущих в соответствующие подразделения, и, переходя из комнаты в комнату, она испытывала ужасные приступы ностальгии. Комната Времени по-прежнему пребывала в полуразрушенном состоянии, Комната Смерти выглядела такой же зловещей, какой Гермиона увидела ее впервые… Но Комната Любви… была неизведанной для нее территорией, и потому Гермиона нервничала. Холлоуэй коснулся двери палочкой, и она тут же распахнулась — ему не требовалось никакого заклинания. Гермиона последовала за ним, изображая храбрость. — Из всех подразделений Отдела тайн этот — самый… сложный, — пояснил Холлоуэй, пока они шли по тускло освещенному коридору, запнувшись на последнем слове так, словно оно его не вполне удовлетворяло. — Как я уже говорил, вам придется проработать Переменной по меньшей мере пять лет, прежде чем заявить о специализации, если вы того пожелаете… Но это не относится к области Любви. Это подразделение требует как минимум десяти лет предшествующего опыта в качестве Невыразимца, и даже тогда соискатели должны пройти ряд строгих психологических испытаний. По сути, у нас всего три Невыразимца, ныне работающих Константами в… — Почему это настолько сложно, сэр? Специализироваться в этой области?..  Холлоуэй одарил Гермиону невеселой усмешкой. — Скажем так, эта область интересов требует определенного… склада характера, которым обладают немногие. Вот мы и пришли. Они вошли в округлый зал, и Гермиона поразилась тому, что Комната Любви была устроена точно так же, как Комната Смерти. Атмосфера, впрочем, существенно отличалась — воздух был приятно теплым, а не холодным, и вместо зловещей арки с трепещущей завесой в центре этой Комнаты на возвышении располагался огромный фонтан из белого мрамора. Амортенция. Зелье било гейзером, низвергаясь каскадом и мерцая завораживающим перламутровым блеском, пока над жидкостью спиралями поднимался пар. Когда Холлоуэй подвел Гермиону ближе, она затаила дыхание. — Амортенция… хотя я уверен, что вы и сами догадались, — сказал он. — Самое мощное любовное зелье в мире. Лишь один из множества инструментов, которые Невыразимцы используют для изучения этой тайны. Гермиона наконец закрыла глаза и вдохнула. Пахло свежескошенной травой и новым пергаментом, нотками мяты… Гермиона уловила едва различимый запах чернил, которого, как ей помнилось, прежде не было… Она с облегчением отметила, что зелье не пахло Роном. Рон. Прошло несколько месяцев после их драматичного расставания, но рана от предательства еще не зажила. Гермиона усилием воли отогнала образ его ярких волос и веснушчатого лица, позволяя пленительному аромату знания стереть ее мысли. — Опьяняет, не правда ли? — спросил Холлоуэй, и когда Гермиона открыла глаза, она увидела, что он, похоже, изо всех сил сдерживает желание рассмеяться над ней. Гермиона залилась румянцем. — П-простите, сэр. — Не извиняйтесь. На самом деле вы справились весьма неплохо. Этот конкретный состав куда сильнее любого другого известного любовного зелья. Последний стажер, которого я сюда приводил, едва не лишился чувств — так его проняло. Тут Холлоуэй все же рассмеялся. Гермиона тоже улыбнулась. — Амортенция… — задумчиво проговорила она, наблюдая, как спирали изгибаются и закручиваются, растворяясь в воздухе. — Профессор Слизнорт говорил, что это одно из самых опасных зелий на свете. — И он совершенно прав, — подтвердил Холлоуэй, и тон его стал суровым. — Тот факт, что его можно купить — что вообще любовные зелья есть в продаже, — по-моему, возмутителен. Гермиона задумалась. — Так и есть, — согласилась она. — Однако… Полагаю, причина, по которой любовные зелья не находятся под полным запретом, заключается в том, что люди все равно стали бы варить их сами, — а неправильно сваренные зелья куда опаснее эликсиров, чье действие сильно, но кратковременно. — Слабое оправдание, вам не кажется? Гермиона нахмурилась, но возражать не стала. Она вспомнила, как Ромильда Вейн пыталась соблазнить Гарри с помощью любовного зелья, и легкость, с которой можно заполучить нечто настолько опасное, вызывала тревогу. — Но наверняка ими пользуются немногие, — предположила Гермиона. — Наверняка… — Ее собственные доводы угасли, прежде чем она успела их высказать. — …Как вы думаете, сколько людей пользуется любовными зельями? Холлоуэй пожал плечами. — Никто точно не знает. Хотя действие любовных зелий и непродолжительно, случаи, когда люди признаются, что их обманом заставили выпить такое зелье, почти никогда не регистрируются. — Правда? Люди, которых соблазнили намеренно, не пытаются добиться правосудия за совершенные против них преступления? Почему нет? — По той же причине, по которой большинство жертв изнасилования не заявляют о случившемся, полагаю, — ответил Холлоуэй. — И да, мисс Грейнджер, каким бы согласным ни казался участник, всякий раз, когда в деле замешано любовное зелье, это изнасилование. Притягательность струящейся Амортенции внезапно утратила силу. Столь прелестное на вид зелье — а создано с чудовищной целью. Гермиона уставилась на фонтан, внезапно вспомнив разговор, который состоялся у нее с Гарри прошлым летом — когда будущее после окончания войны казалось таким светлым. Их было только двое, она и Гарри, и, возможно, лишь потому, что рядом не было Рона и Джинни, он вообще согласился об этом заговорить. Он признался, что чувствовал себя ужасно, ужасно виноватым. Гарри, с его вечным стремлением спасать всех подряд, нес на себе тяжкое бремя вины за смерть Тома Реддла. Он рассказал Гермионе, что видел, во что предстояло превратиться Темному Лорду, какая ужасная участь ожидала того, кто без раскаяния расколол свою душу. Гарри не желал ему такой судьбы. Он не пожелал бы вечного забвения никому — даже лорду Волдеморту. «Знаешь, что меня по-настоящему мучает, — сказал тогда Гарри, запустив руку в волосы, — то, что у него просто была ужасная жизнь, понимаешь? Я хочу сказать, ни один из родителей его не хотел — отца обманом заставили выпить любовное зелье, а мать недостаточно любила его, чтобы продолжать жить, он рос во время войны в приюте, считая себя ненормальным… У него ведь никогда не было ни единого шанса, правда?» Гермионе пришлось убеждать Гарри, что он поступил правильно, — что для некоторых людей спасения просто не существует. В Большом зале Гарри предложил Тому Реддлу возможность раскаяться, и тот отказался. У Гарри была такая добрая душа. Гермиона отчаянно скучала по его присутствию в своей жизни. Ей казалось, что без его влияния она изменилась… Она отогнала эти гнетущие воспоминания, помедлив, прежде чем задать вопрос, который не давал ей покоя с того самого разговора. — А что насчет детей? Брови Холлоуэя удивленно поднялись. — Я имею в виду детей, которые были зачаты под воздействием любовного зелья, — пояснила Гермиона. — Это сказывается на них? Есть ли какие-нибудь задокументированные подобные случаи? Холлоуэй некоторое время молчал, отстраненно наблюдая за фонтаном Амортенции. — На самом деле, да, есть, — ответил он. — Два случая достоверно известны. Я не помню, в какие именно годы эти дети родились, но оба примерно в девятнадцатом веке. Они выросли со своими матерями, которым подлили любовное зелье. Дети казались совершенно здоровыми — и физически, и психически. Глаза Холлоуэя потемнели.  — А еще был мальчик, родившийся в начале двадцатого века.  Мать бросила его, и он рос в семье, которая впоследствии оказалась… весьма токсичной. Вы когда-нибудь слышали о серии убийств, совершенных одним волшебником в двадцатых годах? Отличавшихся тем, что убийца всегда призывал сердца своих жертв прямо через грудную клетку, а затем прибивал их к двери? Жертвами, как правило, оказывались магглы. — Боже мой, нет, не слышала. — Что ж, это действительно происходило. Его звали Эдмунд Томпсон, и он совершил тринадцать убийств… к тому же он был так молод… В конце концов его поймали и приговорили к поцелую дементора. Было очевидно, что с этим человеком происходит нечто глубоко неправильное. Отдел тайн запросил его лишенное души тело для дальнейшего изучения. Понадобились объединенные усилия Констант как из подразделения Мысли, так и из подразделения Любви, и мы пришли к выводу, что Томпсон был совершенно неспособен на любовь. Это было… не похоже ни на что, что мы когда-либо видели прежде. Гермиона в ужасе уставилась на Холлоуэя.  — Вы хотите сказать, что он был зачат под воздействием Амортенции? Что именно поэтому он не мог любить?.. — Полной уверенности у нас нет, но да, мы считаем именно так, — ответил Холлоуэй. — Нечто могущественное и магическое повлияло на его умственное развитие — это, по крайней мере, было очевидно. — Но с другими детьми ведь все было в порядке, — заметила Гермиона. — Значит, такие люди не совсем безнадежны, верно? Она и сама не понимала, зачем спрашивает. Холлоуэй снова пожал плечами.  — Надежда есть всегда. Проблема не в том, что люди не способны оправиться от подобных трагедий, — если работа в Отделе тайн чему-то меня и научила, так это тому, что нет ничего более завораживающего и податливого, чем человеческая психика, — а в чем-то большем. Дело в воле, мисс Грейнджер. Люди могут исцелиться… но они должны хотеть исцелиться. Гермиона кивнула, но ничего не ответила. В тот момент она знала наверняка лишь одно: если она когда-нибудь решится на специализацию Константы, то будет держаться как можно дальше от подразделения Любви. — Думаю, на сегодня достаточно. Идемте, — сказал Холлоуэй, уводя Гермиону от фонтана обратно к коридору. — От всего этого у меня уже голова раскалывается.

***

Тот вечер они отмечали с размахом. Хепзиба пришла в совершенный восторг от нового облика Гермионы, объявив ее настоящей угрозой для всех волшебников Британии — нет, всего мира. Они отправились ужинать в шикарный ресторан, где Гермиона заказала стейк, не думая о том, что порция была неподобающей для подобной ей леди. Они с Хепзибой ели от души и пили вино, которое стоило до нелепости дорого, вспоминая общее прошлое, которого на самом деле никогда не было, разрываясь между смехом и слезами в память о женщине, которая никогда не рождалась. Но делало ли это их смех или слезы менее значимыми? Гермиона так не думала. Моника Смит, может, и не была настоящей, но суть того, что они с Хепзибой оплакивали, была реальна. Хепзиба горевала о несуществующей семье, которой так страстно жаждала, а Гермиона горевала о своей настоящей матери, которую, как она осознала, возможно, больше никогда не увидит. Гермиона старалась не задумываться о том, что, скорее всего, навсегда застряла в 1950 году. Тот факт, что никто так и не пришел ее спасти, говорил в пользу этого. По крайней мере, они с Хепзибой были друг у друга. В ту ночь Гермиона легла спать с гудящей головой, едва успев сначала снять новую мантию. Она уснула с улыбкой на лице и надеждой в сердце, которая, возможно, была напрасной, но за которую она тем не менее цеплялась.

***

Прошло несколько дней, прежде чем это наконец случилось. В среду, чуть позже десяти утра, когда Гермиона с Хепзибой вели светскую беседу в гостиной, раздался звонок в дверь. — Странно, что кто-то наносит визиты в такое время, — нахмурившись, сказала Хепзиба. — Хоуки, посмотри, кто там, будь добра. То, что раздался звонок, было и впрямь странно — защитные чары были наложены весьма искусно — нельзя было просто так подойти к порогу дома Смитов, даже будучи волшебником. Это означало, что тот, кто пришел, либо уже бывал приглашен в дом Хепзибы прежде, либо знал кого-то, кто бывал. У Гермионы возникло чувство, что она точно знает, кто это. Эльфиха поклонилась и аппарировала с почти беззвучным хлопком. Когда Гермиона хотела было подняться и посмотреть сама, Хепзиба остановила ее, коснувшись руки. — Не стоит, дорогая. Пусть Хоуки проверит. Если это какой-нибудь торговец или вроде того, она сможет спровадить его. Гермиона едва удержалась от смеха.  — Конечно, тетушка, — покорно согласилась она. Мгновение спустя Хоуки вернулась.  — Здесь волшебник, госпожа Смит. Он говорит, что представляет некоего мистера Бэркса, и просит уделить ему минуту вашего времени. — Бэркс? — Брови Хепзибы взлетели так высоко, что скрылись под челкой. — Карактакус Бэркс? Я с ним не разговаривала уже несколько месяцев… Говоришь, он прислал кого-то вместо себя? — Да, госпожа. Это молодой человек… Он принес цветы, мэм. Пульс Гермионы участился. Сработало. Бэркс проникся ее рассказом о том, как у Хепзибы Смит — ее тетушки, чрезвычайно богатой ведьмы и дорогой клиентки — трагически пустует обеденный стол, отчаянно нуждающийся в новом дорогом украшении… и он отправил своего драгоценного помощника из лавки с поручением — на годы раньше, чем тот должен был появиться в особняке Смитов. Идеально. — Цветы, значит? — переспросила Хепзиба. — Все же довольно невежливо являться, не прислав сначала сову… — Может, он подумал, что вы ему откажете, — вставила Гермиона. — И не без оснований. Я до сих пор немного раздосадована суммой, уплаченной за тот медальон, учитывая, что Бэрксу он достался практически даром…  Ухмылка Гермионы дрогнула — нужно будет позаботиться о том, чтобы Хепзиба не упомянула медальон в присутствии Тома Реддла. — Что ж, ладно. Хоуки, впусти его и проводи в гостиную. Гермиона проверила свое отражение в висевшем на стене зеркале и поправила прическу. Макияж был легким, но при этом безупречным (хотя она не была кудесницей Мелиссой, у Гермионы обнаружился талант к чарам для ресниц), одежда же была достаточно простой, чтобы оставаться элегантной, но не производить впечатление, будто Гермиона ждала гостей. Гермиона обернулась. Хепзиба заметила озабоченность Гермионы своим внешним видом и теперь смотрела на нее с подозрением. Гермиона невинно улыбнулась. — Мистер Реддл, госпожа Смит и госпожа Смит. Хоуки поклонилась и отступила в сторону, позволяя Тому Реддлу войти в комнату.   …Дело было в освещении? В погоде? Может, она съела что-то странное тем утром, и это повлияло на ее восприятие? Гермиона не была уверена, но присутствие Реддла одурманивало, как и тогда, когда она впервые встретила его в лавке. Только теперь… Теперь он был одет гораздо более изысканно — в черное, украшенное блестящими серебряными застежками одеяние, довольно облегающее для мантии (неужели его плечи были так же широки всего несколько дней назад?), а в руках держал огромный букет розовых и белых роз, которые наверняка были зачарованы, — так быстро их аромат наполнил комнату. Том Реддл выглядел так, словно сошел со страниц любовного романа. Его взгляд первым делом нашел глаза Гермионы. И задержался на ее лице — взгляд двух бесконечно глубоких черных омутов, от которых Гермионе показалось, что она падает. Хепзиба поднялась, и звук отодвигаемого кресла вернул Гермиону к реальности. — Мистер Реддл, — сказала Хепзиба, и хотя та вежливо протянула руку, Гермионе послышалась в ее тоне некоторая холодность. — Мое имя Хепзиба Смит. Реддл оторвал взгляд от Гермионы и посмотрел на Хепзибу. Затем подарил ей свою самую обаятельную, самую безупречную улыбку. — Мисс Смит, — произнес он, беря ее руку в свою. — Я так рад знакомству с вами. Я слышал о вас только самое лучшее. Благодарю, что приняли меня. — Было бы неплохо сначала получить сову. Реддл тихо рассмеялся. — Я говорил то же самое, но мистер Бэркс — человек на редкость… упрямый. Полагаю, он решил, что вы могли бы сослаться на занятость и отказаться меня принять, не стань мое появление небольшим сюрпризом. — Так вот для чего цветы? Чтобы смягчить сердце пожилой леди? — Он сказал, что это знак его благодарности за ваше неизменное и щедрое покровительство… Но да, рискну предположить, что цветы скорее своего рода упреждающее извинение за его дерзость. Улыбка Реддла была ослепительна, и Хепзиба приняла розы с кривой усмешкой. — Что за человек, — вздохнула она, качая головой. — Хоуки, будь добра, принеси мне вазу. Хоуки кивнула и исчезла. Гермиона тоже поднялась, чувствуя себя значительно более сосредоточенной, чем несколько мгновений назад. — Мистер Реддл, — сказала она. — Какая неожиданность. — Мисс Смит. — Реддл снова обратил на нее внимание, и Гермиона собралась, ожидая его манящей улыбки. — Другая мисс Смит, я бы сказал. Возникла короткая пауза, и Гермиона знала, как следовало бы ее заполнить. Том Реддл, в конце концов, назвал ей свое имя, и было бы уместным ответить ему тем же. Гермиона этого не сделала. Она не была уверена, почему ей казалось важным пока скрывать от Реддла свое имя, но было что-то приятное в том, чтобы его утаивать. Когда Гермиона ничего не сказала, Реддл продолжил голосом, гладким, как бархат. — Я рад снова вас видеть… Итак, это ваша тетушка? Реддл перевел взгляд с Гермионы на Хепзибу и обратно. — Семейное сходство… поразительное. Сердце Гермионы затрепетало. Она почувствовала, как ее лицо вспыхнуло от его слов и от того, как искренне он их произнес, потому что знала: ничто не могло быть дальше от истины. Хепзиба была полной женщиной с круглым лицом, волнистыми рыжими волосами, водянисто-голубыми глазами и светлой кожей, что обгорает, стоит лишь чуть пристальнее на нее взглянуть. Гермиона же, напротив, была довольно стройной, с лицом в форме сердечка, каштановыми волосами, которые сейчас были идеально прямыми, большими глазами и кожей, которая загорала, стоило ей увидеть солнце. Они вообще не выглядели родственницами. «Что ж, он и сам не особо похож ни на кого со стороны матери», — подумала Гермиона. Почему-то это помогло ей почувствовать себя увереннее. Хоуки с тихим хлопком вернулась. — Погоди-ка… Вы знакомы? — резко спросила Хепзиба, едва ли не швыряя розы крошечному эльфу. Хоуки чуть не упала под их тяжестью — так их было много, — но ей удалось устоять на ногах и поставить цветы в вазу. Хепзиба этого почти не заметила, ее взгляд метался от Гермионы к Реддлу, снова наполнившись подозрением. — Знакомы, — ответил Реддл. — Мисс Смит заходила в «Борджин и Бэркс» на днях. — Ты что? — Хепзиба выглядела потрясенной. — Ты ходила в Лютный переулок? Одна? Вечером? Это не место для прогулок одинокой леди! Чем ты вообще там занималась? — Что ж. — Гермиона метнула на Реддла уничижительный взгляд, прежде чем снова обернуться к Хепзибе. — Я пошла туда, потому что вы упоминали, что многие из своих самых ценных вещей приобрели именно там, и я хотела сделать вам подарок за то, как добры вы были ко мне… Я подумала об украшении для стола в гостиной… О чем-то, что стало бы сюрпризом… Она снова бросила гневный взгляд на Реддла, который имел наглость улыбнуться еще шире. — Приношу свои искреннейшие извинения. Я вовсе не хотел раскрыть ваши добрые намерения, — пробормотал он, но в его голосе не было ни тени раскаяния. — Ох… Что ж, это очень мило с твоей стороны, дорогая, и все же. Никогда больше не ходи в Лютный переулок! Это сомнительное место, где полно всяких подозрительных людей и существ! Не хочу вас обидеть. — Последнюю часть она добавила поспешно, снова взглянув на Реддла. — Я не в обиде, — ответил Реддл. Хепзиба вздохнула и посмотрела на Хоуки, поправляющую розы в вазе, которую левитировала на середину стола. — Хоуки, подай нам и нашему гостю чаю, будь добра. Хоуки поклонилась и исчезла. — Прошу, садитесь, — пригласила Хепзиба. Реддл вежливо склонил голову в ответ на приглашение, и Хепзиба с Гермионой тоже сели. — У вас совершенно очаровательный дом, мисс Смит, — сказал Реддл. — Тот гобелен, что я заметил на стене в прихожей, — это подлинная вещь рода Фламелей или просто антиквариат с тем же гербом? — Разумеется, подлинная, — ответила Хепзиба, выпрямившись и приняв горделивый вид. — Значит, все, что говорил о вас мистер Бэркс, чистая правда: у вас безупречный вкус и утонченные интересы. Лесть Реддла была столь же искусной, сколь его обаятельная улыбка — убедительной. Гермиона, конечно, подозревала, что он окажется умелым актером, и все же… Маска на его лице была настолько безупречной, что легко было забыть, кем Реддл является на самом деле. Хоуки вернулась с позолоченным подносом. Хотя весь фарфор Хепзибы был хорош, Гермиона заметила, что сегодня эльфиха выбрала самый прелестный сервиз — чайник и чашки мерцающего черного цвета, окаймленные светящимся теплом золотом. Хоуки разлила всем чай и поставила на стол поднос с молоком и сахаром в полном молчании, как и подобало приличному домовому эльфу в присутствии гостей. Гермионе пришлось сдерживать порыв поблагодарить ее или погладить по голове, как она обычно делала, и вместо этого она приняла свою чашку так, будто напитки, волшебным образом подплывающие к протянутой руке, нечто само собой разумеющееся для утонченной чистокровной ведьмы. — Почему же вы выбрали этот сервиз, тетушка? — заговорила первой Гермиона, принимая чашку. — Я знаю, что вы гордитесь им, и все же… Хепзиба посмотрела на нее в недоумении. — Ведь это цвета вашего бывшего факультета, не так ли? Со школьных времен? — Ах, да, — ответила Хепзиба. — Цвета факультета Хаффлпафф — желтый и черный. — Мы как раз обсуждали историю нашей семьи, когда вы пришли, — пояснила Гермиона, взглянув на Реддла. — Я почти ничего не знаю о своих британских предках, ведь моей собственной матери было мало дела до подобных вещей, а вот моя тетя очень сведуща в этом. Оказывается, мы в родстве с женщиной, основавшей ее школьный факультет. — Вы потомки Хельги Хаффлпафф? — спросил Реддл, и хотя голос звучал непринужденно, Гермиона заметила любопытство в его глазах. — О да, — ответила Хепзиба. — Род Смитов в родстве со многими благороднейшими чистокровными семьями — и прежде всего с самой Хельгой Хаффлпафф. — Лично мне все это до сих пор кажется выдумкой, — сухо добавила Гермиона. — Что вы хотите этим сказать? — спросил Реддл. — Основатели Хогвартса были невероятно искусными волшебниками и волшебницами. Уверяю вас, ни одна из легенд, связанных с ними, не является выдумкой. — И все же звучит несколько неправдоподобно, не находите? Честное слово, их имена будто позаимствованы из детской сказки. Как их там всех звали, тетушка? — Хельга Хаффлпафф, — начала перечислять Хепзиба. — Годрик Гриффиндор, Ровена Рейвенкло и Салазар Слизерин. — Ах, Слизерин… Вот о нем я наслышана, — кивнула Гермиона, прежде чем сделать глоток чая. Она чувствовала, как Реддл сверлит ее взглядом, без сомнения мучаясь желанием задать вопрос, но не желая показаться слишком заинтересованным своим собственным тайным предком. К счастью для него, вопрос задала Хепзиба. — И как же так вышло, что ты знаешь о Салазаре Слизерине, но не о Хельге Хаффлпафф, основательнице, чья кровь течет в твоих жилах? — возмутилась она. — Разумеется потому, что потомки Салазара Слизерина перебрались в Америку, — ответила Гермиона. — Основательница Ильверморни, Изольта Сейр, была с ним в родстве. Долгая история — она понимала змей и даже пользовалась палочкой Слизерина, пока та не лишилась силы, — но я не стану утомлять вас подробностями. Гермиона сделала еще глоток чая, наслаждаясь тем, что Том Реддл подался вперед на своем стуле, не в силах сдержать интерес, который ему следовало бы скрывать. — Я этого не знала, — сказала Хепзиба, выглядя гораздо менее воодушевленной историей основателя, с которым она не была в родстве. — Но легенда об основателях Хогвартса звучит неправдоподобно, разве нет? — сказала Гермиона, взглянув на Реддла и снова переводя разговор на Хогвартс. — И совершенно нелогично. Например, почему Рейвенкло выбрала своей эмблемой орла, а не ворона? А Гриффиндор — что ж, очевидно, грифон подошел бы куда больше, не так ли? Единственный, чей выбор имел хоть какой-то смысл, — это Слизерин, выбравший змею. — А чем плох барсук, которого выбрала Хаффлпафф? — спросила Хепзиба. — Этот символ — самый нелогичный из всех! — Гермиона поставила чашку и рассмеялась. — Вы ведь только что говорили, что Хельга Хаффлпафф славилась добротой и радушием, и при этом она выбрала своим животным барсука! — И что с того? — А вы когда-нибудь видели дикого барсука, тетушка? Они могут казаться безобидными, но это свирепые создания. Особенно медоеды. — Гермиона усмехнулась и снова поднесла чашку к губам. — Барсуки едят змей на завтрак, — пробормотала она, прежде чем сделать еще один глоток. Гермиона не удержалась — после этих слов ее взгляд скользнул к Реддлу. Вид у него был отнюдь не веселый. «Хорошо, — подумала Гермиона. — Посмотрим, как треснет эта маска». — Что ж, все это весьма любопытно, — сказала Хепзиба, и в ее голосе послышалось легкое раздражение оттого, что Гермиона не благоговела перед всем, что связано с Хаффлпаффом, — но осмелюсь предположить, что мистеру Реддлу велели прийти сюда вовсе не для того, чтобы доставить цветы и выслушать историю нашей семьи. Внимание Реддла мгновенно вернулось к Хепзибе, и его легкое недовольство сменилось выражением обаяния и любезности так стремительно, что Гермиона была поражена. — Нет, к сожалению, мистер Бэркс послал меня не за этим. — Судя по моему опыту посещения вашей лавки, я рискну предположить, что у мистера Бэркса есть вполне определенный мотив, тетушка, — сказала Гермиона, глядя на Реддла. — Полагаю, он явился, чтобы выманить у тебя самые прекрасные и ценные артефакты. Реддл улыбнулся так хищно, как еще ни разу при ней не улыбался. — Возможно, так и есть, — пробормотал он. Реддл поднес золотой край чашки к губам, и кольцо Певереллов сверкнуло на его пальце, но темные глаза ни на миг не оторвались от глаз Гермионы, пока он делал глоток. Гермиона смутилась — лицо ее вспыхнуло, и хотя она старалась казаться хладнокровной, знала, что потерпела сокрушительное поражение, поскольку первой отвела взгляд, посмотрев на свои колени и откашлявшись. Намек не ускользнул от Хепзибы. — Что ж, это чудесно, но в данный момент я не намерена ничего продавать. Реддла, похоже, удивил внезапный холодок в ее голосе. — О, — произнес он, ставя чашку. — Что ж, по правде говоря, я здесь не за этим. Мистер Бэркс послал меня узнать, не заинтересует ли вас одно из его новейших приобретений. Мы получили его в собственность только вчера. Реддл вытащил из кармана нечто — крошечную, мерцающую вещицу, а заодно и свою палочку. Мышцы Гермионы инстинктивно напряглись при виде Тома Реддла с палочкой в руке. Он искоса взглянул на нее, отметив, как она вся подобралась, но промолчал. Реддл сотворил невербальное заклинание, и маленький серебряный предмет начал увеличиваться в размерах. — Зачарованный канделябр семнадцатого века, — пояснил Реддл, как только предмет достиг высоты букета роз. — Гоблинской работы, в превосходном состоянии. На него наложены чары, позволяющие свечам гореть вечно, если потребуется, — вплетенные в него осветительные заклинания безупречны. Неразрушимый, инкрустированный сапфирами и жемчугом. На данный момент это самый ценный предмет в нашем ассортименте, и у нас уже есть несколько заинтересованных покупателей, но мистер Бэркс решил в первую очередь сделать предложение вам — нашей верной и самой дорогой клиентке. Канделябр был красив — даже Гермиона не могла этого отрицать. Серебро было до того отполировано, что почти слепило, а сапфиры были так велики, что казались ненастоящими. Канделябр напомнил ей тиару, которую надела Флер в день своей свадьбы. Хепзиба, однако, лишь мельком взглянула на него и осталась равнодушной. — Я не заинтересована, — сказала она. — На мой вкус, он слишком простоват. Откровенная ложь. В этом изысканном изделии не было ровным счетом ничего простого. Реддл застыл, и на его лице отразилось изумление. — Простоват? — переспросил он. — Простоват, — твердо повторила Хепзиба. Она махнула палочкой в сторону канделябра, словно тот ей наскучил. — Можете забрать его с собой. Передайте мистеру Бэрксу, что он может продать его кому-нибудь из других, более сговорчивых покупателей. Гермиона едва не зажала рот рукой от удивления. Ведь это и впрямь было удивительно, не так ли? Как разительно изменилось поведение Хепзибы Смит с красавцем Томом Реддлом. Когда все его очарование и лесть были направлены на нее одну, ведьма была сама любезность и предупредительность. Теперь же, когда он невольно, но недвусмысленно проявил интерес к ее хорошенькой юной племяннице, ее отношение переменилось до неузнаваемости. Хепзиба больше не была отчаявшейся, одинокой женщиной — она стала заботливой тетушкой… и не собиралась позволять какому-то мальчику на побегушках из Лютного переулка вскружить голову своей драгоценной племяннице. Реддл выглядел ошеломленным еще лишь мгновение, после чего вновь вошел в роль скромного, смиренного служащего. — Мистер Бэркс, несомненно, будет весьма огорчен, узнав, что вы остались разочарованы, — пробормотал он, взмахом палочки уменьшая канделябр. Хепзиба предпочла не отвечать. Она встала. — Думаю, вам пора, мистер Реддл. У нас с племянницей заказан столик в ресторане «У Роузи» в центре города, и нам пора. Гермиона, почему бы тебе не подняться наверх и не собраться? Еще одна очевидная ложь — никаких столиков нигде у них заказано не было. Гермиона удивленно моргнула, прежде чем поставить чашку. — О… О, да, — согласилась она, поднимаясь. — Конечно. Я совсем забыла. Реддл тоже встал, убирая в карман палочку и уменьшенный канделябр. И хотя ему следовало бы сосредоточиться на Хепзибе, попытаться как-то загладить ее недовольство, его взгляд вновь оказался прикован к ее мнимой племяннице. — Гермиона, — произнес он, и у Гермионы перехватило дыхание. Его темные глаза блеснули торжеством. — Вас зовут Гермиона. Гермиона уставилась на него. — Я… Да, — выговорила она, не в силах придумать ничего другого. На мгновение воцарилась тишина. Гермионе казалось, будто комната наполнена электрическим зарядом, — нелепое ощущение для чего-то столь невинного, как обмен взглядами. Но тут суровый голос Хепзибы разрушил мгновение. — Хоуки, будь добра, проводи мистера Реддла до двери. Хоуки явилась, чтобы исполнить приказ. Реддл угодливо поклонился, но улыбка Хепзибы не могла быть более фальшивой. — Для меня было честью познакомиться с вами, мисс Смит, — сказал он. Та не ответила тем же. Гермиона уже собиралась взбежать вверх по лестнице, все еще чувствуя себя ошеломленной, когда вдруг обнаружила, что ее рука внезапно, необъяснимым образом, оказалась в руке Реддла. — И чудесная неожиданность — увидеть вас вновь… мисс Смит. Затем движением столь же плавным, сколь кратким и учтивым, Реддл приподнял ее руку в своей и коснулся губами ее пальцев, выглядя при этом как принц из детской сказки. После того, как Реддл отпустил ее руку, Гермионе еще долго казалось, что та вся горит. — Мистер Реддл, — резко произнесла Хепзиба. — Если вы не возражаете. И с последним поклоном Темный Лорд был выпровожен. — Ну? — рявкнула Хепзиба, едва он ушел, отчего Гермиона вздрогнула. — Не объяснишь ли мне, что все это значило? Она уперла руки в бока, выглядя поистине по-матерински. Гермиона покачала головой и пришла в себя, прижимая к груди ту самую руку, которую только что поцеловал Том Реддл. — Мистер Бэркс хотел продать вам свой товар, — ровным голосом ответила она. — Да, это я и сама видела. — Хепзиба поджала губы и обошла стол, ее раздраженное выражение лица смягчилось. — Он мил, этого у него не отнять, — сказала она, кладя руку Гермионе на плечо. — Но продавец из Лютного переулка? Помилуй, дорогая. Ты чистокровная, ты из Смитов — ты красавица и настоящее сокровище. Ты заслуживаешь гораздо, гораздо лучшего. — Разумеется, — пробормотала Гермиона, выходя из своего поистине ошеломленного состояния. — Вы совершенно правы. Хепзиба улыбнулась. — Вот и умница. А теперь, думаю, нам и правда пора отобедать. А потом, я подумала, мы могли бы пройтись по магазинам. Прием через несколько дней, и поверь мне на слово: нам захочется надеть исключительно самые новые, самые роскошные наряды и украшения. Прочие коллекционеры — сущие волки, когда дело касается моды, и я не намерена быть растерзанной заживо. А ты? Гермиона слабо рассмеялась. — Нет, — согласилась она с легкой усмешкой. Она опустила руку, вспомнив, ради чего, собственно, отправилась назад во времени, — ради того, что еще только предстояло сделать. — Нет, этого я вовсе не намерена допустить.