не скажу прощай

***

      Пятнадцатое июня. Раннее утро.       На небе сияло летнее солнце, заливая своими золотистыми лучами очередной день. Трава на обочинах еще блестела от ночной влаги, земля оставалась сырой и рыхлой после короткого дождя, который прошел под утро и успел смыть пыль с листьев и крыш домов. Но благодаря этой капризной, своенравной погоде на улице было особенно свежо — дышалось легко и свободно, как не дышалось в душной Москве последние несколько недель. Можно было спокойно выйти на воздух, не опасаясь, что солнце ближайшие пару часов начнет безжалостно палить бледную, отвыкшую от нормального света кожу и выжимать пот при каждом резком движении.       Хотя пятнадцатое июня выпало на понедельник, вокруг не наблюдалось привычной для начала недели суеты. Ни бабушек в автобусах, торопящихся на рынок за продуктами, ни взрослых, опаздывающих на работу с перекошенными от недосыпа лицами. Время будто остановилось, замерло в нерешительности, не желая возобновлять свой ход.       Илью это нисколько не смущало — напротив, даже радовало. Наконец-то он едет в автобусе один. Без кашляющего каждые пять минут старика рядом, от которого за километр разило дешевым табаком и старостью. Без бабушек с огромными разноцветными сумками-тележками, занимавшими всё пространство для ног и периодически наезжавшими на больные мозоли. Только тишина, размеренный стук колес и долгая дорога, которая уже успела умотать его за два с лишним часа езды.       В транспорте находилось всего пятеро человек, включая его, и каждый мог сидеть отдельно — на своих местах, никому не мешая и занимаясь своими делами. Пожилой мужчина в клетчатой рубашке дремал, уронив голову на грудь и тихо посапывая. Женщина с хозяйственной сумкой листала потрепанный детектив в мягкой обложке. Молодая пара перешептывались о чем-то своем, периодически хихикая. Петровский на них не оглядывался.       Он молча смотрел в окно, облокотившись лбом о прохладное стекло, о которое бился каждый раз, когда автобус попадал в очередную яму на разбитой сельской дороге. Открытая форточка сверху трепала его кудрявые черные волосы — вечно лезшие в глаза и заставлявшие поправлять себя каждые пару минут. При каждой такой кудряшке возникала мысль, что стоило бы перед отъездом взять электробритву и сбрить волосы под ноль, чтобы провести лето без лишней мороки. Тем более с наступлением жары кудрявые волосы становятся сухими и ломкими, превращаясь в безжизненную копну, а ухаживать за ними Петровский не горел желанием. Но бабушка любила его кудри — говорила, что они точь-в-точь как у нее в молодости. И ради этой любви можно было потерпеть.       От мыслей и сожалений о несделанном его отвлекла очередная яма — лоб вновь стремительно и резко соприкоснулся со стеклом, да с такой силой, что Илья на секунду увидел звездочки перед глазами. Петровский, получив небольшую травму, откинулся на спинку кресла и запрокинул голову, схватившись за ушибленное место и шипя сквозь зубы.       — Сука, — пробубнил он себе под нос, массируя горящую кожу. — Да сколько ж можно-то.       Он снова уставился в окно, наблюдая за сменяющимися пейзажами.       Поле уже начинало исчезать из виду, уступая место сначала редким перелескам, а затем и первым домам. На смену бескрайним просторам приходили знакомые очертания маленькой деревушки, где Илья проводил каждое лето с бабушкой и приезжими ребятами из городов и соседних деревень.       Первое, что бросилось в глаза, — маленькая церковь с покосившимся крестом на куполе и облупившейся краской на стенах. В неё бабушка когда-то пыталась водить маленького Илью на исповедь каждое воскресенье. Правда, эти попытки неизменно заканчивались истериками и пререканиями с батюшкой — молодым еще тогда священником с усталыми глазами, который каждый раз получал одну и ту же заученную фразу: «Веду себя плохо, маму и бабушку не слушаю, книжки на лето не читаю. Дядь, отпустите домой, там мультики по телеку идут». В конце концов бабушка смирилась и перестала предпринимать попытки приобщить внука к вере.       «Не судьба, значит», — говорила она, махнув рукой.       Рядом с церковью виднелась заброшенная сельская школа. Её закрыли давно, еще когда Илье было года три, — всё потому, что молодёжи в деревне стало слишком мало и учить уже попросту некого. Здание стояло с выбитыми окнами, заколоченными кое-как старыми досками, с облупившейся штукатуркой и покосившимся крыльцом. Такое оживленное и когда-то необходимое место превратилось в забытое, никому не нужное, пугающее жителей своим мрачным видом. Местные поговаривали, что там по ночам кто-то ходит и стонет, но Илья был уверен — это просто ветер гуляет в пустых коридорах или очередной наркоман от дури отходит.       Водитель свернул в другую сторону и поехал прямо. Вдалеке уже показался старый мост с деревянными перилами, под которым текла холодная широкая речка — такая прозрачная, что на мелководье можно было рассмотреть каждый камушек на дне. Туда Илья бегал купаться тайком от бабушки, когда ему было лет двенадцать-тринадцать. А когда та узнавала эту новость от соседей — а узнавала она всегда, потому что в деревне секретов не бывает, — он стоял в углу, иногда демонстративно бросая обиженный взгляд на пожилую женщину и показывая язык, из-за чего бабуле оставалось только вздыхать и разочарованно качать головой. Вера Николаевна не была строгой или злой, но понимала, что осталась единственным человеком, которому не всё равно на Илью, его воспитание и будущее. А значит, стоило напоминать и учить, что за некоторые поступки нужно отвечать. А Илья простого «нет» и «нельзя» порой не понимал. Вернее, не хотел понимать.       А вот и магазин, в котором закупается большая часть деревни. Обычный сельский супермаркет — одноэтажное здание с облупившейся вывеской и вечно заляпанным крыльцом, но он всегда пользовался спросом. Петровский еще с тринадцати лет умело подделывал бабушкин почерк и активно этим пользовался, покупая пиво и сигареты. Хотя через пару лет осознал, что продавцам, похоже, просто всё равно, кто какой товар покупает. Они продавали даже несовершеннолетнему, театрально изображая, что верят кривому детскому почерку на бумажке и отсутствию запятых в предложениях.       Рядом с магазином — памятник, установленный в память о Великой Отечественной войне. Высокий постамент из серого гранита, на котором стояла фигура солдата с автоматом в руках. Ничего удивительного: такие можно встретить практически везде. А рядом с ним особенно часто — цветы и соседку бабушки, что жила через два дома, которая раз в пару дней приходит навести порядок. Из бабушкиных рассказов Илья помнил, что дело здесь не только в памяти, но и в уважении к её отцу — его прадеду, который прошёл всю войну, вернулся с медалями и был почитаемым человеком в округе.       А вот и заброшенный клуб, закрывшийся почти сразу после школы. Когда-то здесь крутили кино, устраивали танцы и новогодние утренники. Теперь же вокруг всё заросло крапивой и лопухами, крыша, казалось, вот-вот обвалится под тяжестью времени, окна выбиты и даже не заколочены. Жители утверждали, что там живут лисы, но никто не осмеливался пойти и проверить. Бешенством заболеть — такое себе удовольствие.       Из-за подобных зданий складывалось впечатление, что деревня отживает свои последние годы. Многие уже перебрались в города, бросили дачи, продавали дома за бесценок — лишь бы хоть кто-то приобрёл их и освободил людей от ответственности за ненужную жилплощадь. Но были и те, кто держался — те, кто родился здесь, прожил всю жизнь и не представлял другого места.       Илья устало потянулся, разминая затекшие руки и ноги, и с силой потер глаза, пытаясь прогнать остатки сна. Дорога была мучительно долгой, а из-за манеры езды водителя — то резко тормозить, то резко ускоряться — нормально поспать не удавалось. Он вытащил наушники из ушей, аккуратно смотал провод и спрятал их в самый маленький карман рюкзака, чтобы не запутались, и, натянув рюкзак на одно плечо, подвинулся к краю сиденья, готовясь вот-вот выйти.       Правда, Илья не ожидал резкого торможения — и ударился лбом о пластиковую стенку спереди так сильно, что ему показалось, будто перед глазами пролетели искры. Теперь злость на водителя только возросла до небес.       — Блять! — вырвалось у него громче, чем планировалось. — Да ты вообще водить умеешь?!       Пассажиры подняли головы, проводив его недоуменными взглядами, но Петровский уже не обращал на них внимания. Он потирал ушибленное место, шипя от неприятной боли, и молился, чтобы на лбу не появился синяк — бабушка будет переживать, а потом начнутся расспросы, а врать ей не хотелось.       — Гандон, — уже тише фыркнул Петровский и, взяв сумку, поднялся с сиденья.       Водитель проигнорировал оскорбление — то ли не расслышал из-за шума мотора, то ли уже привык к ним и слышал их по отношению к себе чуть ли не каждый день. Хотя с такой ездой Петровский больше склонялся ко второму варианту.       Двери со скрипом открылись, приглашая желающих на выход. С улицы тут же подул приятный, свежий ветерок, пахнущий влажной землей, травой и чем-то неуловимо родным — тем запахом детства, который невозможно спутать ни с чем. Он так и манил поскорее выбраться из душного транспорта. Илья выдохнул, вышел и бросил на водителя недовольный взгляд, мысленно ругая его всей нецензурной бранью, которую только знал.       Автобус с лязгом захлопнул двери и уехал дальше по маршруту, оставив Илью одного на старой остановке — с бетонной лавкой, исписанной чьими-то именами и признаниями, и небольшой пристройкой из ржавого металла для защиты от дождя. Сверху висела табличка с названием деревни «Берёзовка» — выцветшая, с облупившейся краской, но все еще читаемая. Она первая бросалась в глаза уже много лет подряд.       Теперь можно было выдохнуть с облегчением и сбросить напряжение после городской суеты, бесконечных пробок, вечного шума, мыслей о предстоящих вступительных экзаменах и поступлении, которые сверлили голову последние полгода. Всё это, пока что, осталось позади. Ещё есть время насладиться постепенно угасающим детством и последним беззаботным летом.       Петровский огляделся, мысленно вспоминая дорогу до бабушкиного дома, в котором не был целый год. Позади остановки — бескрайнее пшеничное поле, которое сейчас колыхалось под порывами ветра, как желто-зеленое море. Справа — маленький ларек с канцелярией, где продавали всё: от тетрадей до леденцов. Слева, в паре метров, — жилые дома с палисадниками, где росли георгины и пионы.       Один из домов — с недавно покрашенным в ярко-зеленый забором, от которого сильно разило свежей краской. Илья поморщился — запах был резким, химическим, неприятно щипал нос. Мало что изменилось за год. Всё оставалось как прежде — и это одновременно радовало и настораживало Петровского. Радовало, потому что здесь время текло чуть медленнее, давая возможность передохнуть. Настораживало — потому что неизменность иногда пугала больше, чем перемены.       — Ой, Ильюша! Ты, что ли? — привлёк внимание знакомый голос.       Петровский тут же обернулся. У ларька, придерживая свой старенький велосипед с большой облезлой корзиной спереди, стояла почтальонша — женщина средних лет, с короткими стрижеными волосами, в которых уже пробивалась седина, и уставшим, выцветшим взглядом. Она покупала канцелярию для работы — пачку конвертов, несколько ручек и блокнот. Долгое время работает здесь, всех и всё знает, особенно хорошо помнит Илью. Когда он ходил маленький с бабушкой на почту, часто получал от неё конфеты — ириски или леденцы на палочке, — пока ждал в очереди. Петровский ведь был не подарком — любил поныть, и ради сладкого мог даже специально начать это делать, изображая трагедию века. Но кто откажет ребёнку, даже если тот придуривается? Вот именно, что никто. Особенно когда все знают и понимают: кроме бабушки этот ребёнок никому не нужен. Жалость тоже брала своё. В ней были свои плюсы, и маленький Илья это быстро усвоил.       — И вам здрасьте, теть Том, — ответил Илья, нехотя поздоровавшись.       Бабушка её не особо долюбливала — говорила, что язык у неё слишком длинный, а нос — куда не надо сует. Вот и Петровский принципиально долго с ней не заговаривал, чтобы потом бабуля не ворчала.       — Ну кудри — прям как у Веры Николаевны! — продолжала восхищаться женщина, пока Илья неловко переминался с ноги на ногу и мысленно прикидывал, как бы поскорее улизнуть. — Ишь вытянулся как! И надолго ли приехал к нам погостить?       — На всё лето. Как обычно, — Илья устало потёр переносицу и зевнул, не скрывая утомления.       — Правильно! Бабушке надо помогать. Тем более во каким вымахал! — Женщина получила сдачу из ларька — мелочь, которую тут же ссыпала в карман форменной куртки, — и подошла поближе, подкатив велосипед. — Сколько же тебе? Пятнадцать ведь, да?       — Семнадцать через месяц будет.       — Ух ты ж! Выпускник, значит? — в глазах её загорелся неподдельный интерес.       — Выпускник, — нехотя согласился Петровский, кивнув.       — И как экзамены сдал? Куда поступать будешь?       Не любил Илья такие вопросы. Морщился от них, злился, отвечал что-то в духе: «Да че вы вообще решили, что я доживу до такого?» — и будто судьба назло наказывала его, приближая Петровского к «будущему» всё быстрее и быстрее. Страшно было, непонятно, неизвестно. Пугало то, что всё вот-вот пойдёт по-другому и время не остановится, не даст передохнуть, не позволит перевести дух. Только Илье казалось, что он не успевает за этим бешеным ритмом — и глазом моргнуть не успеет, как он снова зайдёт в тот же полупустой автобус к тому же молчаливому водителю и поедет обратно в серую мрачную Москву с единственной мыслью, что лето прошло. А детство — вслед за ним.       Почтальонша сама не дождалась ответа — случайно взглянула на часы, тут же с тревогой закатала рукав формы обратно и, поправив тяжелую сумку на плече, заторопилась:       — Ой, заболталась я с тобой, Илюшенька! Надеюсь, доберёшься сам! Передай Вере Николаевне, пусть зайдёт ко мне и продлит подписку на газету! А то опять пропустит, потом жаловаться будет, что почта не приходит.       Она села на велосипед — с трудом, потому что сумка тянула вниз, — и поехала дальше, в сторону соседней деревни, торопясь сделать работу к назначенному часу. Илья с облегчением выдохнул: наконец-то от него отвязались с глупыми вопросами, на которые у него не было ответов.       Петровский покачал головой, поправил съехавший рюкзак на плече и пошёл вперёд — к дому с зеленым забором. Если ему не изменяла память, минут через пять он уже будет сидеть на кухне, пить чай из любимой кружки с треснувшей ручкой и обсуждать с бабушкой то, что случилось за последний год. А случилось многое.       Вот Петровский идет вперед, мысленно вспоминая каждую улочку и каждый дом, будто перебирая четки. Справа — тот самый с зеленым забором. В нем бывшая работница скорой помощи живет, уважаемый человек здесь. Говорят, она не одну душу с того света достала. Даже Илья порой попадал к ней — в те дни, когда болел ветрянкой и гриппом, бабушка таскала его на уколы, от которых он плакал и брыкался. Повзрослевшие дети часто в этот дом приезжают, ремонт помогают делать, крышу перекрыли недавно. Видимо, и этим летом можно будет частенько увидеть их здесь — с шумом, гамом и вечными спорами о том, как правильно красить забор.       Слева, через дорогу, заброшенный дом с покосившимся крыльцом и заросшим бурьяном двором. Ветеран войны, кажется, жил в нем. Хороший человек тоже, ничего плохого про него не сказать, только руки лишился на войне, потому в детстве Илья его и боялся. Не могло тогда у пятилетнего мальчика отложиться в голове, что такое вообще возможно — жить без руки, но при этом быть сильным духом. Ну тот дедушка и сам на контакт особо ни с кем не шел, с детьми особенно. Может, боялся, что испугаются. Может, просто не хотел лишний раз напоминать себе о том, что потерял. Сиделка за ним приглядывала до самой смерти, а дом остался никому не нужным — наследники в городе, приезжать не хотят. Вот и стоит, гниет, ждет своего часа, пугая прохожих темными окнами по ночам.       Впереди два дома, что стоят друг напротив друга, — семейные дачи. На территориях стоят надувные детские бассейны, качели и небольшая горка, вся в царапинах от детских ногтей. Сразу можно было понять, что приезжают сюда с маленькими детьми — на взрослых ничего из перечисленного рассчитано не было. Там жизнь кипела каждые выходные, но летом особенно сильно. Из-за тех домов по соседству ощущался сильный контраст. Кому-то эта деревня все еще дарит жизнь, наполняет смыслом, дарит радость. А кому-то наоборот — доставляет одни сплошные неудобства, напоминания о прошлом.        Илья переходит дорогу, чтобы не идти по обочине, и поднимает взгляд. Впереди стоит знакомая фигура с платочком на голове — синим в белый горошек, который он помнит с самого детства. В руках у неё два тяжелых пакета с продуктами, которые она пытается занести в дом, но видно, что силы уже не те. Петровский улыбнулся — впервые по-настоящему, с теплотой, разлившейся в груди, — и подбегает к пожилой женщине. Она издалека уже успела заметить его, но только из-за плохого зрения поняла, кто бежит, лишь когда Илья оказывается в двух шагах от неё.       — Давай пакеты, ба, не таскай тяжести, — сразу же предложил он, мягко забирая из рук пожилой женщины сумки. Они оказались тяжелее, чем он думал — бабушка точно надорвалась бы.       — Ильюшенька мой! — голос Веры Николаевны дрогнул от радости. — Добрался наконец-то, мой хороший, слава богу! А я уж думала, автобус сломался или ты проспал.       Она поставила свои сумки на землю — те, что полегче, — и взяла внука за щеки, поворачивая его лицо к свету.       — А исхудал-то как… Боже мой, кожа да кости! — в её голосе смешались тревога и умиление. — Совсем себя не кормишь, что ли?       — Ну ба, не начинай, — улыбнулся Илья, хотя на душе стало тепло от этой заботы.       — Что не начинать? — она строго сдвинула брови, но в глазах плясали смешинки. — Сейчас откармливать тебя буду, заходи скорее!       Она открыла калитку — та привычно скрипнула, — пропуская внука вперед.       — Устал ведь, наверное, с дороги?       Петровский кивнул и с уставшей, но счастливой улыбкой прошел вперед, на знакомый участок.       Справа его встретили яблони и вишни — старые, разросшиеся, с ветвями, уходящими в небо. Они уже начинали зацветать, и воздух вокруг был сладким, почти приторным. Слева — садовые качели, которые его мама привозила сюда еще совсем давно, когда дедушка был жив, а Илья даже ходить еще не умел. Качели покрасились, кое-где облупились, но всё еще стояли крепко, помня тепло многих рук. Рядом с забором, за деревьями, виднелся старый колодец с почерневшим от времени срубом, в который Петровский несколько раз падал в детстве, роняя игрушки на глубину. Бабушка тогда ругалась, но каждый раз доставала. Сзади дома — большой огород, где росли огурцы, помидоры, укроп и петрушка, и рядом теплица, в которой было настолько душно, что Илья до сих пор не понимал, как бабушка находит в себе силы там работать. Рядом с качелями — сарай, из которого доносилось кудахтанье кур и тихое беяние коз.       Илья заворачивает за дом и поднимается на крыльцо. Доски привычно скрипят под ногами. Он открывает скрипучие двери — с первого раза, как учила бабушка: нужно нажать плечом чуть сильнее, и тогда они поддадутся — и заходит внутрь.       Петровский ставит пакеты на пол в прихожей и разувается, расшнуровывая потрепанные конверсы, которые видали лучшие времена. Бабушка проходит на кухню, собираясь заваривать чай и доставать всякие вкусности — то самое варенье из крыжовника, которое она варит каждое лето, и печенье, что сама пекла к его приезду.       Илья оглядывается: на стенах висят фотографии в деревянных рамках — целая история его семьи, застывшая в мгновениях. На одной — его мать и бабушка, где обе еще совсем молодые, обнимаются и смеются. Тогда мама, кажется, техникум заканчивала — лет двадцать назад, не меньше. Чуть выше — фотография бабушки и дедушки, сделанная у ворот их дома. Оба улыбаются, радуются новоселью и тому, что всё самое хорошее еще впереди. Дедушка в своем любимом свитере, который бабушка потом еще долго не могла выбросить. Третье фото, чуть ниже, — маленький Илья в красном свитере на пару размеров больше, стоит напротив новогодней елки. Он тогда встал на деревянный стульчик, который бабушка подставила, чтобы достать до верхних веток, и вешает игрушку — синий стеклянный шарик со звездочкой посередине. Такие украшения у бабушки еще с советских времен остались, и она их очень любила — берегла, протирала, аккуратно упаковывала каждый год. Как и Илья, которого, видимо, тоже приучили к любви к таким вещам. Холодно тогда было в доме — отопление еще не включили, потому укутывала Вера Николаевна внука как можно сильнее, лишь бы тот не заболел, что у того получалось делать чаще всего.       Под фотографиями стоял комод с вещами. Верхняя полка была занята вещами Ильи — разными мелочами, которые он забывал здесь каждый год. Всегда, собираясь обратно в Москву, он обязательно что-то забывал, причем в больших количествах: то футболку, то зарядку, то книгу. Вот бабушка и складывала их аккуратно стопочками, зная, что внук приедет и будет еще пользоваться ими.        Петровский положил сумку с вещами на красный бархатный диван слева — тот самый, на котором он спал в детстве, когда боялся оставаться один в своей комнате, — и прошел на кухню. Вера Николаевна уже наливала овощной суп в тарелки — прозрачный, с кусочками моркови и картошки, пахнущий укропом, — и накладывала пюре с котлетой, пока чайник еще не закипел. Илья взял оставленные в прихожей пакеты с продуктами и начал разбирать их, расставляя все по местам.       — Успела вот в магазин с утра сходить, — рассказывала бабушка, взяв тарелки с едой и аккуратно неся их на стол. — Вчера пенсию только получила. Вовремя как раз, скажи?       — Вовремя, — согласился Илья и поставил колбасу и масло на полку в холодильнике.       — Хотела в город съездить, закупиться, но спина в последнее время подводит. Подумала, что не дойду, — Вера Николаевна подошла к ящику и, открыв его, достала столовые приборы — ложки, вилки, ножи, все с разными ручками, но все чистые и начищенные до блеска.       — Ба, ну почему ж ты меня не дождалась? — в голосе Ильи прозвучал легкий укор. — Я бы сам сходил, всё сделал. Тем более в городе был, мне не трудно.       — Да куда ж, Ильюша? Устал ведь после дороги-то, — бабуля присела на стул у стола, тяжело опираясь на ручку, чтобы немного передохнуть. — Мне ж тем более не тяжело. Стоит привыкнуть только к таким трудностям. Старость — она ведь никого не щадит.       Вдруг чайник загудел, посылая сигнал, что вода закипела и пора снимать его с плиты. Вера Николаевна уже готовилась подняться, дабы заварить чай, однако Илья успел первее, выключив газ и убрав котелок с конфорки.       — Мне не тяжело тебе помочь, — сказал он мягко. — Я ведь не только отдыхать сюда приехал.       Петровский достал из верхней полки коробочку с зеленым чаем — бабушкиным любимым, «с жасмином», — и насыпал заварку в кружки, а затем залил кипятком. Кружки были разными: у него — с Чеширским Котом, купленная на какой-то ярмарке, у бабушки — с ромашками, старая, с отбитым краем, но такая родная.       — Ой, и когда ты только успел вырасти… — со вздохом задумалась вслух бабушка, и Илья, улыбнувшись, поставил кружки с горячим чаем на стол, а затем сел рядом, собираясь трапезничать. — Как мама кстати?       — Как обычно, — взявшись за суп, ответил Петровский, и после его слов бабушка тут же тяжело вздохнула, а на лице ее появилась тень тревоги.       — И куда она снова? И с кем? Надолго ли?       — Не знаю, — он пожал плечами и слегка помрачнел, заедая мысли ложкой супа. — Вы не созванивались?       — Созванивались. Ничего мне не рассказывает,— Вера Николаевна испытующе взглянула на внука. — Ильюш, ну ты же…       — Ба, всё нормально, — перебил он, не желая возобновлять диалог на эту тему. — Не начинай.       — Хорошо, — согласилась она, кивнув, и в голосе ее послышалось смирение. — Хорошо, что ты не зацикливаешься на этом. Кушай, Ильюша, кушай.       И Петровский продолжил есть, только уже в полной тишине, сквозь ком в горле, что образовался после этого небольшого диалога. В горле застряла горечь, которую не мог смыть ни чай, ни бабушкина забота. Бабушка поднялась из-за стола и, чуть хромая, пошла в сторону выхода на улицу.       — Я курочек пойду покормлю, — сказала она перед тем, как уйти по делам. — Ты разбирай вещи пока.       — Хорошо, — ответил ей вслед Илья, оставшись совсем один на кухне.       Скатерть была цветастой — с изображением алых цветов и бутонов, в мелкий горошек. На подоконнике рядом стоял старый проигрыватель, которым дедушка частенько пользовался, когда был жив. Сколько бы этот аппарат ни ломался, но каким-то чудесным образом ему всегда удавалось привести его в чувства. Это Петровского всегда удивляло и восхищало — что в детстве, что сейчас, глядя на это устройство. Только после смерти дедушки его никто не трогал, каждый боялся, что сломает, а его спасителя ведь больше нет рядом. Вот бабушка и не включала, хранила пластинки в отдельном шкафчике и постоянно протирала проигрыватель от пыли и паутины, но трогать боялась.       На холодильнике были магнитики и наклейки. Наклейки с Человеком-пауком достались дверце от Ильи еще с детства — он лепил их везде, где мог, пока бабушка не сказала «хватит». А вот магниты — это сувениры, которые его мать привозила бабушке в качестве подарка после очередных путешествий с новым ухажером: Эйфелева башня, Биг-Бен, пирамиды, статуя Свободы. Илья оглядел дверцу снизу вверх и вернулся к трапезе. Доев еще и картошку, он принялся пить чай, смотря в окно и наблюдая за тем, как бабушка ходит туда-сюда по двору — сыплет зерно курам, проверяет, есть ли вода у коз, поправляет забор. Раньше ей было нетяжело ходить — где-то пару лет назад. Потом начались проблемы с ногами, которые впоследствии привели к хромоте. Сейчас еще и спина болит. Осознание того, что время не щадит даже самого близкого человека, не давало Илье никакого покоя.       Чай оказался допит до дна. Петровский, возвращаясь обратно в реальность, встал из-за стола, занес посуду в раковину, помыл ее — как учила бабушка, сначала тарелки, потом кружки, — и, взяв рюкзак со своими вещами, отправился в свою комнату.       Илья открыл дверь — она привычно скрипнула — и первым же делом кинул рюкзак в угол, на то самое место, где он лежал прошлым летом, а потом упал на родную кровать лицом в подушку. Подушка пахла сушеными травами и порошком. Он нехотя перевернулся на спину, раскинув руки в стороны. Окно в комнате было слегка приоткрыто, и поэтому здесь пахло свежестью, прохладой и легким ветром, который колыхал занавески. Солнечные лучи пробивались в помещение, освещая каждый уголок мягким золотистым светом.       Здесь ничего как будто и не поменялось с прошлого года. На столе вперемешку лежали детские книжки со сказками — потрепанные, с оторванными уголками — и комиксы про Человека-паука, которые Илья собирал несколько лет. На полках стояли детские фотографии в рамках — и одна из них, с первого класса, которая не нравилась Илье, но зато очень нравилась его бабушке. На подоконнике стоял разрисованный фломастерами ночник — когда-то он был белым, а теперь превратился в разноцветное пятно, — а рядом — плюшевая игрушка зайчика, без которой Петровский в детстве не мог спокойно уснуть. Рядом с кроватью стоял шкаф для личных вещей, которым Илья не так уж сильно пользовался. Его заменял стул, на который он скидывал всю одежду, кроме трусов и носков. Ну, не будь у него совсем совести и чувства стыда перед бабушкой, Илья мог бы еще и их складывать на этот стул, а так пихал нижнее белье в шкаф, в нижние ящики, где лежало все, что уже не носилось, но выбросить было жалко.       Вдруг он почувствовал, как что-то пушистое и мурлыкающее запрыгнуло на кровать, принявшись топтаться по чистому покрывалу. Илья приподнял голову любопытства ради. Это оказался Барсик — рыжий кот, с которым Петровский рос с самого детства. Толстый, ленивый, с вечно сонными глазами и облезлым хвостом. Любил рыжий кровать Ильи, поэтому каждую ночь спал с ним, мурлыкая и топчась по мягкому пледу, требуя внимания.       — Барсик, твою мать, — пробормотал Илья. — Ты еще живой, что ли? Сколько тебе уже? Тринадцать?       Кот, будто поняв слова Ильи, недовольно мявкнул и укусил того за ногу — не сильно, а так, для острастки. Петровский тут же зашипел, дернув ногой в сторону.       — Блять, да я же пошутил!       Барсик чуть не отлетел на пол и, взглянув на Илью с немым укором, фыркнул и гордо, с достоинством, слез с кровати, демонстративно виляя хвостом.       Петровский ухмыльнулся и взглянул на рюкзак, который следовало разобрать, а не оставлять всё на самый последний момент. Потом нехотя перевернулся на другой бок — лицом к стене, оклеенной старыми обоями в цветочек, — решая полежать еще пару минут и только потом взяться за дело.       Приятное облегчение расслабляло и вызывало на лице улыбку. Глупую, детскую, почти счастливую.       Теперь Илья дома. И завтра будет дома. И через неделю тоже. Здесь ему рады. Здесь его ждут. И ЕГЭ с горем пополам сдано — кое-как, не совсем идеально, но сдано. И беззаботное лето только начинается — то самое, которое будет длиться вечность. Или только казаться, что вечность.       За окном пели птицы, где-то лаяла собака, бабушка возилась в огороде, тихо напевая что-то из старого. Илья закрыл глаза и позволил себе просто быть — без мыслей об экзаменах, о будущем, о маме, которая вечно где-то не там. Просто быть здесь. Просто дышать. Просто жить.       Солнце поднималось всё выше, и его лучи уже касались лица, согревая кожу. Лето началось.