не скажу прощай

***

      Шестнадцатое июня. Вторая половина дня.       В «Березовке» солнце светило особенно ярко на фоне безоблачного неба — такого синего и глубокого, что казалось, будто смотришь в бесконечный океан, перевернутый вверх дном. Деревья колышет легкий ветерок, тихонько шурша зелеными листьями, которые только недавно распустились и еще не успели покрыться летней пылью. Где-то вдалеке слышно мычание коров — размеренное, успокаивающее, как колыбельная, — а каждый час, будто по общей команде, раздается кукареканье петухов, перекликающихся через дворы. Изредка по дороге проезжали машины — старые, дребезжащие «Жигули» или новенькие внедорожники приезжих, — но Илья все равно опасался их, потому шел по самой кромке дороги, там, где асфальт переходил в утоптанную обочину.       Он шел к сельскому магазину — тому самому, с облупившейся вывеской и вечно заляпанным крыльцом. Газеты он уже оплатил утром, отстояв небольшую очередь из таких же пенсионеров, как его бабушка, а на сдачу ему разрешили взять что-нибудь для себя. Вот Петровский и идет в супермаркет, шурша копейками в кармане шорт, с одной-единственной мыслью: как он сейчас купит себе холодное пиво из холодильника. В такую жаркую погоду, когда воздух дрожит над раскаленным асфальтом, а тени становятся короткими и почти незаметными, ничего другого и не хотелось.       Пот каплями стекал по лбу, собираясь в тонкие дорожки, кудри прилипали к вискам и лезли в глаза, вызывая раздражение. Черная футболка сзади была вся мокрая, прилипала к спине неприятной, липкой тканью, а шорты не спасали даже худые, бледные ноги от палящего солнца. По дороге Петровский часто нервно поправлял волосы, сдвигал их со лба и тут же сдавался — они снова падали обратно, — и жмурился от яркого света, вспоминая, как вчера с утра было свежо и прохладно. Однако целый день он потратил на валяние в кровати, лениво перелистывая ленту телефона, а вечер — на сбор яблок в саду, потому что бабушка сказала, что «так они сгниют, а варенье варить надо».       Сейчас Илья проходил мимо заброшенного клуба, стараясь не смотреть на его темные, пустые окна, которые в солнечном свете казались еще более зловещими. Он пытался не думать о том, что предстоит еще возвращаться назад по той же жаре, от которой сознание уже начинало давать сбои, и пересчитывал мелочь вперемешку со своими сбережениями, что остались после проезда. Монетки звенели в кармане, путались в пальцах, выскальзывали и падали обратно.       Особенно Петровского смущала темно-синяя однотонная кепка — старая, выцветшая на солнце, с погнутым козырьком, — которую бабушка всучила ему в руки перед выходом на улицу и приказала не снимать с макушки. Однако сейчас Илья носил ее в руках, скомканную в кулаке, с мыслью о том, что лучше получить солнечный удар, чем ходить в этой убогой кепке по деревне. Тут тебя и так все знают, а в таком головном уборе и вовсе засмеют.       — Пятьдесят три, пятьдесят пять… — шепотом считает Петровский, доставая деньги из карманов и рассматривая их на свету. — Шестьдесят пять…       — Аккуратнее! — кричит голос сзади, и Илья тут же отвлекается от подсчета.       Он не успевает даже повернуть голову, как в него врезается велосипед — старый, скрипучий, с облезлой краской и болтающейся цепью — вместе с хозяином. Петровский падает лицом в горячий асфальт, больно ударяясь коленями и ладонями, а все его сбережения разлетаются в разные стороны с противным звоном монет. Сверху на него падает мальчик — не тяжелый, но достаточно увесистый, чтобы выбить воздух из легких. Очки незнакомца тоже оказываются на дороге, и одно из стекол предательски трескается, пуская тонкую паутину.       Велосипед, к счастью, падает рядом, громыхая железом, ведь Илье казалось, что если бы еще и транспорт упал сверху, то его спина точно не выдержала.       — Блять, — выдыхает Петровский, с трудом приподнимая голову и рассматривая свои содранные локти. На коже выступила тонкая полоска крови, смешанная с песком и мелкой пылью. По щеке тоже течет — судя по небольшой боли, пару ссадин Илья заработал и там.       — Прости, пожалуйста! — восклицает незнакомец, продолжая лежать на Илье, будто прирос к нему. — Я не хотел! У меня тормоза что-то не сработали, и я…       — Слезь, — хрипит Петровский под тяжестью чужого тела. Воздуха не хватает, в груди давит, а голова кружится от удара.       — Что?       — Слезь с меня, придурок, говорю! — уже громче, почти кричит Илья, и мальчик наконец-то соображает, вскакивая с места.       Петровский с трудом поднимается на ноги, ощущая острую боль в области поясницы — видимо, приложился неудачно, — и тут же хватается за нее рукой, морщась. Он поднимает взгляд на мальчика, чтобы рассмотреть его, пока тот поднимает свои сломанные очки и с досадой разглядывает их, вертя в руках.       Незнакомец был выше Ильи почти что на голову — то ли переросток, то ли просто удачно вытянулся. В руках держал очки с ярко-красной оправой и с треснувшим левым стеклом, которое теперь давало странное преломление света. На юноше была белая футболка — уже замаранная, видимо, не от первых падений на землю, — с изображением перечеркнутого приведения на груди. Смешная картинка, почти детская. По телосложению он был намного крепче и сильнее Петровского — широкие плечи, накачанные руки, — но по первым впечатлениям казался младше и… слабее, что ли. Лицо было добрым, открытым, сейчас — тревожным после неприятной ситуации, но до боли знакомым.       Илья отвлекся от разглядываний, заметив на своей черной футболке остатки песка и дорожной пыли, и тут же начал ее обтряхивать, морщась и злясь все больше. Бабушка точно завалит вопросами: где был, с кем дрался, а если не дрался, то почему же так выглядит. Тем более футболку точно придется кидать в стирку — белые следы на черном будут бросаться в глаза, — так что плюсы от этой ситуации вообще не вырисовывались. Одни сплошные минусы.       — Ты на велике кататься что ли не умеешь? — фыркнул Илья и, нахмурившись, уставился на мальчика, который тем временем поднимал свой велосипед с земли, кряхтя и бормоча себе под нос.       — Я почти научился! — голос незнакомца звучал оправдательно, почти жалобно. — Мне только еще немного потренироваться нужно, и я…       — Да тебе «еще немного» по квартире туда и обратно с страховыми колесами проехаться нужно, — перебил Петровский, не скрывая сарказма. — За ручку с мамкой.       Он присел на корточки перед асфальтом, начиная собирать и взглядом разыскивать свои потерянные деньги. Монетки разлетелись далеко — некоторые закатились под бордюр, другие вообще в траву.       — Из-за тебя всю мелочь проебал, — пробубнил Илья, ползая коленями по горячему покрытию.       — Извини, — в очередной раз попросил мальчишка прощения, неловко поставив руки за спину, будто нашкодивший школьник перед директором.       — Да хватит извиняться, заебал уже, — ответил Петровский и в очередной раз взглянул на незнакомца. Его лицо все еще казалось до жути знакомым — эти глаза, эта улыбка, эта дурацкая красная оправа. — Где ж я тебя, придурка, видел… Ты кто вообще?       — Не помнишь, что ли? — мальчик расплылся в широкой, почти детской улыбке. — Я Толя! — он дружелюбно протянул старому знакомому руку, но Илья лишь мельком взглянул на нее, не собираясь отвечать.       — Ой, точно, ты же Толя! — с притворным восторгом ответил Петровский, скривив улыбку. — Как классно! — И как только заметил, что Белоручко улыбнулся в ответ, совершенно не поняв сарказма, тут же нахмурился. — А ты кто вообще, Толя?       — Мы же с тобой в детстве вместе с горки катались и в песочнице играли у меня во дворе, — напоминал он, стараясь быть максимально убедительным. Но, судя по недоумевающему взгляду Ильи, эти слова ему ничего не напомнили. — Еще на одном горшке вместе сиде…       — Бля, точняк, — перебил Илья, и в голове наконец-то щелкнуло.       Толя был младше его на год — сейчас это было заметно разве что по манере речи, по той детской непосредственности, с которой он говорил. Однако казалось, что раньше он не был таким высоким, как сейчас. Илья даже помнил, что Белоручко был дрыщем похлеще, чем он сам — тощий, вечно бледный, с синяками под глазами, — так еще и ниже Петровского, насчет чего Толя часто и получал подколы от Ильи. Он даже не помнил, из-за чего они перестали общаться: то ли бабушки поругались, то ли интересы разошлись, но Петровский одно помнил точно — бабушка Белоручко его просто терпеть не могла. Так что Илья больше склонялся к первому варианту. Тем более Толю не так уж и часто выпускали на улицу, а когда видели на горизонте Петровского — то уж тем более.       — Может, тебе помочь? — аккуратно предложил Толя, побаиваясь Илью, но все же стараясь выглядеть дружелюбным.       — Да, одолжи сто рублей на пиво, — Илья оглянулся и, поняв, что остальные пятьдесят рублей куда-то закатились под бордюр и достать их не получится, недовольно выдохнул. — Или просто отъебись.       Он кинул очередной недовольный взгляд на Толю и вновь направился в сторону магазина, перешагивая через лужи и кочки.       Толя, как назло, последовал следом, ведя велосипед за руль. Однако Илья старательно пытался делать вид, что не замечает его и не слушает, пока рассуждал про себя, точно ли ему хватит денег на пиво или придется вырубить Толю и, пока он в отключке, успеть продать первому встречному его зеленый велосипед с порванной цепью, которую Белоручко либо не замечал, либо активно игнорировал, пытаясь привлечь внимание Петровского.       — А ты же тоже сюда вчера приехал, да? — не унимался Толя. — Я тебя видел, когда ты яблоки собирал, на тебя еще целая куча с ветки обвалилась! Я аж испугался сначала, думал, ты ушибся.       — Отъеби-ись, — растянул слово Илья в ответ, но тот все не унимался.       — Я хотел к тебе выйти, но побоялся что-то, да и бабушка дома была, а она тебя ой как… недолюбливает. Немного. Совсем чуть-чуть, — Толя старательно подбирал синонимы к слову «ненавидит», но Петровский все равно слышал именно его. — Капельку.        Илья промолчал, думая, что игнорированием можно будет отвязать мальчишку от себя. Но Толя не отставал.       — Еще помнишь, мы в детстве сценки гостям ставили на твой день рождения? У бабушки до сих пор видео сохранилось, я недавно пересматривал. Ты там в костюме зайца…       — Слушай, — Илья резко развернулся лицом к Толе, уже не в силах терпеть этот поток воспоминаний. — Че ты хочешь? Тебе попиздеть разве не с кем? Какая разница — со мной, с стенкой или со своей бабкой?       Петровский нахмурился, но вдруг, вновь почувствовав боль в пояснице, тихонько зашипел и схватился за нее, снова вспомнив про то падение, после которого настроение все еще оставалось испорченным. Ниже нуля.       Толя отвел глаза, неловко начав перебирать свои пальцы на руках, и поджал губы. Вот как раз таки друзей у Толи здесь и не было — как у Ильи, кстати, тоже. И в отличие от Петровского, который в них здесь не так уж сильно и нуждался, Белоручко желал провести лето в компании новых знакомых, а не дома, наедине с гиперопекающей бабушкой, которая не одобряла ни друзей, ни знакомых Толи. Да и родители у него были такими же, как она — чересчур заботливые, чересчур обеспокоенные, чересчур контролирующие. Так что Белоручко чувствовал себя совсем уж зажатым и одиноким, как птица в клетке.       Только Илья этого не понимал. Да и не помнил. Даже если бы и помнил, то тоже бы не понял Толю — свободы у Петровского было слишком много, и он не понимал, как можно позволять кому-то ей распоряжаться. Как можно позволять кому-то указывать, с кем дружить, куда ходить и о чем думать.       — Извини, — вновь тихо сказал Белоручко, и Петровский, уже привыкший к этим извинениям, лишь вздохнул и закатил глаза.       — Не ходи за мной, — попросил он.       — Как? — Толя удивился. — Мне же тоже в магазин надо. Бабушка сказала купить хлеба и молока.       Илья выдохнул вновь и, ничего не ответив, молча возобновил движение до супермаркета, иногда поглядывая на Толю, который шел сбоку, не решаясь сесть на велосипед — видимо, боялся повторения аварии. Петровский не был прочь пообщаться — будь это сейчас при других обстоятельствах. А не после того, как на его лице появилось пару ссадин, локти содраны до крови, поясница болит так, что разогнуться трудно, деньги потеряны, настроение испорчено окончательно и бесповоротно, и еще какой-то чудик, из-за которого это всё произошло, следом ходит и вопросами достает. Кого это не выведет из себя?       Вот уже виднеется магазин — серое одноэтажное здание с облупившейся краской и старой вывеской, на которой не хватало нескольких букв. Илья заходит первым, не дожидаясь Толи, который пытается поставить велосипед возле стенки так, чтобы тот не повалился на землю.       Магазин был с достаточно дешевой продукцией — это плюс, — но с непонятным и вонючим мясом, запах которого ощущался самым первым, как только вступаешь на порог. Шутки про то, что мясо сделано из бывших работников, порой шутками не казались — уж слишком правдоподобно звучали. За лето можно было спокойно вегетарианцем стать, если у чьей-то бабушки не имелось свое личное хозяйство. Или есть и готовить через силу то, что было и покупалось здесь, но Вера Николаевна, на счастье Петровского, таким не баловалась — у нее и свои куры были, и козы, и огород.       Освещение иногда подводило — две лампы на входе странно мигали, будто в комнате на хоррор-квесте, создавая нервозную, почти потустороннюю атмосферу. Илья вздыхает и проходит вперед, мимо отдела с чипсами и газировкой, где на полках рядами стояли яркие пачки с вкусами «краб» и «бекон». Алкогольные напитки находились как раз рядом с ними — водка, коньяк, дешевые вина в тетрапаках, — а пиво — в холодильнике, за стеклянной дверцей, так и манившее купить и хотя бы приложить к потному лбу.       Илья открыл холодильник, достал самую дешевую баночку — гладкую, холодную, покрытую капельками конденсата — и пошел на кассу, уже предвкушая, как все эти мучения наконец-то оказываются оправданы. — Паспорт, молодой человек.       Петровский недоумевающе поднимает глаза. Вместо привычной улыбчивой продавщицы, что всегда — хоть с запиской, хоть без, хоть с нарисованными печатями — продавала Илье все, что тот пожелает, стояла светловолосая женщина с перманентными бровями, которые делали ее взгляд грозным и почти жутким. Полная, с татуировками на руках — какими-то драконами или цветами, — она сейчас забирала напиток и откладывала его за кассу, на специальную полку для «сомнительных» товаров.       — В смысле, мне ж всегда продавали, — ответил Илья, стараясь звучать максимально возмущенно. — Во теть Алену спросите, она подтвердит!       — Теть Алену, а по совместительству Алену Владимировну, уволили еще прошлой осенью, — недовольно ответила женщина, приблизившись к мальчику ближе настолько, что он почувствовал запах ее резких, дешевых духов. — Потому что малолеткам сигареты и алкоголь без паспорта продавала. Несколько раз предупреждали — не помогало. Так что, молодой человек, могу только передать вашей бабушке, какие покупки вы совершаете без ее ведома.       — Так я для деда беру! — воскликнул Илья, не унимаясь, хватаясь за последнюю соломинку. — Старый человек, ноги болят, давление скачет, ну и пивка захотелось ему. Жара же на улице, сами посмотрите!       — Ну вот пусть твой дед сам и приходит, если очень хочет, — продавщица нахмурилась еще сильнее, и ее перманентные брови сошлись на переносице. — А несовершеннолетним я не имею права продавать алкогольные напитки. Законы, знаете ли, для всех одинаковы.       Она оперлась локтями об стол, все еще с недовольством смотря на Илью.       — Так где ваша бабушка живет?       — А вас это ебать не должно, — ответил Петровский, понимая, что сейчас единственный выход — ретироваться.       Он развернулся, собираясь тут же улизнуть, но продавщица оказалась быстрее. Она схватила его за ухо — больно, цепко, почти по-матерински, — кажется, не собираясь отпускать подростка перед тем, как не воспитает его как следует.       В магазине никого не было — на том спасибо, что бабушке не придется переживать, сколько людей заметили ее внука за конфликтом с продавщицей. Особенно с той, которая решила, что ее долг — это заниматься воспитанием чужих мальчишек, а не выполнять свою прямую работу.       — Ах ты ж сорванец! — голос женщины звенел от возмущения. — Говори улицу и дом! Все про тебя выскажу! Дед так ремнем отлупит, что мало не покажется!       — На Советской! — выкрикнул Илья, извиваясь, но хватка была железной. — В седьмом!       Продавщица наконец отпустила его ухо, и Петровский, потирая покрасневшее место, отступил на шаг. Женщина тут же взяла ручку и начала делать какую-то пометку на листке рядом, что-то бормоча себе под нос про «современную молодежь» и «распущенных родителей».       Илья, кинув на нее презрительный взгляд — такой, на который только был способен, — тут же вылетел из магазина. Нервный, злой, так еще и без пива и с ухом, которое только что подверглось «издевательствам» чокнутой продавщицы.       Петровский присел на горячее крыльцо и достал из кармана деньги, смотря на них с поникшим настроением. День точно обречен на провал — раз ничего хорошего так и не произошло. Илья с раздражением выдохнул, а затем отвлекся на Толю, который до сих пор не мог поставить велосипед ровно — тот постоянно падал ему на ноги, заставляя парня прыгать на одной ноге и ругаться.       — Да блин! — в очередной раз воскликнул Белоручко и грустно вздохнул, сдаваясь.       Он развернулся к входу в магазин, желая оставить всё как есть, но, заметив на крыльце Илью с деньгами в ладони, перевел внимание на него.       — Тебе из-за меня не хватило?       — Хватило, но другого, — фыркнул Илья и ухмыльнулся, потирая красное ухо. — И за ухо потягали, и над дедом с седьмого дома на Советской не сжалились, и пиво забрали. Еще из-за тебя мне, кстати, теперь болит не только поясница, но еще и жопа начала!       — Над дедом? — Толя недоуменно нахмурился. — Он же вроде у тебя умер давно… Илья, подожди, а ты разве не на восьмой живешь?       — Блять, ну Колян, включай мозги, а, — заныл Петровский, разводя руками. — Она ж ничего из этого не знает. Ни про то, что дед умер, ни про то, что адрес другой.       — Так зачем ты тогда ей неправду сказал? — все еще не понимал Белоручко, и Илья окончательно застонал, закрывая лицо ладонями. — И я Толя. Если что, — аккуратно поправил он, но Петровский этого даже не услышал.       — В общем, без пива буду, — подвел итог Илья, складывая деньги обратно в карман.       — Не продали, что ли? — уточнил Толя, присаживаясь рядом на корточки.       — Коль, ну не тупи, блять! — взмолился Петровский, вытирая пот со лба и вновь перепутав имя. Только в этот раз Белоручко его уже не исправлял — понял, что бесполезно. — Раньше нормальная тетка сидела. Уволили такого святого человека! Выгнали ангела с небес! Вот что за черти вокруг? А если мне сиги потом понадобятся? Если водка? Что тогда делать?       — Может, попросим кого-нибудь купить? — предложил Толя, показывая взглядом на дедушку, который проходил мимо магазина с авоськой и палкой.       — Колян, это деревня, — Петровский усмехнулся наивности предложения. — Одна просьба — один звонок бабушке, пять рядов на огороде и заточение на территории участка минимум на неделю. — Он заметил удивленный взгляд Белоручко и фыркнул. — Ладно, мне похуй. Но на второй день получать под жопу не хочется. Еще варианты?       — Есть один. Но я не уверен, что…       — Я тебя слушаю, — Илья взял Толю за плечи и развернул к себе, впиваясь взглядом. — Внимательно.

***

      И вот Толя, который стоял уже около двадцати минут в магазине напротив витрины с молоком, все пытался привлечь внимание продавщицы своим длительным присутствием. Женщина читала газету — старую, мятую, с кроссвордами на последней странице, — даже не обращая внимания на школьника. В окно магазина Белоручко уже начал замечать раздраженного Илью, который ходил туда-сюда по улице, поглядывая внутрь и выжидая момента. Уже и сам Толя начал нервничать — в частности, из-за того, что Илья наконец-то в нем заинтересовался, а он сейчас подведет его вновь. Следовало начинать действовать самостоятельно.        — Извините, пожалуйста! — неловко окликнул Белоручко, отвлекая женщину от чтения. — Можете подойти?       Продавщица отложила газету и вопросительно посмотрела на мальчика.       — А у вас… — Толя замялся, подбирая слова. — У вас здесь бутылка молока прокисшая!       — Мальчик, радуйся, что только одна, — равнодушно ответила женщина, вновь уставившись в газету, которую, казалось, делала вид, что читает, а на самом деле просто не хотела отвечать на лишние вопросы. — У нас обычно три бутылки на всю полку не просроченные.       Толя занервничал сильнее и вновь посмотрел на окно, из которого Илья жестами показывал полное недоумение — мол, что за фигня происходит. Белоручко снова развернулся к полкам. Следовало придумать что-то еще, пока план не сорвался полностью.       — А сметану какую можете посоветовать? — спросил он, стараясь звучать максимально серьезно.       — Мальчик, не занимайся ерундой, — с раздражением ответила продавщица, уже не откладывая газету.       — Но мне срочно надо! — Толя почувствовал, как голос начинает дрожать — то ли от волнения, то ли от напряжения. — Моя бабушка только пятнадцатипроцентную любит, а тут… тут только десятипроцентная! И девятнадцатипроцентная! А если ей плохо станет?       — Кому становилось плохо от сметаны? — женщина скептически приподняла бровь. — Не говори ерунды.       — А моей бабушке становилось! И… и не раз! — выпалил Толя.       Женщина не отреагировала — ни взглядом, ни движением. И тогда Белоручко решил пойти ва-банк, выкладывая козыри.       — Я сирота! — выкрикнул он, чувствуя, как краснеют уши. — Бабушка в больницу попадет — и всё, я один останусь. А если хуже станет, то навсегда уже. А мне всего пятнадцать! Я не хочу этого! Я не хочу остаться один!       Илья, слыша это через стекло, вопросительно вскинул бровь — спектакль, конечно, тот еще, — но удивился, когда план неожиданно сработал. Продавщица закатила глаза — длинно, театрально, — но, кажется, сжалившись над «сиротой», все-таки встала со своего места. Она отложила газету и подошла к Толе, начиная что-то объяснять про жирность сметаны и про то, что «в следующий раз надо смотреть внимательнее».       Петровский, радуясь, тут же аккуратно приоткрыл дверь — так, чтобы не скрипнула, — и скользнул внутрь. Он подошел к отделу с пивными напитками — не бегом, но достаточно быстро, чтобы не вызвать подозрений. Илья осторожно открыл холодильник и взял две банки, сунув их в широкие карманы шорт. Затем он положил на полку деньги — смятые купюры, которые добавил Толя, и мелочь, примерно столько же, сколько стоило пиво, может, чуть больше, — и повернулся, чтобы уйти.       Но копейки предательски упали на плитку и зазвенели, привлекая лишнее внимание. Продавщица тут же повернулась на шум и, при виде Ильи, мгновенно поняла, в чем дело и что на самом деле происходит.       Петровский застыл на месте, осознав, что план оборвался и нужно приступать к другому — бежать.       — Ах вы паскуды! — закричала женщина, уже бросаясь к выходу.        Она не успела повернуться к Белоручко — его уже не было, а на полке лежали двести рублей, которые Толя успел оставить в качестве моральной компенсации. Ильи тоже уже не оказалось — оба успели выбежать и скрыться за углом, пока продавщица пыталась сообразить, что произошло. На месте Петровского валялись только те упавшие деньги, которые он не успел подобрать. Можно сказать, что женщина ушла в плюс — хоть и очень странным способом и при очень странных обстоятельствах.

***

      — Ты видел, как я рванул? — хвастался Илья, пытаясь на ходу открыть банку долгожданного напитка. — Даже не ебнулся ни разу!       — А я плечом успел за дверной проем зацепиться, — поделился не совсем приятными впечатлениями Толя, везя велосипед за руль. В корзинке лежала такая же баночка пива, что и у Ильи, — только пока не открытая, — и та самая синяя кепка, которую Петровскому было уже лень тащить в руках.       — Это тебе за поясницу, — Илья легонько пнул знакомого локтем в бок, делая первый глоток. Пиво оказалось тепловатым — не таким ледяным, как хотелось бы, но в жару и такое сойдет. — Еще за локти, за лицо и за…       — Понял, не жалуюсь, извини еще раз, — Белоручко усмехнулся, поправив оправу очков. — Я думал, она никогда с места не сдвинется. Стояла как статуя.       — А я никогда не думал, что ты такое предложишь, — продолжал делиться впечатлениями Петровский и приложил холодную банку к потному лбу, наслаждаясь хотя бы этим. — Не прям уж ты и пай-мальчик, как казалось.       — Ну, мы же заплатили в итоге, — Толя пожал плечами. — Не украли. Даже больше оставили, чем надо было. Если подумать, мы еще и в минусе остались.       — За это, кстати, обидно, — Илья покачал головой. — Даже что-нибудь спиздить в следующий раз теперь не будет стыдно.       На его слова Толя нахмурился, и Петровский недовольно закатил глаза:       — Ну я ж стебусь, Колян. Успокойся.       — Надеюсь.       — А ты правда этот… — Илья замялся, подбирая слова. — Сирота, что ли? Ну, как продавщице сказал.       Белоручко в ответ лишь засмеялся — звонко, искренне, совсем по-детски.       — Илья, ну включай мозги. — Он повторил фразу Петровского с интонацией, почти копирующей его. — Она же ничего про меня не знает. Ни про родителей, ни про бабушку. Я же спектакль устроил.       Илья усмехнулся, вновь делая глоток напитка.       — Быстро учишься, — протянул он. — Горжусь.       Он допил банку и смял ее в руке, оглядываясь по сторонам в поисках мусорки.       — Блять, тебя ж за продуктами послали, — вдруг вспомнил Илья. — Не сильно прилетит? Или пивом с бабушкой будете ужинать?       — Ну, вообще, не послали, — Толя неловко отвел взгляд, понимая, что его маленькую ложь слишком легко раскусили. — Извини. Просто хотелось с тобой… ну, пойти.       — Эх ты, Колян, — Илья махнул рукой, но беззлобно. — Зато не зря сходили. Будет тебе, что от бабки своей скрывать.       — Толя. Я Толя, — в сотый раз поправил Белоручко, уже без особой надежды.       — Ой, сорян, запомню, — Петровский поднял руки в жесте капитуляции и затем взглянул на полную банку пива в велосипедной корзинке. — Ты будешь свою пить?       — Ну… — Толя замялся. — Я в принципе не пью…       — Болеешь, что ли? — не понял Илья, и Белоручко неловко пожал плечами, не понимая, как отвечать на этот вопрос.       — Да просто… не пробовал никогда.       — Да попробуй, — Илья протянул ему свою полупустую банку, но Толя покачал головой.       — Лучше себе забери, — предложил Белоручко, но Петровский уже открывал новую банку и совал к его губам.       — Давай давай, Толян, не ломайся.       Толя сделал первый глоток, морщась от горечи и непривычного вкуса. Илья же победно улыбнулся, довольный собой. Учить людей вредным привычкам он умел и очень сильно любил. Хоть, конечно, Петровский потом за это получал по полной.        — Теперь у твоей бабульки есть основания ненавидеть меня еще больше, — хмыкнул он.       Толя усмехнулся и закатил глаза, но банку не отдал — сделал еще один глоток, поменьше, и вернул Петровскому. Напиток ему не так уж и сильно понравился — горько, шипучо, непонятно, — но Илья все же отстал и уже целиком забрал банку себе, чему Белоручко в принципе не сопротивлялся.       Оба жили по соседству — Толя через два дома от Ильи, — потому шли вместе всю дорогу, обсуждая детство: кто и какой ел песок в песочнице, кто кого отлупил красной лопаткой в пять лет, какого цвета были горшки, на которых они сидели рядом, будто король и принц. В общем, Толя зря боялся — с Ильей, все-таки, общий язык нашелся, хоть на это пришлось потратить деньги, время и утратить доверие продавщицы. Ну, и заработать в придачу страх ходить в сельский магазин — как же теперь без этого?       Вот Илья уже успел допить вторую банку по пути до дома — пиво шло легко, почти как вода, только голова начинала слегка кружиться от жары и алкоголя. Проходя мимо седьмого дома на Советской — того самого, который он назвал продавщице, — Петровский заметил черную машину, припаркованную прямо у калитки. Дорогую, блестящую, с тонированными стеклами. Кажется, к Наталье Васильевне кто-то заехал — а может, и на всё лето приехали дети.       Причем для Петровского это было совершенно некстати. С тем мальчиком, что жил в этом доме — Сашей, кажется, — он не общался, да и враждовал всё свое детство. По сравнению с домами Ильи и Толи этот сильно отличался от них. Семья жила не бедно — как и сама Наталья Васильевна, — но здесь «не бедно» означало совсем другой уровень. Повезло просто женщине воспитать таких детей, которые оказались в нужное время в нужном месте и могут обеспечивать не только себя, но и дом родительницы. Дом был с иголочки — стильный ремонт снаружи, мангал, беседка, бассейн на территории, не вытоптанная дорога, а проложенная плиткой, да еще и усаженная почти что на каждом шагу цветами, за которыми хозяйка так сильно ухаживала. Идиллия, да и только.       Хоть и люди относились ко всем хорошо, но что-то в Илье они доверия не вызывали — слишком много пафоса было, по его мнению, причем открытого. Жили богато и не стеснялись этого показывать. Так еще и дети у них были образованные, всегда во внимании и заботе — не то что некоторые. И когда только те все успевают? Будто заработок был не совсем чистым. Но кого же это волновало?       — Да не пил я ничего, пап! — донеслось со двора. — Мы же только недавно приехали!       — Саша, просто признайся, — голос мужчины был спокойным, почти усталым. — Мы же не будем ругаться.       — Я вам серьезно говорю!       — Ну, а кто, по-твоему, покупал? Марика, что ли?       — Да не знаю я! Ошиблись, наверное.       Илья и Толя переглянулись. В отличие от Петровского, которому уже было все равно — пусть разбираются сами, — Белоручко распереживался не на шутку. Илья, допив банку пива до дна и смяв ее в кулаке, молча ускорил шаг, бросив на Толю многозначительный взгляд — мол, не спали нас. Только вот Петровский случайно встретился взглядом с одним из тех соседей — кажется, с тем самым Сашей. Блондин, в белой рубашке в деревне, после которой хотелось задать вопрос «Картошку сюда приехал копать или вещи новые заговнять?», и в черных брюках. Будто на показ мод, серьезно. Так еще и, глядя на такого, думают, что это он пиво ходил покупать. Илья даже не был уверен, что этот сосед в принципе пиво пил — только разве что вино, просекко например, но точно не пиво.       — Зря ты его подставил, — прошептал Толя, тоже ускоряя шаг. — Может, подружились бы еще…       — Толь, да я с таким срать рядом не сяду, — отрезал Петровский, еще раз взглянув назад — прямо на того Сашу, что продолжал испепелять Илью взглядом.       Илья показал ему язык — по-детски, по-глупому, но от этого стало легче, — и ускорился еще сильнее.       — Давай быстрее, а? — бросил он Толе. — Еще банку спрятать надо, пока бабушка не заметила.