Приключения Ёрики

Гараж, который Ерики так предусмотрительно обустроила, стал их единственным убежищем. Стены, пахнущие бетоном и старым металлом, теперь казались уютнее сгоревшего пепелища, оставшегося от их прошлой жизни Мика закончила тяжелый разговор по телефону. Как помощник следователя, она имела свои связи, и новости были неутешительными: эксперты подтвердили поджог. Кто-то  сымитировал короткое замыкание. — Нам выплатят максимальную компенсацию, — выдохнула Мика, пытаясь сохранить самообладание. — Документы восстановят. Главное — мы живы. — Кто это мог быть!? — голос Ерики сорвался на рык. Она мерила шагами тесный гараж, и в каждом её движении сквозила яростная, неуправляемая грация. — Кто посмел это сделать, Мика?! — Тише... — сестра нахмурилась, зная, какой опасной может быть Ерики в гневе. — Мы не на улице, у нас есть крыша над головой. — А если бы одна из нас осталась там?! Если бы мы не ушли в гараж?! — Ерики ударила кулаком по верстаку. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица, захлебываясь злостью. С трудом подавив желание разгромить всё вокруг, она бросила: — Ладно. Мне пора в школу. В классе стояла удушливая тишина. Ерики опустилась за парту, чувствуя на себе чей-то липкий взгляд. Ханма. Он сидел на соседнем ряду, расслабленно откинувшись на спинку стула, и его губы кривились в издевательской ухмылке. — Сука... чего ты пялишься? — прошипела Эрика, не поворачивая головы. Ханма подался вперед, в его глазах вспыхнул опасный огонек. — Слышал, у вас квартирка сгорела. Моё сочувствие, крошка. Ужасная трагедия. Ерики промолчала, сжимая карандаш так сильно, что тот хрустнул. — Опять ты хмуришься, как ворчливая старуха, — протянул он, наслаждаясь её реакцией. — Тебе не идет, а то морщины появятся — Тебе бы, лишний раз рот не открывать, — отчеканила она, наконец повернувшись к нему. Гнев в её глазах смешивался с чем-то темным и глубоким. Ханма склонил голову набок, его лицо оказалось в опасной близости от её лица. От него пахло табаком и чем-то острым, химическим. — Интересненько... а что там за пожар? — Да что ты заладил с этим пож... — Ерики осеклась. Её взгляд упал на его правую руку, небрежно лежащую на парте. Она заметила странные следы на кончиках его длинных пальцев. Не раздумывая, она мертвой хваткой вцепилась в его запястье. — Воу, полегче, куколка, — Ханма ухмыльнулся, но в глазах мелькнуло удивление. — Не здесь же, люди смотрят. Ерики проигнорировала его шутку. Она сжала его ладонь, выворачивая её к свету. На подушечках пальцев виднелись плотные, серовато-белые пятна — сухие, мозоли Она поднесла его руку почти к самому лицу. Ханма напрягся; впервые кто-то так бесцеремонно и тщательно препарировал его секреты. От его кожи всё еще едва уловимо пахло озоном и жженой изоляцией. — Знаю, я привлекателен, — прошептал он ей прямо в губы, и в его голосе прозвучала угроза вперемешку с азартом, — но не думал, что ты решишь съесть меня прямо на уроке. Вместо ответа Ерики резко дернула его за воротник, заставляя подняться. Её глаза горели холодным, смертоносным пламенем. — Пошли вон отсюда, — бросила она, потащив его к выходу из класса. Ханма не сопротивлялся. Он шел за ней, чувствуя, как между ними натягивается невидимая струна — опасная, темная связь, где ненависть была лишь оборотной стороной одержимости.       Ерики выволокла его на задний двор школы, где старый кирпич стен скрывал их от лишних глаз. Она с силой впечатала Ханму в стену, так что эхо удара разнеслось по пустому переулку. — СУКА! Это был ты?! — её голос сорвался на хрип. — Даже не смей врать. Если это был ты... я тебе, тварь, такое устрою! Ханма не изменился в лице, лишь его глаза сузились, превращаясь в две опасные щели. Одним резким, мощным движением он оттолкнул её от себя, заставляя отпрянуть. — Не забывайся, Тёрка, — прорычал он, поправляя воротник. Его напускная веселость испарилась, обнажая нутро хищника. — То, что ты умеешь огрызаться, не значит, что ты можешь меня победить. Я сильнее, и ты это знаешь. — Нахрена?! Нахрена тебе сдался наш дом?! — Ерики дышала тяжело, её кулаки дрожали от избытка адреналина. Ханма медленно облизнул губу, и на его лице снова расцвела та самая безумная ухмылка, от которой по спине бежали мурашки. — Мне? Мне это не нужно. Хотя... признаю, смотреть на этот пожар было чертовски весело. Чистое эстетическое удовольствие. Ерики замерла. В её голове шестеренки со скрипом встали на места. Если Ханме это «не нужно», значит, за этим стоит тот, кто привык просчитывать каждый шаг. Тот, кто жаждет власти и мести. — КИСАКИ?! — выплюнула она это имя, как яд. Не дожидаясь ответа, она с размаху ударила его по лицу. Костяшки обожгло болью, но ярость была сильнее. — Я твоего очкастого ублюдка из-под земли достану! Кишки выпущу его! Это стало последней каплей. Ханма, чей гнев дремал под маской безразличия, сорвался. Они сцепились в жестокой, звериной схватке. Это не было похоже на красивый бой из кино — это была грязная бойня. Глухие удары, хруст хрящей, брызги крови, летящие на серый бетон. Ногти Ерики оставляли глубокие борозды на его шее, а его тяжелые кулаки находили цель снова и снова. Спустя несколько минут оба были в крови. Ерики досталось больше — её лицо превратилось в месиво из ссадин и синяков, губа была разбита, а по подбородку текла густая алая струя. Ханма, тяжело дыша, навалился на неё всем весом, вжимая её в сырую землю. — Ну разве это не весело, а?! — прохрипел он ей в самое ухо, чувствуя, как его собственная кровь капает ей на щеку. В этом моменте было что-то, темное, связывающее их крепче любых клятв. Ерики впилась ногтями в его предплечья, до боли прорезая кожу. — Слезь с меня... урод... — прохрипела она, пытаясь глотнуть воздуха под его тяжестью. — Да ты как бешеная собачонка, только и умеешь, что лаять, — Ханма ухмыльнулся, глядя в её полные ненависти глаза. — Это ты собака! — выплюнула она ему в лицо кровь вперемешку со слюной. — Цепной пес на поводу у Кисаки! Делаешь всё, что этот карлик прикажет! Лицо Ханмы исказилось. Его внезапно охватила острая, колючая ярость. Его бесило не то, что она его ударила, и даже не её слова о псе. Его бесило, что даже сейчас, прижатая им к земле, она видела перед собой только Кисаки. Она думала о планах Кисаки, о мести Кисаки, о ненависти к Кисаки. Для неё в этом мире существовал только его напарник. А он, Ханма, был лишь тенью, инструментом. — Задолбала... — он сжал её горло, не перекрывая воздух, но заставляя замолчать. — Как же ты задолбала со своим Кисаки! Посмотри на меня, дрянь! Здесь только я и ты. Он смотрел на её избитое, но все еще прекрасное в своем гневе лицо, и в груди разливался черный, удушливый пожар. Он хотел уничтожить её — и одновременно хотел, чтобы эта агония длилась вечно, лишь бы она смотрела только на него. Ярость  девушки достигла своего апогея. Она чувствовала, как под рёбрами клокочет обжигающий свинец, вытесняя остатки здравого смысла. Прижатая к земле, униженная потерей дома и физическим превосходством этого долговязого ублюдка, она пошла на самую грязную уловку. Её пальцы, измазанные в пыли и собственной крови, судорожно впились в холодную землю. Нащупав горсть песка, она резким, коротким движением швырнула их прямо в широко раскрытые, торжествующие глаза Ханмы. — Сукин сын! — взвыл он, инстинктивно зажмурившись и ослабив хватку. мгновения ей хватило. Ерики извернулась и мощным толчком сбросила его с себя. Не давая ему прийти в себя, она подсекла его опорную ногу. Ханма с глухим стуком повалился на спину, выбивая из легких воздух. Теперь роли поменялись. Она пригвоздила его к бетону, оседлав сверху. Её руки мертвой хваткой вцепились в воротник его форменной куртки, закручивая ткань так туго, что костяшки побелели, а Ханма начал хрипеть. Она трясла его, как тряпичную куклу, вкладывая в каждое движение всю свою боль. — Слушай меня внимательно, ты сукин сын! — прорычала она ему в самое лицо, забрызгивая его кожу алой кровью из разбитой губы. — Мне плевать, насколько ты силен. Я выжгу всё, что вам дорого. Сначала я прикончу Кисаки. Ханма тяжело и прерывисто дышал. Его глаза, всё еще красные и слезящиеся от песка, лихорадочно блестели. Несмотря на удушье и боль, на его губах заиграла пугающая, почти экстатическая ухмылка. Его мазохистская натура ликовала: ярость этой девчонки пьянила его сильнее любого наркотика. Ему нравилось это сопротивление, нравилось чувствовать её дрожь и то, как её маленькие, но крепкие руки пытаются лишить его жизни. — Опять... Кисаки?.. — прохрипел он, едва выталкивая слова через сжатое горло. Его голос звучал надтреснуто и странно нежно. — Неужели он... занимает все твои мысли? -чего!? На этот раз схватка перешла в ту стадию, где инстинкты окончательно взяли верх над техникой. Это был хаос из ударов, хрипов и скрежета зубов. Ерики дралась как раненый зверь, не давая Ханме ни секунды покоя, отвечая на каждый его выпад с удвоенной яростью. Она вырывалась из его захватов, впивалась зубами в его плечо, наносила короткие, болезненные удары локтями, заставляя даже такого гиганта, как он, отступать. Когда они наконец разошлись в разные стороны, тяжело дыша и едва держась на ногах, двор заполнил звук их прерывистого дыхания. Ерики покачнулась. Её зрение плыло, края реальности окрашивались в багровые тона, а легкие горели так, будто она наглоталась того самого дыма из горящей квартиры. Ещё минута такой рубки — и она бы просто отключилась, рухнув на бетон. Ханма стоял напротив, вытирая тыльной стороной ладони кровь, сочащуюся из рассеченной брови. Его одежда была в лохмотьях, на шее багровели следы от её пальцев, но на лице застыло выражение дикого, почти религиозного восторга. — Черт... Это так заводит— прохрипел он, сплевывая вязкую розовую слюну. — Твоя выносливость... это просто нечто. Другая бы уже давно валялась в отключке или умоляла о пощаде. Ерики не ответила. Она стояла, широко расставив ноги для устойчивости, и её тело била мелкая, неуправляемая дрожь. Она была на пределе, на самой грани обморока. Даже в полубессознательном состоянии она отказывалась проявлять слабость перед ним. Её воля была крепче, чем кости, которые он пытался сломать. Ханма сделал шаг вперед, медленный и осторожный, словно боялся спугнуть редкое и опасное животное. — Знаешь, Тёрка... — его голос стал тише, приобретая ту самую пугающую глубину. — Кисаки хочет тебя уничтожить. Он видит в тебе помеху, мусор под ногами. А я... Он замолчал на мгновение, глядя на то, как она, превозмогая слабость, снова сжала кулаки, готовая к новому раунду. — А я начинаю думать, что ты — единственное во всём этом паршивом Токио, что заставляет моё сердце биться быстрее. Ты не просто даешь отпор. Ты заставляешь меня чувствовать себя живым. В этом признании, сделанном посреди крови и грязи, было больше тьмы, чем в любом поджоге. Это была не просто  любовь и даже симпатия — это была одержимость охотника своей добычей, которая внезапно оказалась способна перегрызть ему горло. — Ее тело, выжатое до последней капли адреналина, предательски обмякло. Сначала подкосились колени, и она с глухим стуком ударилась о бетон, а затем, не удержав равновесие, завалилась на бок. Холодная земля коснулась её пылающей щеки, принося болезненное, но желанное облегчение. Сознание медленно угасало, оставляя лишь далёкий гул в ушах. Ханма не спеша выпрямился, чувствуя, как ноют его собственные раны, а затем плавно опустился на корточки рядом с её неподвижным телом. Он молча разглядывал её. Взъерошенные волосы, перепачканные в пыли и крови, тяжёлое, прерывистое дыхание и кулаки, которые даже в беспамятстве оставались слегка сжатыми. Она выглядела как побитая собака — разбитая, но не сломленная. — Ну и что мне с тобой делать, Тёрка? — тихо проговорил он, и в его голосе не было привычного издевательства. Только странная, вязкая задумчивость. Оставить её здесь, на грязном заднем дворе, было бы самым простым решением. Пусть валяется, пока её не найдёт какой-нибудь заспанный дежурный учитель или пока она сама не очнется от холода. Кисаки бы одобрил — для него она была лишь препятствием, которое нужно стереть в порошок. Но Ханма медлил. Он протянул руку и кончиками пальцев — почти невесомо коснулся её спутанных волос, убирая прядь с лица. Этот жест был пугающе нежным на фоне той бойни, которую они только что устроили. В медпункт? Тогда пойдут вопросы. Учителя, полиция, разбирательства... А Ханма ненавидел лишнюю суету. Но смотреть на то, как эта искра жизни затухает в грязи, ему внезапно стало невыносимо скучно. Без неё этот день снова превратился бы в серую жвачку из планов Кисаки. — Знаешь... Кисаки бы меня не понял, — ухмыльнулся он самому себе. Он резко подался вперед, подхватил её обмякшее тело под спину и колени и легко поднялся на ноги. Ерики была на удивление легкой. Её голова бессильно упала ему на плечо, и Ханма на мгновение замер, чувствуя её горячее дыхание на своей шее. Он не пошел в медпункт. Он направился в стор ону выхода с территории школы, туда, где в тенях был припаркован его мотоцикл.