Graphite & Concrete

Ночь в Хоукинсе всегда была слишком тихой, но сегодня эта тишина душила. Уилл шел по пустой дороге, и каждый его шаг отдавался гулким эхом в груди. Он чувствовал себя дураком. Самым обыкновенным, клишированным дураком из дешевых романов, который поверил, что кто-то вроде Майка Уилера действительно может разглядеть в «призраке» человека. Дома он не стал включать свет. Проскользнул в свою комнату, бросил рюкзак на кровать и замер перед зеркалом. В слабом свете луны, пробивавшемся сквозь жалюзи, он видел на своей щеке серое пятно — угольный след от пальцев Майка. — «Технический интерес», — прошептал Уилл, и его голос сорвался. Он резко провел по щеке ладонью, стирая след. Ему хотелось стереть и воспоминание о том, как Майк грел его руки, как он смеялся, как доверчиво положил голову ему на плечо. Уилл достал из рюкзака скетчбук. Тот самый портрет, созданный в лучах заходящего солнца, теперь казался издевкой. На бумаге Майк выглядел глубоким, честным, его Майком. А на заправке он был просто очередным скейтером, который боится показаться странным перед кучкой идиотов. Уилл схватил карандаш. Рука дрогнула. Ему хотелось перечеркнуть рисунок жирными, грубыми крестами, превратить это лицо в черное пятно. Но он не смог. Вместо этого он просто захлопнул блокнот и засунул его в самый дальний угол под кровать, решив, что завтра он не пойдет на площадку. Никогда больше. Весь следующий день Уилл провел в режиме «автопилота». Он не пошел в школу — в его маленьком мире, где он был сам себе хозяином, сегодня не было места для душных классов. Он сидел в своей комнате, завесив окна плотными шторами, и пытался рисовать что-то другое. Черепа, увядшие цветы, абстрактные тени... Но рука сама собой выводила резкую линию челюсти и непослушные кудри. Он злился на себя. Злился на Майка. Злился на то, что позволил кому-то подойти так близко, чтобы теперь ощущать эту пустоту внутри как физическую боль. К четырем часам небо над Хоукинсом затянуло серыми тучами. Уилл сказал себе, что не пойдет. Что Майк, скорее всего, сидит там со своими дружками и смеется над тем, как легко обманул «странного парня». Но ноги сами вынесли его из дома. Руки привычно схватили рюкзак с блокнотом — старая привычка, которую не так-то просто убить. Скейт-парк в это время обычно кипел жизнью, но из-за надвигающейся грозы здесь было подозрительно тихо. Уилл медленно поднялся по бетонным ступеням к трибунам. Майк действительно был там. Один. Он сидел на самой верхней скамье — на том самом месте, где обычно прятался Уилл. Его скейт лежал в стороне, перевернутый колесами вверх, словно Майк демонстративно отказался от него сегодня. Услышав шаги, Майк резко обернулся. В его глазах промелькнуло такое острое облегчение, что Уилл на секунду сбился с шага. — Ты пришел, — Майк встал, неловко засунув руки в карманы джинсов. — Пришел посмотреть, не забыл ли ты здесь свою гордость вчера на заправке, — холодно бросил Уилл, останавливаясь в паре метров от него. Майк опустил голову. Под серым небом его лицо казалось еще более бледным. — Справедливо. Я заслужил. — «Технический интерес», Майк? Серьезно? — Уилл сделал шаг вперед, и его голос задрожал от сдерживаемой обиды. — Ты грел мои руки на карьере. Ты смотрел на меня так, будто я... я не знаю, что-то важное. А потом ты просто вытер меня со своей щеки, как грязное пятно, потому что Трой на тебя посмотрел? — Я трус, Уилл! — вдруг выкрикнул Майк, и этот крик отразился от пустых рамп. — Ладно? Ты это хотел услышать? Я всю жизнь пытаюсь быть «своим». Пытаюсь вписаться в эту гребаную стаю, чтобы меня не задирали так, как задирают тебя. И когда они появились там... я просто сработал по привычке. Машинально. Майк подошел ближе. Его глаза лихорадочно блестели. — Но когда ты открыл рот... когда ты размазал Троя этой своей фразой про «плоского человека»... я почувствовал себя самым ничтожным существом на планете. Не потому, что ты был крутым, а потому, что ты был настоящим. А я — нет. Уилл молчал, глядя, как первая тяжелая капля дождя разбивается о бетон между ними. — Я уехал с ними, потому что не знал, как смотреть тебе в глаза после того, что наговорил, — продолжал Майк, его голос сорвался на шепот. — Я всю ночь не спал. Я смотрел на свои руки и видел там твой уголь. Я не хочу быть «плоским», Уилл. Только не для тебя. Он протянул руку, но в последний момент замер, не решаясь коснуться Уилла, боясь, что тот оттолкнет его. — Нарисуй меня еще раз. Прямо сейчас. Нарисуй меня трусом. Нарисуй меня идиотом. Только не вычеркивай меня из своего блокнота. Уилл смотрел на него долго, сквозь начинающийся дождь. Гнев внутри медленно сменялся какой-то усталой нежностью. Он видел, что Майку действительно больно. Что его «маска» треснула окончательно, и под ней оказался всё тот же нескладный, запутавшийся парень, который хотел, чтобы его увидели. Уилл медленно снял рюкзак, достал скетчбук и открыл его на чистой странице. Дождь начинал усиливаться, капли оставляли темные крапины на бумаге. — Встань ровно, Уилер, — тихо сказал Уилл. Майк замер, боясь пошевелиться. Уилл взял угольный карандаш и быстро, резкими штрихами, начал набрасывать контур. Он не рисовал его красивым. Он рисовал его виноватым, с растрепанными от ветра волосами и этим отчаянным взглядом. — Знаешь, в чем твоя проблема? — спросил Уилл, не отрываясь от бумаги. — В чем? — Ты думаешь, что если ты будешь как все, тебя полюбят. Но на самом деле тебя любят именно за те углы, которые ты пытаешься сгладить. Уилл закончил набросок — мокрый, грязный, живой. Он подошел к Майку и вложил блокнот ему в руки. — Это ты сегодня. И мне этот парень нравится гораздо больше, чем тот, что уехал вчера на скейте. Майк посмотрел на рисунок, где капли дождя смешивались с углем, создавая эффект слез. Он поднял глаза на Уилла и, больше не колеблясь, притянул его к себе, пряча лицо в изгибе его шеи. — Прости меня, — прошептал он в черную ткань худи. — Пожалуйста, просто прости. Уилл замер на секунду, а затем медленно поднял руки и обнял Майка в ответ. Дождь лил не переставая, превращая свежий угольный набросок в серое размытое пятно. Объятие, которое должно было стать спасением, на деле ощущалось как прощание. Уилл первым отстранился, чувствуя, как холодная вода пробирается под куртку. Он забрал блокнот из рук Майка — мокрый, тяжелый, с испорченными страницами — и спрятал его в рюкзак. — Простить — не значит забыть, Майк, — тихо сказал Уилл, глядя на то, как по лицу Уилера стекают капли, смешанные с грязью. — Ты не плоский. Но ты выбрал быть частью их мира. А я... я не могу быть твоим секретом, который ты достаешь из кармана, только когда никого нет рядом. Уилл развернулся и ушел, не оборачиваясь на звук своего имени. Гроза окончательно скрыла его фигуру в сумерках. Спустя неделю жизнь в Хоукинсе вернулась в привычную колею, словно того вечера на карьере никогда не было. Уилл снова сидел на задворках старого кладбища, где густые кроны деревьев создавали вечный полумрак. Вокруг пахло сырой землей и дешевыми сигаретами. Его «стая» — компания готов в тяжелых ботинках и кожаных плащах — лениво обсуждала новый альбом какой-то подпольной группы. — Байерс, ты какой-то дерганый в последнее время, — прохрипел парень с выбритыми висками, протягивая Уиллу зажигалку. — Опять пытался найти смысл жизни в спортивном гетто? Уилл усмехнулся, поправляя цепи на рукаве. Его глаза были густо подведены черным, скрывая усталость и отсутствие сна. — Забей. Там нечего ловить. Только шум и пустые головы. — Ну еще бы, — отозвалась девушка с бледным, почти меловым лицом. Она положила руку Уиллу на плечо, и он не отстранился. — Возвращайся в реальность, Уилл. Мы — призраки. А призраки не играют в игры с живыми. Уилл открыл новый блокнот. На первой странице больше не было набросков скейтов. Только острые шипы, колючая проволока и бесконечные черные воронки. Он был на своем месте. Здесь его не заставляли «светиться». Майк Уилер снова стал «королем асфальта». По крайней мере, так казалось со стороны. Он носился по площадке с еще большим остервенением, чем раньше. Трой и остальные были в восторге — Майк стал дерзким, громким и совершенно неуправляемым. Теперь он был первым, кто задирал тех, кто не вписывался в их круг. Он смеялся громче всех, пил газировку, развалившись на капоте машины, и демонстративно не смотрел в сторону пустых трибун. Но иногда, когда солнце начинало садиться, Майк замирал на середине трюка. Он смотрел на то место, где раньше сидел парень в черном, и его пальцы непроизвольно сжимались, словно всё еще искали тепло чужой ладони. В субботу Майк, возвращаясь с друзьями из кино, случайно увидел их. Группа «неформалов» стояла у ворот городского парка. Среди них выделялся Уилл. Он выглядел идеально в своей мрачной эстетике — отстраненный, холодный, пугающе красивый в этом полумраке. — О, гляньте-ка! — Трой притормозил скейт, указывая пальцем на компанию Уилла. — Мертвецы вылезли на прогулку. Слышь, Байерс! Ты че, блокнот потерял? Теперь только на надгробиях рисуешь? Компания Майка загоготала. Уилл медленно поднял голову. Он посмотрел прямо на Майка — сквозь него, как будто Уилер был просто куском дорожного ограждения. Ни капли узнавания, ни тени обиды. Только ледяное безразличие. — Пойдемте, — негромко сказал Уилл своим друзьям, отворачиваясь. — Здесь стало слишком шумно. Майк хотел что-то крикнуть. Хотел бросить скейт и подбежать, схватить его за руку, напомнить про уголь на щеке. Но Трой уже хлопал его по плечу: — Забей, Уилер. Погнали на хату к Чендлеру, там девчонки будут. Этот чудик того не стоит. Майк выдавил из себя усмешку. — Да, — бросил он, вставая на доску. — Погнали. Мне вообще плевать. Они укатили в сторону ярких огней центра города, оставляя за собой только свист колес. А Уилл продолжал идти вглубь парка, туда, где тени были длиннее. Они оба вернулись в свои клетки. Один — в клетку из черного бархата и кладбищенской тишины, другой — в клетку из чужих одобрительных выкриков и яркого неонового света. Два мира, которые на мгновение соприкоснулись, теперь окончательно разошлись, сделав вид, что никакой «честности» на карьере никогда не существовало.