Graphite & Concrete

Прошли недели. Хоукинс затянуло липким осенним туманом, который съедал звуки и цвета. Для Уилла этот туман стал естественным продолжением его собственного состояния. Блокнот с испорченными рисунками Майка Уилл не выбросил. Это было бы слишком театрально, слишком «по-живому». Вместо этого он оставил его в рюкзаке, как напоминание о совершенной ошибке. Однажды вечером, когда компания готов собралась в подвале заброшенного кинотеатра, Уилл сидел в стороне. Музыка — депрессивный пост-панк — дрожала в бетонных стенах. — Байерс, — к нему подсела та самая девушка с меловым лицом. — Ты всё время рисуешь одно и то же. Эти рваные линии... Ты будто пытаешься что-то зачеркнуть, но боишься испортить бумагу. Уилл посмотрел на свой рисунок: это был абстрактный набросок асфальта, изрезанного глубокими трещинами. — Иногда бумага — единственное, что остается целым, — ответил он, закрывая блокнот. — Тот парень со скейтом... — она затянулась тонкой сигаретой, — он вчера снова кружил у кладбищенских ворот. Один. Без своих прихвостней. Выглядел так, будто потерял что-то в траве. Или в себе. Уилл почувствовал, как в груди кольнуло, но лицо осталось неподвижным. — Люди часто теряют вещи, когда слишком быстро бегут за толпой. Это не моя проблема. Он встал и вышел на улицу. Холодный воздух обжег легкие. Уилл знал, что Майк ищет его. Знал, что Уилер пытается найти путь обратно в ту «честность», которую они открыли на карьере. Но для Уилла это было уже невозможно. Доверять Майку означало снова подставить лицо под удар, а он слишком долго учился держать удар, прячась за подводкой и цепями. Майк действительно был на грани. Трюки стали опасными, движения — нервными. Он больше не материл скейт, когда падал. Он просто лежал на бетоне, глядя в серое небо, и молчал. Трой и остальные начали от него уставать: «Уилер спекся», «Уилер стал скучным». В ту субботу Майк решил, что с него хватит. Он поехал к дому Уилла. Он не знал адреса точно, но знал район. Он бродил по улицам, пока не увидел знакомый силуэт. Уилл шел из магазина, неся в руках пакет с черной краской и новыми карандашами. Он был один. Никакой «стаи», никакой защиты. Майк спрыгнул со скейта и преградил ему дорогу. — Уилл, подожди. Просто выслушай. Уилл остановился. Между ними было всего два метра, но казалось — пропасть. — Мы всё сказали неделю назад, Майк. Или ты забыл? — Я не забыл! — Майк сделал шаг вперед. — Я пытался быть как они, честно пытался. Но это как пытаться дышать под водой. Я прихожу на площадку, и мне тошно от их шуток, от их лиц... от самого себя. Ты был прав. Я плоский, когда я с ними. Но когда я был с тобой на карьере... — На карьере был не ты, — отрезал Уилл. Его голос был холодным, как ноябрьский дождь. — Там был образ, который я себе нарисовал. Художники часто совершают такую ошибку — они влюбляются в то, что создают на бумаге, а не в реальность. Реальность же стоит на заправке и смеется вместе с Троем. Майк замер. Его губы дрогнули. — Ты действительно так думаешь? Что всё это было... просто рисунком? Уилл медленно поставил пакет на землю, залез в рюкзак и достал тот самый испорченный скетчбук. Он открыл его на странице с портретом Майка. Из-за дождя уголь размазался, лицо Майка выглядело как искаженная, плачущая маска. — Видишь? — Уилл показал ему страницу. — Это — мы. Грязное пятно. Я больше не рисую людей, Майк. Люди слишком быстро меняют форму. Он вырвал страницу. Медленно, с сухим хрустом. Майк смотрел, как листок с его лицом падает в лужу у его ног. — Иди домой, Уилер, — тихо сказал Уилл, подбирая пакет. — Твоя компания ждет тебя. А меня ждет моя темнота. В ней хотя бы никто не притворяется. Уилл прошел мимо, задев Майка плечом. Тот не пошевелился. Он стоял и смотрел на мокрый кусок бумаги в луже, где угольные глаза Майка постепенно растворялись в грязной воде. В ту ночь Майк впервые за долгое время не взял в руки скейт. А Уилл, вернувшись домой, сел у окна и начал рисовать пустую комнату, в которой не было никого — даже его самого. Они окончательно стали друг для друга призраками. Майк — ярким воспоминанием о свете, который обжигает. Уилл — темной тенью, в которой Майк так и не решился раствориться. Прошло еще две недели. Холодный ноябрьский воздух заставлял Хоукинс ежиться, а городскую молодежь — искать убежища в тесных помещениях. Единственным местом, где границы между «крутыми» и «изгоями» стирались, была старая свалка на окраине, где старший брат одного из парней устроил масштабную вечеринку в заброшенном ангаре. Гремела тяжелая музыка, пахло дешевым пивом и бензином. Уилл пришел со своей компанией. Он стоял у стены, сложив руки на груди, и наблюдал за копошащейся толпой сквозь пелену сигаретного дыма. Он чувствовал себя здесь лишним, но оставаться дома с собственными мыслями было еще невыносимее. — Смотрите-ка, кто притащил свои колеса в наш склеп, — лениво протянул один из друзей Уилла. Уилл проследил за его взглядом и замер. В ангар ввалилась шумная компания скейтеров во главе с Троем. Майк был среди них. Он выглядел взвинченным, его смех был слишком громким, а движения — резкими. Но как только его глаза встретились с глазами Уилла через весь зал, смех Майка мгновенно оборвался. Все пошло не по плану, когда Трой, изрядно выпив, решил «навести порядок». Он направился прямиком к Уиллу, намеренно задевая плечом каждого, кто стоял на пути. — О, Мертвец! — крикнул Трой, останавливаясь прямо перед Уиллом. — Ты чего такой кислый? Давай, нарисуй нам что-нибудь веселое. Например, как ты катишься отсюда к чертовой матери. Друзья Уилла напряглись. Один из них сделал шаг вперед, но Трой, подстегиваемый одобрительным гулом своих парней, толкнул Уилла в грудь. — Че молчишь, Байерс? Сказать нечего без своего блокнота? Уилл не успел ответить. Из толпы вылетел Майк. Он не просто подошел — он буквально вклинился между Троем и Уиллом, с силой отпихнув своего «друга». — Хватит, Трой! — голос Майка сорвался на крик. — Оставь его в покое. — Ты че, Уилер? — Трой опешил, его лицо покраснело от ярости. — Опять за этого урода вписываешься? Ты определись уже, ты с нами или ты тоже из этих... придурков. Майк тяжело дышал. Он посмотрел на Троя, потом на свою компанию, которая ждала его решения. А потом он обернулся и посмотрел на Уилла. Уилл стоял бледный, сжав кулаки, и в его глазах Майк увидел не страх, а бесконечную усталость. — Знаешь что, Трой? — Майк медленно снял свою бейсболку и бросил ее на грязный пол ангара. — Иди ты на хрен. И вы все тоже. По ангару пронесся свист и улюлюканье. Трой замахнулся, но Майк, привыкший к дракам на площадке, уклонился и ударил первым. Завязалась потасовка. Всё превратилось в хаос: крики, звон разбитого стекла, чьи-то руки, пытающиеся разнять дерущихся. Уилл, не раздумывая, схватил Майка за шиворот куртки и потянул за собой к боковому выходу. Они выскочили в холодную ночь, перелезая через сетчатый забор и петляя между ржавыми остовами машин, пока звуки драки не затихли вдали. Они остановились только у старого водоканала, тяжело переводя дыхание. У Майка была разбита губа, а костяшки пальцев саднили, но он улыбался — странной, безумной улыбкой. — Ты... ты полный идиот, Уилер, — выдохнул Уилл, прислонившись к бетонной стене. — Наверное, — Майк вытер кровь с губы рукавом. — Но это было самое правильное, что я сделал за весь год. Он подошел ближе. На этот раз Уилл не отстранился. В свете далеких фонарей они оба выглядели помятыми и потерянными, но маски окончательно остались там, в душном ангаре. — Уилл, — Майк взял его за руки. Его ладони были горячими, несмотря на ноябрьский холод. — Я больше не вернусь туда. Мне плевать, что они скажут. Я не хочу быть «своим» для них. Я хочу быть... честным. С тобой. Уилл долго смотрел на их переплетенные пальцы. Гнев, обида, холод — всё это медленно растворялось, оставляя место для чего-то хрупкого и очень настоящего. — У меня в рюкзаке есть пластырь, — негромко сказал Уилл. — И новый карандаш. Майк рассмеялся — на этот раз тихо и искренне. — Рисуй, Уилл. Что угодно. Рисуй меня таким, какой я сейчас — разбитый, грязный, но наконец-то свободный. Уилл достал блокнот. Дождя не было, только звезды и тишина. Он сделал первый набросок: Майк, прислонившийся к стене, с растрепанными кудрями и взглядом, в котором наконец-то не было лжи. — Знаешь, — шепнул Уилл, не отрываясь от бумаги. — В моем «закрытом помещении» всё еще шумно. Но я, кажется, привык к этому шуму. Майк накрыл его руку своей, останавливая движение карандаша. — Тогда просто побудь со мной. Без карандаша. Как Уилл. И на этот раз Уилл действительно отложил блокнот. Несмотря на то, что драка осталась позади, Хоукинс не собирался делать им поблажек. Холод пробирал до костей, а адреналин, который до этого согревал кровь, начал стремительно испаряться, оставляя после себя лишь дрожь и ноющую боль. Уилл спрятал блокнот в рюкзак и посмотрел на Майка. У того под глазом уже начинала наливаться багровая тень, а губа распухла. — Тебе нельзя в таком виде домой, Уилер, — тихо сказал Уилл. — Твои предки вызовут копов, как только увидят это «произведение искусства» на твоем лице. Майк криво усмехнулся, поморщившись от боли. — Мои сегодня уехали к тете в Индианаполис. Вернутся только завтра к вечеру. Так что... у меня дома пустая крепость. Дом Майка встретил их оглушительной, стерильной тишиной, которая так контрастировала с недавним гулом ангара. Здесь всё было пропитано порядком: мягкие ковры, запах дорогого освежителя и семейные фотографии на каминной полке. Уилл чувствовал себя здесь как инопланетянин. В своих тяжелых ботинках, оставляющих следы на светлом ковре, и в черной одежде он казался пятном копоти в операционной. — Иди в ванную, — Майк кивнул на дверь в конце коридора. — Я принесу аптечку. Через пять минут они сидели на краю холодной белой ванны. Майк шипел, когда Уилл прижимал к его губе ватку, пропитанную перекисью. — Ты спас мою шкуру, — пробормотал Майк, глядя на Уилла снизу вверх. — Трой бы меня там придушил, если бы ты не вытащил меня. — Это я виноват, — Уилл сосредоточенно клеил пластырь на бровь Майка. — Если бы я не пришел на ту свалку... — Нет, — Майк перехватил его руку, испачканную в лекарстве. — Это я виноват. За всё. За заправку, за «технический интерес», за то, что заставил тебя сомневаться. Майк вдруг потянулся к лицу Уилла и аккуратно, большим пальцем, стер черную полосу подводки, которая размазалась от бега. — Я хочу видеть тебя, а не твой забор. Они переместились в комнату Майка. Здесь Уилл впервые увидел «изнанку» скейтбордиста: горы кассет с панк-роком, разбросанные комиксы и старый проигрыватель. Майк достал из шкафа огромную серую толстовку и бросил её Уиллу. — Переоденься. Твоя куртка пахнет гарью и пивом. Когда Уилл вынырнул из воротника чужой толстовки, которая была ему велика на два размера, он увидел, что Майк уже расстелил на полу одеяло и поставил между ними тарелку с какими-то чипсами. Это было так просто, так обыденно, что Уилл на мгновение забыл, что они из разных миров. Он снова достал блокнот, но не для того, чтобы прятаться. Он открыл чистую страницу и протянул карандаш Майку. — Я не умею рисовать, Уилл, — Майк отпрянул, как от огня. — У меня руки из одного места, ты же знаешь. — Нарисуй линию, — попросил Уилл. — Любую. Ту, которая описывает твой сегодняшний день. Майк неуверенно взял карандаш. Его пальцы, привыкшие к грубому дереву скейта, смотрелись странно с тонким грифелем. Он провел резкую, ломаную линию через весь лист, которая в конце сорвалась в хаотичный круг. — Похоже на кардиограмму в момент инфаркта, — усмехнулся Майк. Уилл забрал блокнот и добавил к этой линии несколько своих штрихов, превращая ломаный контур в очертания горизонтального полета, в тень птицы или, может быть, человека, прыгающего с рампы. — Это не инфаркт, Майк. Это траектория. Они просидели до рассвета, передавая блокнот друг другу. Майк рассказывал о том, как ненавидит ожидания своего отца, а Уилл — о том, как иногда цвета в его голове кричат громче, чем люди на улицах. В эту ночь Майк не был «звездой», а Уилл не был «призраком». Когда за окном небо начало окрашиваться в холодный предрассветный синий, Майк уже спал, прислонившись головой к изножью кровати. Уилл аккуратно накрыл его пледом и посмотрел на последнюю страницу скетчбука. Там, рядом с корявой линией Майка, он написал всего одно слово: «Настоящий».