Graphite & Concrete

Утро в комнате Майка было слишком светлым. Солнечный луч пробивался сквозь щель в занавесках, высвечивая пылинки, танцующие над ковром, и тарелку с недоеденными чипсами. Уилл открыл глаза и не сразу понял, где находится. Майк спал рядом, на полу, завернувшись в плед. Его лицо в предрассветных сумерках казалось непривычно спокойным, если не считать пластыря на брови и запекшейся крови на губе. В этой тишине, без шума скейтов и громкой музыки, он выглядел просто... мальчишкой. Почти беззащитным. Уилл медленно сел, стараясь не скрипеть половицами. На нем всё еще была огромная серая толстовка Майка. Она пахла стиральным порошком и чем-то неуловимо «уилеровским». На секунду Уиллу захотелось остаться. Дождаться, пока Майк проснется, выпить вместе кофе на его чистой кухне и притвориться, что вчерашний вечер стер все границы навсегда. Но реальность накатывала холодным отрезвлением. Уилл посмотрел на свои руки — бледные, испачканные графитом и вчерашней перекисью. Он вспомнил лицо Троя, вспомнил крики в ангаре и то, как Майк ударил своего друга. Сегодня Майк проснется в мире, где он больше не «король». Где он — предатель своей стаи. А Уилл... Уилл не мог стать для него новым миром. Он слишком хорошо знал, что такие вспышки искренности сгорают быстро, оставляя только пепел и неловкость. Он осторожно стянул толстовку, оставшись в своей тонкой черной майке. Аккуратно сложил её на край кровати. Его собственная куртка, пахнущая гарью, висела на стуле — она казалась тяжелой и чужой. Уилл подобрал рюкзак, засунул туда блокнот и замер у двери. Майк что-то пробормотал во сне и перевернулся на другой бок, но не проснулся. — Прости, Майк, — почти беззвучно выдохнул Уилл. — Но в «закрытых помещениях» всё-таки безопаснее. Он вышел из дома, тихо прикрыв за собой входную дверь. Утренний Хоукинс встретил его кусачим морозом и пустыми улицами. Прошла неделя. Скейт-парк снова наполнился шумом. Майк стоял на вершине рампы, лениво прокручивая доску ногой. Под глазом у него желтел медленно сходящий синяк. Вокруг него снова была толпа — Трой, Чендлер и остальные. Драку на свалке «замяли», превратив её в легенду о том, как Майк «немного перебрал и сорвался». Майк не спорил. Он снова смеялся над шутками Троя, хотя этот смех больше не доходил до его глаз. Он смотрел на трибуны. Они были пусты. А на другом конце города, за чугунной оградой старого кладбища, Уилл Байерс снова сидел на поваленном дереве. Его пальцы были привычно черными от угля, а глаза скрыты за густым слоем подводки. — Эй, Байерс! — окликнул его кто-то из готов. — Ты чего застрял на этой странице? Рисуй давай, мы сегодня идем к заброшенной психиатрической лечебнице, нужно вдохновение для новых нашивок. Уилл опустил взгляд на блокнот. Там, на белом листе, была всего одна линия — та самая ломаная, резкая линия, которую Майк провел его карандашом. Уилл не стал её дорисовывать. Он просто смотрел на неё, чувствуя, как внутри медленно, слой за слоем, восстанавливается его привычный бетонный забор. Майк в парке снова прыгнул, сорвав аплодисменты. Уилл на кладбище снова закрыл блокнот, прячась в тени плаща. Всё вернулось на круги своя. Две параллельные прямые снова стали параллельными. Майк выбрал свет, который ослеплял, а Уилл — тьму, которая надежно прятала. И только серая толстовка, задвинутая Майком в самый дальний угол шкафа, и страница с одной-единственной линией в блокноте Уилла напоминали о том, что когда-то они оба были настоящими. Для Уилла это время превратилось в бесконечный монохромный цикл. Он перестал ходить в скейт-парк, даже мимо — он выбирал самые длинные и неудобные маршруты через частный сектор, лишь бы не слышать стука колес об асфальт. Этот звук теперь вызывал у него фантомную боль в пальцах. В своей компании он стал еще тише. Он сидел на кладбище, окруженный дымом и разговорами о смерти, но чувствовал себя там не «своим», а просто мебелью. Его блокнот заполнялся странными, рваными набросками: пустые комнаты, раскрытые окна, лестницы, ведущие в никуда. — Байерс окончательно ушел в астрал, — шутили готы, но в их голосах слышалось опасение. Уилл перестал рисовать людей. Он перестал смотреть в глаза. Он стал тем самым призраком, которым всегда притворялся. Майк для него стерся. Уилл заставил себя поверить, что та ночь была лишь побочным эффектом слабости. Он задвинул воспоминание о тепле руки Майка в самый темный угол сознания и запер его там на десять замков. Для Майка этот месяц стал испытанием на прочность. Он вернулся в свою «стаю», но всё в ней теперь казалось ему фальшивым. Трой бесил его своими шутками, доска казалась слишком легкой, а воздух в скейт-парке — безвкусным. Майк искал Уилла. Сначала он специально проезжал мимо его школы в те часы, когда «неформалы» обычно выходили курить на задний двор. Потом он пару раз заглядывал на кладбище, прячась за деревьями, но видел только незнакомые черные фигуры. Уилла нигде не было. Байерс исчез, словно его и не существовало, словно он был плодом воображения Майка, нарисованным углем на полях его скучной жизни. — Уилер, ты че такой дерганый? — Трой толкнул его в плечо на заправке. — Мы на выходных едем на свалку, будет большая туса в ангаре. Говорят, там будет всё: и пойло, и колеса. Твоя бледная тень, кстати, тоже там ошивается со своими трупаками. Поедешь? Майк сжал руль велосипеда так, что побелели костяшки. — Поеду, — бросил он, глядя на закат, который в тот вечер был подозрительно похож на размазанную акварель. Он ехал туда не ради тусовки. Он ехал туда, потому что это было единственное место, где их миры могли столкнуться снова. Он надеялся, что шум ангара заглушит ту тишину, которая скопилась между ними за этот месяц. Ангар не дышал — он пульсировал. Бас бил не по ушам, а по грудной клетке, заставляя сердце сбиваться с ритма и пытаться догнать эту дурацкую, ломаную бочку. Воздух здесь имел вес и вкус — кислый, прокуренный, с привкусом дешевого виски и чужих испарений. Он оседал на языке горечью и не желал проталкиваться в легкие. Уилл потерял готов почти сразу. Они растворились в этой мешанине из тел и стробоскопов, оставив его у колонки с пластиковыми стаканами. Кто-то из местных — кажется, дружок Троя, но в этом свете все лица казались одинаково плотоядными — сунул ему в руку мутное пойло. — Держи, Байерс. Расслабься наконец. Уилл не хотел расслабляться. Он хотел перестать чувствовать. Он хотел, чтобы этот день закончился так же быстро, как начался, и чтобы внутри перестало саднить то место, где раньше жил рисунок с одной-единственной линией. Он опрокинул стакан в горло залпом. Жидкость оказалась маслянистой, с химической, приторно-фруктовой сладостью, которая тут же сменилась металлом и жжением. Уилл поморщился, вытер губы тыльной стороной ладони и остался стоять, вжимаясь спиной в холодный металл стены. Первые пять минут ничего не происходило. Просто играл этот долбящий, пульсирующий бас, и Уилл машинально отсчитывал удары, пытаясь унять нервную дрожь в пальцах. А потом мир поплыл. Это нельзя было назвать опьянением. Это было больше похоже на то, как если бы кто-то очень медленно, очень аккуратно вынул из реальности все твердые предметы. Звуки перестали быть звуками — они стали субстанцией. Бас втекал в уши, растекался по позвоночнику горячим, тягучим сиропом и застывал в пояснице тяжелым, вибрирующим студнем. Уилл попытался сделать шаг — и чуть не упал. Ноги перестали принадлежать ему. Они превратились в две резиновые трубки, набитые мокрым песком. Он с трудом удержался, вцепившись в выступ стены, и почувствовал, как ногти с хрустом царапают краску. Бум-бум-бум. Сердце сначала ускорилось, а потом вдруг ушло в пятки. Уилл явственно ощущал, как оно бьется не в груди, а где-то в левой стопе, маленьким лишним органом, пульсирующим в такт музыке. Он моргнул — и веки не открылись. Они словно приклеились, и пришлось приложить чудовищное, почти непосильное усилие, чтобы разлепить их. Свет, который лился из софитов, растекался по ангару липкими, маслянистыми лужами. Лица плыли, оплывали, как свечи, превращаясь в гротескные маски с вытянутыми, неестественно длинными носами и проваленными, черными ртами. Кто-то задел его плечом. Уилл дернулся, но тело отреагировало с чудовищной задержкой. Он уже не понимал, сидит он или стоит. Ему казалось, что он падает, хотя на самом деле он просто медленно сползал по стене, пока не оказался на корточках, а потом и вовсе не осел в вязкую, липкую темноту угла. Гравитация сошла с ума. Она тянула не вниз, а во все стороны сразу. Уилл чувствовал, как его засасывает в пол, как бетон становится мягким, податливым, как болотная трясина, и одновременно — как его выворачивает наизнанку невидимая центрифуга. Он попытался сглотнуть — и не смог. Язык распух, стал ватным, неповоротливым, прилип к небу. Во рту стоял привкус ржавчины и прокисших фруктов. Его замутило, но тошнота застряла где-то в пищеводе горячим, пульсирующим комом и не желала выходить наружу. Сквозь пелену он слышал обрывки фраз. Голоса долетали до него через огромное расстояние, искаженные, словно из-под толщи воды. — ...смотри, Байерс поплыл... — ...вырубился совсем... — ...в рюкзак залезем? Там, говорят, наброски крутые... Уилл хотел дернуться, защитить блокнот, но пальцы слушались так плохо, что он лишь беспомощно пошевелил ими, царапнув по цементу. Это было похоже на сон, где ты пытаешься бежать, а ноги увязают в патоке. Страх пришел не сразу. Сначала была только химия — густая, сладкая, обволакивающая. А потом сквозь этот кисель прорвался голос. Резкий, злой, без искажений. — Пошли вон! Чьи-то руки схватили его за плечи. Рывок был таким сильным, что Уилла едва не вырвало — желудок дернулся и встал поперек горла. Но руки держали крепко. В них была точка опоры. Единственная твердая вещь в этом расплавленном, дезориентированном мире. — Уилл. Уилл, блядь, посмотри на меня! Он с трудом сфокусировал зрение. Над ним было лицо. Расплывалось, двоилось, но упрямо собиралось в узнаваемые черты. Кудри. Злые глаза. Пластырь на брови, который в этом странном, искаженном свете казался белой, светящейся раной. — Майк... — выдохнул Уилл. Голос прозвучал как у старика — сиплый, надломленный. — Я... меня... выворачивает... — Потерпи. Сейчас выйдем. Уилл почувствовал, как его поднимают. Тело болталось тряпичной куклой. Ноги волочились по бетону, цеплялись носками кед за стыки, но боли не было. Вообще ничего не было, кроме этой тошнотворной, всепроникающей слабости и запаха. Майк пах чистым домом и стиральным порошком. Этот запах пробивался сквозь вонь ангара, сквозь кислую химию во рту, сквозь липкий ужас потери контроля. На улице воздух ударил по лицу не холодом, а чем-то острым, режущим. Уилл судорожно вздохнул, и легкие обожгло. Мороз прояснил сознание ровно настолько, чтобы он понял: его заталкивают в чужую машину. Сиденье под ним покачнулось, и весь мир снова поплыл, теперь уже в такт движению. В машине Уилла скрутило. Спазм пришел внезапно, разорвав тот горячий комок, что застрял в горле. Его вырвало прямо на пол — желчью и той приторно-сладкой дрянью, которая теперь казалась ядом. Майк молча придерживал его за лоб, не давая упасть лицом в собственные колени, и другой рукой сжимал его плечо. — Всё хорошо, — тихо, почти на ухо. — Пусть выходит. Легче станет. Уилл сполз на сиденье, уткнувшись лбом в холодное стекло. Пар от дыхания оседал на нем инеем. Его бил озноб, хотя кожу пекло, как при высокой температуре. Он смутно осознавал, что машина остановилась, что его снова тащат куда-то, поднимают по лестнице. В ванной было бело. Слишком бело. Этот свет резал глаза даже сквозь опущенные веки. — Пей. Стакан ткнулся в губы. Уилл послушно открыл рот, но вода потекла по подбородку, по шее, затекла под воротник тонкой, ледяной струйкой. Майк чертыхнулся, перехватил стакан иначе, запрокинул Уиллу голову, заставляя глотать. Вкус воды был почти невыносимым. Слишком чистым, слишком правильным на фоне той металлической горечи, что въелась в слизистую. Уилл давился, но пил, чувствуя, как холод растекается внутри, собирая по кусочкам рассыпавшееся сознание. Майк стянул с него куртку. Пальцы Уилла, вцепившиеся было в чужое запястье, дрожали так сильно, что он не мог их удержать. Он смотрел на эти руки — свои, бледные, в черных разводах графита и свежих царапинах — и не узнавал их. Чужие руки. Руки мертвеца. — Майк?.. — голос сорвался в хрип. — Почему здесь так светло? Пауза. Майк замер с мокрым полотенцем в руках, а потом медленно, очень осторожно провел им по лицу Уилла, стирая разводы подводки, пот, чужую слюну, которую кто-то оставил на его скуле. — Потому что ты у меня. Это прозвучало просто. Без пафоса. Как констатация факта. Уилл не нашелся, что ответить. Он просто стоял, позволяя стирать с себя эту ночь, и чувствовал, как бетонные плиты внутри него начинают медленно, со скрипом, расходиться в стороны. — Тебя никто не тронет. Позже, когда Уилл уже лежал на кровати Майка, укутанный в одеяло, пахнущее кондиционером, действие дряни окончательно отпустило. Осталась только слабость — выматывающая, костоломная, будто он сутки разгружал вагоны. И тишина. Обычная, комнатная тишина. — Ты спас меня, — сказал Уилл в потолок. Голос был чужим, севшим. — Снова. Майк сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрел в стену. Его кудри в полумраке казались почти черными. — Я просто вернул тебя в закрытое помещение, — ответил он тихо, чуть заметно улыбнувшись. — Только на этот раз оно моё. Уилл медленно, неуверенно, протянул руку из-под одеяла и положил ладонь на макушку Майка. Волосы у него были мягкими, непривычно мягкими — совсем не такие, как он представлял. Майк не отстранился. Он лишь чуть склонил голову, принимая это прикосновение, и накрыл ладонь Уилла своей. — Здесь ты можешь просто спать, — сказал Майк. — Никаких рисунков. Никакой лжи. Уилл закрыл глаза. Тишина больше не давила. Она была теплой, плотной, как одеяло, и пахла чужим домом. Впервые за долгое время он засыпал не под вой ветра на кладбище и не под тяжелое молчание собственной комнаты. Он засыпал, чувствуя тепло чужой руки, и знал: завтра утром ему не придется надевать маску. По крайней мере, не перед этим парнем.