Graphite & Concrete

Утро в комнате Майка наступило слишком рано. Солнце пробилось сквозь щель в шторах, как заноза — остро, болезненно, не вовремя. Луч разрезал комнату по диагонали, высветив пылинки, танцующие в воздухе, гору одежды на стуле, пустую пачку от чипсов и две фигуры: одну на кровати, другую на полу. Уилл открыл глаза и первую секунду не понимал, где находится. Потолок был не его — белый, чистый, без трещин. Запах был не его — стиральный порошок, дезодорант, чужое тело. Он резко сел, и мир ответил вспышкой боли в затылке. Голова раскалывалась так, будто череп треснул по шву, а кто-то пытался раздвинуть половинки голыми руками. Сухость во рту была такой, что язык прилип к нёбу и, отрываясь, оставлял после себя вкус ржавчины и рвоты. Каждое движение отдавалось тошнотой, глухой и вязкой, застрявшей где-то в горле комком ваты. Уилл зажмурился, пережидая приступ, и медленно, очень медленно повернул голову. Майк спал на полу. Он лежал на боку, скорчившись, подложив под голову скомканную толстовку — ту самую, серую. Плед сполз на пол, открывая худые лопатки и острый позвоночник. Лицо Майка в этом резком, утреннем свете казалось чужим — слишком спокойным, слишком беззащитным. Синяк под глазом из желтого стал зеленым, как старая медь. На скуле запеклась тонкая царапина — видимо, когда тащил Уилла к машине, задел обо что-то. Уилл смотрел на него и не мог отвести взгляд. Внутри было пусто. Не та тяжелая, кладбищенская пустота, к которой он привык, а другая — выжженная, опустошенная химией и долгим сном. Вчерашний вечер возвращался кусками, рваными, как старая кинопленка: вкус той дряни на языке, плавящиеся лица, чужие руки, тянущиеся к рюкзаку, и голос Майка, прорвавшийся сквозь кисель. «Потому что ты у меня». Уилл провел ладонью по лицу. Кожа саднила — видимо, Майк оттирал его слишком усердно. Пальцы пахли чужим мылом. На нём была чужая футболка — серая, большая. Значит, Майк переодевал его. Значит, Майк видел его вот таким — тряпичным, слюнявым, беспомощным. Стыд пришел не сразу. Сначала была только благодарность — липкая, горячая, неуместная. А потом стыд накрыл с головой, как ледяная вода. Уилл закрыл лицо руками и замер. Что теперь делать? Как смотреть ему в глаза? Майк спас его, вытащил из того ада, притащил в свой дом, уложил в свою постель. А Уилл даже не помнит, блевал он в машине или нет. Судя по вкусу во рту — блевал. Он опустил ноги с кровати и чуть не застонал вслух. Каждая мышца ныла, будто его били. Вестибулярка штормила, пол под ногами качался, хотя Уилл стоял на месте. Он добрался до рюкзака, валяющегося у двери, нашарил помятую пачку сигарет и замер. Майк пошевелился во сне, что-то пробормотал, перевернулся на спину. Его лицо расслабилось, став совсем детским. Уродливый синяк под глазом теперь был виден полностью — зеленый, фиолетовый по краям. Уилл вспомнил, как Майк ударил Троя тогда, на свалке. Ради него. Из-за него. А потом Майк выбрал свет. Уилл сжал пачку в руке, чувствуя, как хрустит картон. Этот парень на полу перед ним — он чужой. Он из другого мира, где пахнет стиральным порошком и комиксами, где по утрам пьют кофе на чистой кухне и не прячут глаза за черной подводкой. Уиллу здесь не место. Он аккуратно, стараясь не скрипеть, надел свою куртку. Она все еще пахла гарью и ангаром — резко, чужеродно в этой стерильной комнате. Рюкзак встал на плечо привычной тяжестью. Внутри лежал блокнот с одной-единственной линией, которую Уилл так и не дорисовал. Он подошел к спящему Майку и замер. Спасибо. Извини. Прощай. Все слова казались неправильными. Пустыми. Фальшивыми. Уилл опустился на корточки, вытащил из рюкзака огрызок карандаша, вырвал из блокнота уголок листа и написал три слова. Корявые, дрожащие буквы на серой бумаге: «Я в порядке. Не ищи». Он положил записку на толстовку, на которой Майк спал вместо подушки, и замер, разглядывая его лицо. В тишине утра Майк казался почти красивым. Почти доступным. Почти... Уилл резко выпрямился, отшатнувшись от этой мысли, как от огня. Схватил рюкзак и вышел из комнаты, стараясь ступать бесшумно. Лестница. Прихожая. Дверь. Утренний Хоукинс встретил его морозом, пустыми улицами и головной болью, которая никуда не делась. Уилл шел быстрым шагом, засунув руки в карманы куртки, и не оборачивался. Он знал: если обернется, увидит окно комнаты Майка. Если увидит окно — может, не уйдет. Поэтому он просто шел вперед, проваливаясь в свою тень, обратно в свой мир, где бетонные плиты снова вставали на место, слой за слоем. Майк проснулся от холода и странного чувства, что в комнате что-то изменилось. Он сел на полу, растирая затекшую шею, и первое, что увидел — пустая кровать. Одеяло скомкано, подушка помята, но Уилла нет. — Уилл? Тишина. Майк вскочил, огляделся. Куртка Уилла исчезла с вешалки. Рюкзак исчез из угла. На полу, рядом с толстовкой, белел клочок бумаги. Майк развернул записку дрожащими пальцами и прочитал три слова. Он прочитал их раз. Потом другой. Потом сжал бумажку в кулаке так сильно, что ногти впились в ладонь. — Твою мать, Уилл, — выдохнул он в пустоту комнаты. За окном ярко светило солнце, и пылинки все так же танцевали над ковром. Майк стоял посреди комнаты, сжимая в кулаке измятую бумажку, и пытался заставить себя дышать ровно. Не получалось. В груди разрасталось что-то горячее и липкое — смесь ярости, страха и отчаяния. «Я в порядке» Врешь. «Не ищи». Обязательно буду. Он рванул к шкафу, на ходу натягивая первую попавшуюся футболку. Джинсы застегнулись с третьей попытки — пальцы не слушались. Скейт. Где скейт? В прихожей, вчера бросил у двери. Майк вылетел на улицу, даже не закрыв дверь на ключ. Холод обжег голые руки — куртку он забыл, но возвращаться не стал. Он знал, куда идти. Знал так же точно, как знал траекторию своего любимого трюка. Дом Байерсов встретил его запертой дверью и плотно зашторенными окнами. Майк колотил в дверь, пока не содрал костяшки, пока соседская собака не зашлась лаем, пока из-за двери не раздался усталый, надтреснутый голос Джойс: — Майк? Уилл сказал, чтобы ты не приходил. Он... он неважно себя чувствует. — Мне плевать, как он себя чувствует! — Майк прижался лбом к холодной двери. — Миссис Байерс, пожалуйста. Мне просто нужно его увидеть. Просто убедиться, что он... что с ним всё правда в порядке. Тишина. Потом щелчок замка. Джойс выглядела измученной — синяки под глазами, растрепанные волосы, халат наброшен на плечи. Она долго смотрела на Майка — на его разбитое лицо, на дрожащие руки, на безумные глаза. — Он в своей комнате, — тихо сказала она. — Но он... Майк, он не впускает даже меня. — Я не он, — ответил Майк и шагнул внутрь. Комната Уилла была царством полумрака. Плотные шторы не пропускали свет, только тонкие полосы просачивались сквозь щели, рисуя на полу бледные линии. В углу громоздились банки с краской, на стенах — постеры групп, названия которых Майк не мог выговорить. Пахло углем, скипидаром и чем-то затхлым. Уилл сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в стену. На нем была серая футболка — огромная, съехавшая с плеча. Лицо бледное, серое, с черными провалами глаз. — Ты пришел, — сказал он без удивления. Голос звучал мертво. — А ты думал, я послушаюсь твоей дурацкой записки? — Майк шагнул в комнату и захлопнул за собой дверь. — Серьезно, Уилл? «Не ищи»? После всего, что было? — После всего, что было, тебе стоило бы держаться от меня подальше. Майк пересек комнату в три шага, схватил Уилла за плечи и развернул к себе. Тот не сопротивлялся — просто висел в его руках, как тряпичная кукла. — Смотри на меня, — потребовал Майк. — Смотри, Уилл. Я здесь. Я пришел. Я вытащил тебя из той дыры, я оттирал твою блевотину с лица, я всю ночь не спал, потому что боялся, что ты перестанешь дышать во сне. И ты думаешь, что после этого я просто возьму и уйду? Уилл поднял глаза. В них не было слез — только сухая, выжженная пустота. — Ты не понимаешь, Майк. Ты не знаешь, что я такое. Что я сделал. С кем я связался. Эта дрянь, которую я принял вчера — это не первый раз. Я... — Мне плевать. — ...уже тонул так раньше. И каждый раз меня кто-то вытаскивал, а потом уходил, потому что... — Мне плевать! Майк тряхнул его — не сильно, но достаточно, чтобы Уилл замолчал. Они стояли лицом к лицу, разделенные сантиметром воздуха, и в этом воздухе вибрировало что-то невыносимо болезненное. — Ты слушаешь меня, Байерс, — голос Майка сел до хрипоты. — Я не эти твои призрачные друзья с кладбища. Я не Трой и не те уроды, которые подсунули тебе эту дрянь. Я — Майк. Тот самый придурок, который влюбился в тебя на трибунах, когда ты рисовал мой идиотский прыжок. Уилл замер. Его глаза расширились — в них впервые за это утро появилось что-то живое. — Что? — То, — Майк выдохнул ему прямо в губы. — Я люблю тебя, Уилл. Люблю твои дурацкие цепи, твою черную подводку, твой блокнот, твой талант видеть то, чего не видят другие. Люблю даже то, как ты сбегаешь, когда становится страшно. И я не уйду. Слышишь? Я. Не. Уйду. Уилл смотрел на него долго, очень долго. А потом его лицо исказилось — и слезы, которых не было, хлынули внезапно, горячо, беззвучно. Он уткнулся лицом в плечо Майка, в его дурацкую тонкую футболку, в которую он выскочил на мороз, и затрясся в беззвучных рыданиях. Майк обнял его крепко, прижимая к себе, зарываясь носом в немытые волосы, вдыхая запах болезни и отчаяния. — Тише, — шептал он. — Тише, я здесь. Я никуда не денусь. Никогда. Они простояли так долго. Солнце за окном поднялось выше, полосы света на полу стали шире. Где-то в доме осторожно ходила Джойс, стараясь не шуметь. Когда Уилл наконец затих, Майк отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. Красные, опухшие, но уже не пустые. — Знаешь, что я понял сегодня утром? — тихо спросил Майк. Уилл мотнул головой. — Что ты идиот. Полный, клинический идиот, если думал, что записка на клочке бумаги меня остановит. — Майк усмехнулся и коснулся губами его мокрой щеки. — Придется тебе с этим жить. Я теперь твой персональный кошмар навсегда. Уилл всхлипнул — не то смеясь, не то плача. — Ты самый громкий кошмар в моей жизни, Уилер. — А ты — самый упрямый призрак, который отказывается исчезать, — парировал Майк. — Мы друг друга стоим. Он потянулся и поцеловал Уилла по-настоящему — в губы, соленые от слез, впервые без оглядки на боль, без страха сделать не так. Они сидели на полу в комнате Уилла, привалившись спинами к кровати. Майк всё ещё был в своей тонкой футболке, и Уилл накинул на него край пледа, не спрашивая. Между ними стояла пепельница, набитая бычками, и две кружки остывшего чая, который принесла Джойс и которые они оба забыли выпить. — Расскажи мне, — попросил Майк, глядя, как Уилл чертит пальцем узоры на пыльном полу. — Про всё. Про эту дрянь, про друзей с кладбища, про то, как ты здесь живешь. Я хочу знать. Уилл долго молчал. А потом начал говорить. Он рассказывал про первую таблетку — из любопытства, про вторую — от тоски, про третью — чтобы забыть, как Майк уехал тогда с заправки. Про ночи на кладбище, когда компания «призраков» становилась единственным местом, где его принимали таким, какой он есть. Про пустоту, которая разрасталась внутри с каждым днем, пока он пытался убедить себя, что ему плевать. Майк слушал, не перебивая. Только сжимал руку Уилла всё крепче, когда тот запинался на особо темных моментах. — Я не знал, — тихо сказал Майк, когда Уилл замолчал. — Я видел тебя на кладбище, с ними, и думал... думал, что ты нашёл своё место. Что тебе там хорошо. — Там не хорошо, Майк. Там просто не больно. Или больно по-другому. Привычнее. Майк повернулся к нему, взял его лицо в ладони. — Слушай. Я не знаю, как это — жить в твоей голове. Но я знаю, как это — быть одному в толпе, когда все вокруг чего-то ждут, а ты просто хочешь исчезнуть. Я думал, что если буду самым громким, самым быстрым, самым крутым — то заполню эту дыру. Но она не заполняется, Уилл. Она заполняется только... только когда ты рядом. Уилл смотрел на него, и в его глазах снова собиралась влага. — Я боюсь, — прошептал он. — Боюсь, что однажды ты проснешься и поймешь, что я того не стою. Что все эти проблемы — они слишком тяжелые. Что я слишком сломанный. — Ты не сломанный, — твердо сказал Майк. — Ты просто... надломленный. Как скейт после неудачного приземления. Но знаешь что? Такой скейт можно починить. Или сделать из него что-то новое. Главное, чтобы руки были правильные. Он поднес ладонь Уилла к своим губам и поцеловал испачканные графитом пальцы. — У меня руки правильные, Уилл. Если ты дашь мне шанс. Уилл смотрел на их переплетенные пальцы — свои, тонкие, с обкусанными ногтями, и Майка, мозолистые, сбитые, но такие теплые. И впервые за долгое время ему показалось, что пустота внутри начинает потихоньку заполняться. Не чем-то громким или ярким. Просто... теплом. — Останься, — попросил он тихо. — Сегодня. Пожалуйста. Майк улыбнулся — той самой улыбкой, которую Уилл так долго пытался поймать в блокнот. — Я уже никуда не уйду, помнишь? Придется терпеть. Уилл слабо улыбнулся в ответ. — Придется. За окном солнце наконец пробилось сквозь плотные шторы, осветив комнату, полную теней. Две фигуры на полу сидели, прижавшись друг к другу, и пылинки всё так же танцевали в воздухе, но теперь их танец казался не хаотичным, а почти осмысленным. Где-то в доме осторожно звякнула посуда — Джойс готовила завтрак. Мир медленно просыпался, возвращаясь к обычной жизни. Но для двоих в этой комнате обычной жизни больше не существовало. Была только новая, общая, которую они начинали строить прямо сейчас, с чистого листа. Или — с чистого угля.