Graphite & Concrete

Майк спал, когда зазвонил телефон. Он вынырнул из сна рывком, как из ледяной воды — сердце колотилось где-то в горле, простыня сбилась, в ушах еще стоял звон. Телефон надрывался на тумбочке, высвечивая незнакомый номер. — Алло? Тишина. Треск помех. Где-то далеко, на фоне, едва слышная музыка — низкая, тягучая, похожая на похоронный марш, сыгранный на сломанном проигрывателе. — Алло?! — Майк сел на кровати, сжимая трубку так, что побелели костяшки. — Майк... Голос Уилла звучал так, будто доносился со дна глубокого колодца. Растянутый, вязкий, с провалами между словами. — Уилл? Ты где? Что случилось? — Я... тут... — Уилл запнулся, и Майк услышал, как что-то металлическое грохнуло об пол. — Дышится... странно. Воздух какой-то... не тот. — Ты где?! — Майк уже натягивал джинсы, зажимая трубку плечом. — Скажи мне, где ты! — Здесь... — Уилл издал звук, похожий на смех, но смех этот был чужим, механическим. — Мы тут тусуемся. Завод. Помнишь, я рисовал... эти трубы... Они как пальцы, Майк. Тянутся к небу, а небо... его нет. Только дыры. Холод пробежал по спине Майка. Он узнавал этот голос — и не узнавал. Слишком медленный. Слишком... пустой. — Уилл, послушай меня. Ты на старом заводе? Там, за железной дорогой? — А? — В трубке что-то зашуршало, потом раздался приглушенный голос, обращенный не к Майку: — Дайте еще. Нет, эту. С черепом. — УИЛЛ! — заорал Майк так, что в соседней комнате, кажется, кто-то пошевелился. — Не пей больше ничего! Ничего не пей! Я сейчас буду. Слышишь? Я еду! — Ты... приедешь? — Голос Уилла вдруг стал тоньше, почти детским. — Сюда? Здесь темно, Майк. Очень темно. И пахнет... пахнет... Трубка выпала. Майк слышал только шорох, далекие голоса, чей-то смех — и музыку. Эту жуткую, тягучую музыку, от которой стыла кровь. — Уилл! УИЛЛ! Гудки. Майк швырнул трубку, налетел на стул, выругался сквозь зубы, нашарил куртку. Скейт. Где скейт? В прихожей, у двери. Ключи. Телефон. Деньги. Не надо денег. Надо просто... надо успеть. Он вылетел на улицу в одной футболке, куртку накинул уже на ходу. Ночной холод впился в легкие, но Майк не чувствовал ничего, кроме адреналина. Заброшенный завод. Тот самый, о котором Уилл когда-то говорил — «там классный свет, я хочу нарисовать трубы на закате». Там, за железной дорогой, в промзоне, куда нормальные люди не суются даже днем. Майк летел по пустым ночным улицам, выжимая из скейта всё, что можно, и еще немного сверху. Фонари мелькали, смазывались в одну световую полосу. В ушах стучала кровь, перед глазами стояло лицо Уилла — то, каким оно было неделю назад, когда они сидели на полу и Уилл рассказывал про первую таблетку. «Я уже тонул так раньше. И каждый раз меня кто-то вытаскивал, а потом уходил». — Не в этот раз, — прохрипел Майк вслух, перепрыгивая через трещину в асфальте. — Не в этот раз, слышишь? Железная дорога. Рельсы блестят в свете луны. Майк перемахнул через них, чуть не споткнувшись о шпалы. Дальше — гравий, разбитая дорога, остовы каких-то машин. И впереди — черные силуэты заводских труб, похожих на пальцы, тянущиеся к небу, в котором действительно не было звезд. Заброшка возникла из темноты внезапно — огромная, мрачная, с выбитыми окнами и проваленной крышей. Изнутри доносилась музыка. Та самая — низкая, тягучая, похоронная. Майк бросил скейт у входа и ворвался внутрь. Внутри было темно. Очень темно. Глаза привыкали медленно, выхватывая из мрака куски: ржавые балки, груды мусора, граффити на стенах. Музыка гремела откуда-то сверху, с антресолей. — Уилл! — заорал Майк в темноту. Голоса. Смех. Кто-то выругался. — О, еще один труп пришел, — донеслось сверху. — Ты к нам или за кем? Майк взлетел по ржавой лестнице, перепрыгивая через ступени. Наверху горел тусклый свет — несколько свечей, воткнутых в банки, и переносная лампа на аккумуляторе. Вокруг сидели фигуры в черном — человек пять, с бледными лицами и пустыми глазами. Пахло дымом, химией и чем-то сладковатым. Уилл сидел в углу, прислонившись спиной к стене. Он был бледен, как бумага. Глаза — огромные, черные, с проваленными зрачками — смотрели сквозь Майка, сквозь стены, сквозь всё сразу. В руках он сжимал какую-то банку с яркой этикеткой. Губы шевелились беззвучно. — Уилл. Майк упал перед ним на колени, схватил за плечи. Кожа была холодной, как у мертвеца. Уилл моргнул медленно, очень медленно, и его взгляд сфокусировался на Майке с трудом, будто через толщу воды. — Майк? — Голос сел до шепота. — Ты... ты пришел. А я думал... мне показалось. Ты же не придешь. Ты же ушел тогда. С заправки. — Я пришел, — Майк сжал его лицо в ладонях, заставляя смотреть на себя. — Я здесь. Слышишь? Я здесь. — Здесь темно, — Уилл попытался улыбнуться, и эта улыбка была страшнее любых слез. — Очень темно. Я пытался рисовать свет, но карандаш... он сломался. Смотри. Он протянул руку, разжал пальцы. На ладони лежал огрызок угольного карандаша, сломанный пополам. — Ничего, — Майк забрал карандаш, сунул в карман. — Я куплю новый. Много новых. Пойдем. — Я не могу, — Уилл мотнул головой, и это движение было слишком плавным, слишком медленным. — Я приклеился. К стене. Видишь? — Он провел рукой по бетону. — Холодная. Но липкая. Я приклеился. — Ты не приклеился. Ты просто... — Майк сглотнул, чувствуя, как внутри закипает что-то страшное — смесь ярости и отчаяния. — Ты просто принял что-то не то. Пойдем. Пожалуйста. — Дай ему посидеть, — раздался ленивый голос сзади. Девушка с меловым лицом, та самая, с кладбища, затянулась сигаретой. — Он в порядке. Просто кайфует. Не ломай ему полет. Майк резко обернулся. В его взгляде было что-то такое, от чего девушка инстинктивно отшатнулась. — Заткнись, — сказал Майк тихо, но так, что в этом тихом звенела сталь. — Вы все тут... вы с ним? Вы видели, в каком он состоянии? И вы просто сидите и смотрите? — Он сам выбрал, — пожал плечами парень с выбритыми висками. — Мы никого не тащим. Каждый сам решает. — Он не выбирал! — Майк вскочил, сжимая кулаки. — Он сбегал от боли! От того, что вы его принимаете только таким — сломанным, накуренным, пустым! А стоило ему прийти нормальным — вы бы его высмеяли! Он обвел взглядом всю компанию. Они молчали. Кто-то отвел глаза. Майк повернулся обратно к Уиллу, опустился на корточки, взял его холодные руки в свои. — Уилл. Посмотри на меня. Только на меня. Уилл с трудом поднял глаза. В них плавали тени, но где-то глубоко, на самом дне, теплился огонек — его настоящий, тот самый Уилл, который рисовал закаты и боялся громких звуков. — Я не уйду, — сказал Майк твердо. — Я здесь. Я пришел и больше не уйду. Никогда. Но ты должен пойти со мной. Сейчас. Прямо сейчас. — Я не дойду, — прошептал Уилл. — Ноги... они не мои. — Я донесу. Майк подхватил его под мышки, поднял на ноги. Уилл повис на нем тяжелым, безвольным грузом. Ноги подкашивались, голова моталась. — Обними меня за шею, — скомандовал Майк. — Давай. Ты можешь. Уилл послушно обхватил его за шею тонкими, дрожащими руками. Майк перехватил его поудобнее и потащил к лестнице. — Эй, — окликнул парень с выбритыми висками. — Ты его правда потащишь? Он же тяжелый. Майк обернулся. В свете свечей его лицо казалось высеченным из камня. — Он легче, чем вы все вместе взятые. Потому что он настоящий. А вы — просто тени. И он начал спускаться, шаг за шагом, неся на себе самого дорогого человека в своей жизни. Лестница казалась бесконечной. Каждая ступенька — испытание. Уилл то терял сознание, то приходил в себя и начинал бормотать что-то бессвязное про трубы, про небо, про карандаши, которые ломаются. — Ты как? — спрашивал Майк, останавливаясь на каждой площадке. — Я... — Уилл пытался сфокусироваться. — Я рисую тебя. В голове. Ты красивый, Майк. Даже когда злой. — Заткнись, — выдыхал Майк, но не со злостью. — Береги силы. На улице ударил мороз. Уилла затрясло — мелко, судорожно. Майк стащил с себя куртку, накинул на него, хотя сам остался в одной футболке. — Садись, — он усадил Уилла на какой-то ящик, сам сел на корточки напротив. — Надо вызвать скорую. — Нет! — Уилл вдруг схватил его за руку с неожиданной силой. — Не надо. Нельзя. Мама... она не знает. Никто не знает. Если скорая — они узнают. Меня заберут. В больницу. Или... или еще куда. Пожалуйста, Майк. Майк смотрел в его глаза — мутные, но уже чуть более осмысленные. И понимал, что Уилл прав. Скорая — это полиция, это вопросы, это Джойс, которая и так на грани. — Ладно, — выдохнул он. — Ладно. Тогда я отвезу тебя домой. К себе. — К тебе? — Уилл попытался улыбнуться. — А твои родители? — Уехали. До понедельника. — Майк поднялся, подставил плечо. — Вставай. Надо дойти до дороги, там поймаем такси. — Ты на скейте приехал? — Ага. — Где он? — У входа бросил. — Забери. — Уилл говорил с трудом, но упрямо. — Он тебе дорог. — Ты мне дороже. Уилл замер. Посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. — Ты серьезно? — Я никогда не был так серьезен, Уилл Байерс. Пошли. Они дошли до дороги. Майк поймал такси — чудо, что в два часа ночи в этой дыре вообще ездили машины. Всю дорогу Уилл сидел, привалившись к его плечу, и молчал. Иногда его дергало, иногда он что-то шептал, но Майк просто сжимал его руку и смотрел в окно на пролетающие мимо огни. В комнате Майка было тепло. Уилл сидел на кровати, закутанный в одеяло, и понемногу возвращался. Глаза уже не казались стеклянными, хотя зрачки всё еще были огромными. Майк сидел напротив на полу, протянув ему кружку с горячим чаем. — Пей. Уилл взял кружку, обжег пальцы, но не обратил внимания. — Прости, — сказал он тихо. — Я опять... я думал, что справлюсь. Что смогу просто посидеть с ними, просто покурить, просто... а они предложили, и я... — Расскажи мне. — Что? — Всё. Как это случилось. Что ты чувствовал. Почему согласился. Уилл молчал долго. Потом заговорил — медленно, сбивчиво, иногда замолкая на полуслове. — Я пришел туда... думал, будет просто тусовка. Как обычно. Музыка, разговоры, сигареты. А они... у них было что-то новое. Сказали, это помогает видеть ярче. Что цвета становятся глубже. Что я смогу рисовать лучше. — И ты поверил? — Я хотел поверить. — Уилл поднял глаза. — Я так устал от серости, Майк. От того, что всё вокруг — бетон, тени, пустота. А они обещали... краски. Майк молчал. Он понимал. Понимал это желание — вырваться из своей головы, хотя бы на миг. — А что было потом? — Потом... — Уилл зажмурился. — Потом я перестал понимать, где я. Стены дышали. Трубы росли. Я видел звуки и слышал цвета. А потом... потом я испугался. Потому что понял, что не могу остановиться. Что я падаю, и не за что ухватиться. И тогда я позвонил тебе. — Откуда у тебя был номер? — Я запомнил. — Уилл открыл глаза, и в них стояли слезы. — В тот день, когда ты дрался с Троем, я запомнил номер на твоей футболке. Думал, пригодится. Для рисунка. А пригодилось... для этого. Майк не выдержал. Он поднялся, сел на кровать рядом с Уиллом, притянул его к себе. — Ты не упал, — прошептал он в его волосы. — Я поймал. — Я чуть не убил себя, Майк. Если бы ты не пришел... — Но я пришел. — А если в следующий раз не успею позвонить? — Тогда я буду быстрее. Уилл отстранился, посмотрел на него в упор. — Ты не можешь быть моей нянькой всю жизнь. — Могу. — Майк смотрел прямо, не отводя взгляда. — И буду. Потому что я люблю тебя, Уилл. Не твои рисунки, не твой талант, не твою глубину. Тебя. Со всем дерьмом, с этой дрянью, со страхами и побегами. Я выбираю тебя. Каждый день. Даже когда ты пытаешься выбрать темноту. Уилл смотрел на него и чувствовал, как что-то надламывается внутри — не больно, а освобождающе. Как будто он всю жизнь носил на плечах тяжелый камень и только сейчас понял, что может его сбросить. — Я боюсь, — прошептал он. — Боюсь, что подведу тебя. Что не справлюсь. Что однажды ты устанешь меня вытаскивать. — Не устану. — Майк взял его лицо в ладони. — Слышишь? Не устану. Никогда. Но ты должен пообещать мне одну вещь. — Какую? — Если снова будет плохо — ты позвонишь. Не им. Не тем, кто даст тебе таблетку. Мне. В любое время. В два ночи, в пять утра, в воскресенье, когда у меня выходной. Ты позвонишь мне. Обещаешь? Уилл смотрел в его глаза — темные, серьезные, без тени улыбки. И кивнул. — Обещаю. — Смотри, — Майк чуть сжал его щеки. — Если нарушишь — я лично приду и буду тебе выговаривать до посинения. Я умею долго говорить, ты знаешь. Уилл всхлипнул — не то смеясь, не то плача. — Знаю. Ты самый громкий человек в моей жизни. — И это навсегда. — Майк поцеловал его в лоб, долго, бережно. — А теперь давай спать. Завтра будет трудный день. — Почему? — Потому что завтра мы начнем разбираться с этим по-настоящему. Я пойду с тобой к твоей маме. И к врачу, если понадобится. И ко всем, кто нужен. Мы справимся. Вместе. Уилл молча кивнул, чувствуя, как усталость наваливается тяжелым одеялом. — Майк? — М? — Останься. Пока я не усну. — Я никуда не уйду. Майк уложил его, укрыл одеялом, сам сел на пол рядом, прислонившись спиной к кровати. Взял руку Уилла в свою и сжал. За окном догорала ночь, самая страшная ночь в их жизни. Но они пережили её. Вместе. Уилл засыпал, слушая ровное дыхание Майка, и впервые за долгое время ему не снились кошмары. Потому что самый громкий, самый яркий, самый живой человек в его жизни был рядом. И обещал остаться. Три дня спустя. Джойс Байерс плакала три раза. Первый — когда Майк привел Уилла домой на следующее утро, и она увидела их обоих: измотанных, бледных, с красными глазами, но живых. Уилл стоял, вцепившись в руку Майка так, будто тот был единственным якорем в штормящем море. — Мам, нам надо поговорить, — сказал Уилл. Голос его сел, но не дрожал. Она заплакала, когда он рассказал. Не сразу — сначала слушала молча, сжимая край фартука так, что костяшки побелели. Потом закрыла лицо руками и заплакала беззвучно, сотрясаясь всем телом. Уилл хотел подойти, но Майк мягко удержал его — дай минуту. — Это я виновата, — выдохнула Джойс сквозь слезы. — Я не замечала. Я думала, это просто переходный возраст, просто... боже, Уилл, прости меня. — Мам, ты не... — Я должна была видеть! Ты же мой сын, я должна была... — Никто не виноват, — вмешался Майк тихо, но твердо. — Кроме тех, кто дал ему эту дрянь. И Уилла, который выбрал не ту дорожку. Но он выбрался. Он сам позвонил мне. Сам захотел вернуться. Джойс посмотрела на него — на этого странного, шумного мальчика, который всегда казался ей слишком громким для их тихого дома. И вдруг поняла, что он, возможно, единственный, кто действительно понимает её сына. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что пришел за ним. — Я всегда приду, миссис Байерс. — Майк посмотрел на Уилла. — Всегда. Второй раз Джойс заплакала в кабинете врача, когда тот сказал, что Уиллу повезло. Что доза могла быть смертельной. Что если бы не вовремя вывели из этого состояния, если бы не следили за ним всю ночь... — Мы будем работать, — сказал врач, молодой парень с усталыми глазами. — Терапия, возможно, медикаментозная поддержка. Но главное — чтобы рядом были люди, которым он доверяет. И чтобы он сам хотел выбраться. Уилл сидел на стуле, ссутулившись, и смотрел в пол. Майк стоял за его спиной, положив руку ему на плечо. Не сжимая — просто присутствуя. — Я хочу, — тихо сказал Уилл. — Я правда хочу. Третий раз — когда они вернулись домой, и Уилл попросил её войти в его комнату. Впервые за много месяцев он не закрылся, не ушел в свою раковину. Он просто сидел на кровати и говорил. О том, как ему было одиноко. О том, как он пытался найти место, где его примут. О том, как Майк появился в его жизни и перевернул всё. — Он хороший, — сказала Джойс, вытирая слезы. — Этот мальчик. Шумный, но хороший. — Он мой, мам. — Уилл поднял на неё глаза. — Я не знаю, как это объяснить, но он... мой. Джойс улыбнулась сквозь слезы и кивнула. — Я знаю, милый. Я вижу. Неделя спустя. Майк сидел в коридоре и крутил в руках скейтовый подшипник. Тот самый, который Уилл однажды нарисовал в блокноте — просто так, потому что «он красивый, в нём есть симметрия и хаос одновременно». Дверь открылась. Уилл вышел — бледный, но спокойный. — Ну как? — Майк вскочил. — Нормально. — Уилл пожал плечами. — Сказал, что я делаю успехи. И что мне повезло с поддержкой. — Это он про меня? — Майк расплылся в улыбке. — Про маму в основном. — Эй! — Шучу. — Уилл дернул уголком губ. — Про тебя тоже. Они вышли на улицу. Был холодный, но солнечный день. Снег искрился, на деревьях сидели нахохлившиеся воробьи. — Хочешь... — Майк замялся. — Хочешь на карьер? Там сейчас, наверное, красиво. Снег, вода, всё такое. Уилл посмотрел на него. На этого парня, который вместо того, чтобы сбежать от проблем, влез в них по уши. Который не спал ночами, который ходил с ним к врачу, который держал за руку, когда было страшно. — Хочу, — сказал Уилл. — Но сначала... Он взял Майка за воротник куртки, притянул к себе и поцеловал. Прямо посреди улицы, под взглядами прохожих, под снегопадом, под этим холодным, но таким светлым небом. Майк опешил только на секунду — а потом ответил. Обнял, прижал к себе, забыв про скейт, про подшипник, про всё на свете. — Это за что? — выдохнул он, когда они оторвались друг от друга. — За то, что ты есть, — ответил Уилл. — Просто за это. Две недели спустя. — Ты серьёзно хочешь это сделать? — Майк сидел на полу, наблюдая, как Уилл перебирает банки с краской. — Да. — Всех? — Всех. Уилл вытащил из-под кровати большой холст — тот самый, на котором он начал рисовать свою «кладбищенскую компанию» месяц назад. Мрачные лица, бледная кожа, черепа в углах — всё то, что было его миром до Майка. — Они не плохие люди, — тихо сказал Уилл, глядя на холст. — Просто потерянные. Как я. Но я больше не хочу быть потерянным. Он взял банку с белой краской, открыл её и вылил на холст. Майк ахнул. Белая краска потекла по лицам, по черепам, по мрачным символам, заливая всё густым, плотным слоем. — Ты с ума сошёл? Это же часы работы! — Это не работа. — Уилл взял кисть, макнул в белую краску и начал закрашивать холст широкими, решительными мазками. — Это... очищение. Он работал молча, сосредоточенно. Майк сидел рядом и смотрел, как исчезают под белизной старые образы, как холст становится пустым, девственно-чистым. Когда белый слой покрыл всё, Уилл отложил кисть и повернулся к Майку. — Теперь здесь можно рисовать что-то новое. — И что ты нарисуешь? Уилл посмотрел на него. Долго, внимательно, изучающе — как тогда, впервые, на трибунах. — Тебя, — сказал он. — Но не того, кто летит на скейте. А того, кто пришел за мной в два часа ночи. Кто не спал, кто держал за руку, кто не ушел. Майк сглотнул. — Я не умею позировать. — А тебе и не надо. Просто будь здесь. Майк кивнул и остался сидеть на полу, прислонившись к кровати. Уилл взял уголь, посмотрел на него, на чистое полотно — и начал. Он рисовал долго. Солнце за окном переместилось, тени стали длиннее. Майк заснул — усталость последних недель взяла своё. Он спал, скорчившись, подложив руку под голову, и в этом сне его лицо было совсем беззащитным. Уилл рисовал его таким. Без масок, без брони, без шума. Просто Майка — уставшего, но не сдавшегося. Пришедшего и оставшегося. Когда он закончил, за окном уже смеркалось. Он отложил уголь, подошел к спящему Майку, опустился рядом и осторожно коснулся его волос. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Спасибо, что не сдался. Майк пошевелился, открыл один глаз. — Ты это мне? — сонно пробормотал он. — Спи. — Не уйдешь? — Нет. — Уилл лёг рядом на пол, прижался к его спине, обнял. — Никуда не уйду. Майк удовлетворенно хмыкнул и снова провалился в сон. В комнате было темно, тихо и тепло. А на новом холсте, еще пахнущем краской, проступали первые линии — очертания человека, который стал для Уилла всем. Месяц спустя. Было воскресенье, и народу на площадке собралось много. Кто-то катался, кто-то просто тусовался, кто-то сидел на трибунах с банками газировки. Уилл сидел на самом верху — на том самом месте, с которого всё началось. Но теперь он был не один. Рядом, привалившись к его плечу, сидел Майк. Внизу, на рампах, мелькали знакомые лица — кто-то из старых знакомых, кто-то новенький. — Смотри, — Майк ткнул пальцем вниз. — Трой. Приперся. Уилл проследил за его взглядом. Трой действительно был там — крутился у края рампы, но как-то неуверенно, без прежней наглости. — Он подходил ко мне на той неделе, — негромко сказал Майк. — Что хотел? — Извиниться. Сказал, что был мудаком. Что понял это, когда я его ударил тогда на свалке. Что... в общем, он не врал, кажется. Уилл молчал, глядя на Троя. Тот поймал его взгляд, замер на секунду, потом неловко кивнул — и отвернулся. — Простишь? — спросил Майк. — Не знаю. — Уилл пожал плечами. — Может, со временем. Но доверять — вряд ли. — Справедливо. Они помолчали. Внизу кто-то заорал, засмеялся, грохнул скейт. — Знаешь, о чём я думаю? — спросил Майк. — О чём? — О том, что тогда, в самом начале, я думал, что ты меня ненавидишь. А ты просто рисовал. — Я и сейчас рисую. — Уилл кивнул на блокнот, лежащий рядом. — Только теперь ты знаешь об этом. — Покажешь? Уилл помедлил, но протянул блокнот. Майк открыл и замер. Там был он. Но не один. Рядом с ним — Уилл. Они вдвоем на фоне заката, на том самом карьере, где всё стало по-настоящему. Уилл держал в руках карандаш, Майк — скейт. И оба улыбались. Не той улыбкой, которую рисуют для фото, а настоящей — уставшей, счастливой, живой. — Это мы, — тихо сказал Майк. — Это мы, — подтвердил Уилл. — Какими я хочу нас запомнить. — А не нарисовать? — И нарисовать тоже. Но запомнить — важнее. Майк закрыл блокнот, повернулся к Уиллу и поцеловал его в висок. — Я запомню, — прошептал он. — Обещаю. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая бетонные рампы скейт-парка в глубокий оранжевый цвет. Для большинства это было время идти домой. Но для них двоих это было просто время — быть вместе. Два месяца спустя. На стене висело три новых рисунка. Первый — Майк, спящий на полу в ту самую страшную ночь. С синяком под глазом, с царапиной на скуле, беззащитный и уставший. Внизу стояла подпись: «Тот, кто пришел». Второй — они вдвоем на карьере. Смеющиеся, счастливые, живые. Подпись: «Тот момент, когда всё стало правильно». Третий — абстракция. Черный фон, и на нем — тысячи цветных точек, разлетающихся в разные стороны, как фейерверк. Подпись: «То, что я чувствую, когда он рядом». Майк стоял перед этой стеной и молчал. Уже долго. — Нравится? — Уилл подошел сзади, обнял за талию, уткнулся носом в спину между лопатками. — Я не знаю, как это комментировать, — честно сказал Майк. — Это слишком... слишком. — Слишком что? — Слишком много. Слишком сильно. Слишком... — он обернулся, взял лицо Уилла в ладони. — Слишком похоже на правду. — Это и есть правда. Майк смотрел на него долго, очень долго. А потом улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой Уилл готов был рисовать вечность. — Знаешь, что я понял? — Что? — Что ты — лучшее, что случилось в моей жизни. И я никому тебя не отдам. Даже твоей темноте. Уилл прикрыл глаза, чувствуя, как тепло разливается по груди. — Она больше не моя, — прошептал он. — Моя темнота. Я её... перерос. Или перерисовал. Не знаю. — Главное, что ты здесь. Со мной. — С тобой. Они стояли посреди комнаты, залитой светом, обнявшись, и мир за окном мог рушиться, мог гореть, мог замерзать — им было всё равно. Потому что у них был этот момент. И еще много таких же. Впереди была целая жизнь. Сложная, запутанная, иногда страшная. Но теперь — общая. А всё остальное можно нарисовать.