Graphite & Concrete

Всё было хорошо. Целых два месяца. Два месяца утреннего кофе, который Майк научился варить почти сносно. Два месяца совместных вечеров, когда они лежали в обнимку на узкой кровати Уилла, слушали музыку и молчали — тем особенным молчанием, которое бывает только между своими. Два месяца рисунков, которыми Уилл заполнял новый скетчбук — и на каждой странице был Майк. Спящий, смеющийся, задумчивый, с растрепанными кудрями и счастливыми глазами. Два месяца без кошмаров. Майк позволял себе верить, что самое страшное позади. Что та ночь на заводе, тот звонок, те трясущиеся руки Уилла — всё это осталось в прошлом. Что любовь оказалась сильнее. Он позволял себе быть счастливым. А потом что-то сдвинулось. Майк заметил не сразу. Сначала это были мелочи: Уилл стал чуть дольше задерживаться в ванной, чуть чаще отводить взгляд, чуть резче обрывать разговор, когда Майк спрашивал, как прошел день. Мелочи, на которые можно было не обращать внимания. На которые Майк старался не обращать внимания. Но потом Уилл начал инициировать секс сам. Часто. Слишком часто. С каким-то отчаянным, лихорадочным блеском в глазах, который Майк сначала принимал за страсть, а потом начал узнавать — это был не голод, это был побег. — Уилл, — сказал Майк однажды ночью, когда они лежали обессиленные, и Уилл уже тянулся к нему снова. — Уилл, подожди. Ты как? — Нормально, — Уилл уткнулся носом ему в шею, пряча глаза. — Просто хочу тебя. — Это не ответ. — Это единственный ответ. Майк хотел надавить, но Уилл поцеловал его, и разговор утонул в очередной лихорадочной близости, после которой Майк чувствовал не насыщение, а смутную, липкую тревогу. А потом Уилл начал пропадать. Сначала на час-два. Майк звонил — Уилл не брал трубку, а потом появлялся с виноватым лицом и объяснениями: «Засиделся с ребятами на кладбище», «Гулял, хотел побыть один», «Рисовал на карьере, не слышал телефона». Майк верил. Потому что хотел верить. Потому что не верить означало признать, что кошмар возвращается. Потом пропажи стали длиннее. Уилл перестал ночевать у Майка, ссылаясь на усталость, на головную боль, на то, что Джойс просила побыть дома. Он стал реже брать его за руку, реже смотреть в глаза. Его рисунки изменились — вместо Майка на страницах появились черные провалы, острые линии, абстрактные пустоты. Майк узнавал эти рисунки. Он видел их раньше, в самом начале, когда Уилл еще прятался за своей броней. — Уилл, — сказал он однажды вечером, войдя в комнату без стука и застав Уилла сидящим на кровати с отсутствующим взглядом. — Поговори со мной. — О чем? — Уилл моргнул, возвращаясь в реальность, и улыбнулся — той самой улыбкой, которая не доходила до глаз. — Всё нормально. — Не нормально. Ты пропадаешь. Ты… ты как будто уходишь куда-то, где меня нет. — Тебе кажется. — Мне не кажется. — Майк сел рядом, взял его за руку. Рука была холодной. — Уилл, если что-то не так, ты скажешь мне? Мы же обещали. — Обещали, — эхом отозвался Уилл. И посмотрел на него — долгим, странным взглядом, в котором плескалось что-то такое, от чего у Майка похолодело внутри. — Я не вру тебе, Майк. Я просто… устал. Ладно? Майк кивнул. Он заставил себя кивнуть. Потому что не знать правды было легче, чем узнать её. Правда открылась через две недели. Майк пришел к Уиллу вечером, без предупреждения. Джойс сказала, что Уилл у себя, но какой-то странный, закрылся, не выходит даже поесть. Майк поднялся по лестнице, толкнул дверь — и замер. Уилл сидел на полу, прислонившись спиной к кровати. Глаза — огромные, черные, с проваленными зрачками. На коленях — помятый лист бумаги с какими-то бессмысленными каракулями. Рядом — пустая банка из-под энергетика и маленький целлофановый пакетик. Он поднял голову и посмотрел на Майка. В этом взгляде не было удивления. Только усталость и обреченность. — Ты пришел, — сказал Уилл. Голос был чужим — тягучим, медленным, будто доносился со дна океана. — Я знал, что ты придешь. Майк не мог двинуться с места. Внутри всё оборвалось — холодно, резко, будто лопнула струна. — Уилл… — выдохнул он. — Нет. Только не снова. Пожалуйста. — Прости, — Уилл попытался встать, но ноги не слушались, и он осел обратно на пол. — Прости, Майк. Я не хотел. Я правда не хотел. Просто… оно громче. — Что громче?! — Майк рухнул перед ним на колени, схватил за плечи. — Что громче, Уилл?! Я же здесь! Я рядом! Почему ты не позвонил?! — Потому что ты бы не дал. — Уилл поднял на него глаза, и по щекам потекли слезы — мутные, бессильные. — Ты бы не дал, а мне надо было… надо было заткнуть это. Хотя бы на час. — Заткнуть ЧТО?! — В голове! — Уилл выкрикнул это так, что Майк отшатнулся. — В голове шумит, Майк. Всё время шумит. А когда мы вместе — тише. А когда тебя нет — опять. А потом ты есть, но я все равно слышу этот шум, и он говорит, что я тебя не достоин, что ты уйдешь, что я сломаюсь и ты это увидишь и уйдешь, и я… — он всхлипнул, уткнувшись лбом в колено Майка. — Я пытался заглушить его по-другому. Тобой. Но это не работает вечно. А эта дрянь… она работает. На час. Потом возвращается, но хотя бы на час… Майк сидел, не в силах пошевелиться. В голове билась одна мысль: он знал. Он всё это время знал, что что-то не так, и позволил себе обманываться, потому что так было легче. — Уилл, — сказал он тихо, беря его лицо в ладони. — Посмотри на меня. Уилл поднял глаза — красные, опухшие, с зрачками-провалами. — Ты не сломался, — сказал Майк твердо. — Ты срываешься. Это разные вещи. Сломанное не починить. А сорваться можно — и встать обратно. Ты вставал уже. Встанешь снова. — Я не хочу вставать, — прошептал Уилл. — Я хочу, чтобы перестало болеть. Хотя бы на минуту. — Тогда давай найдем другой способ. Врач. Таблетки. Что угодно. Только не это. Пожалуйста, Уилл. Ради меня. Уилл молчал долго. А потом кивнул — едва заметно, одними ресницами. — Обещаешь? — спросил Майк. — Обещаю. — И еще одно. — Майк сжал его плечи. — Ты не скажешь маме. Я знаю, ты боишься. Но если ты сорвешься снова — я скажу сам. Потому что если я тебя потеряю, мне будет плевать на твои секреты. Ты понял? Уилл снова кивнул. — Обещаю. В ту ночь Майк не ушел. Он сидел рядом, держал Уилла за руку, пока тот не заснул — тяжелым, химическим сном, полным кошмаров. А сам не спал до утра, глядя в потолок и слушая, как за окном шумит дождь. Он думал о том, что любовь — это не только утренний кофе и рисунки в блокноте. Любовь — это еще и это. Сидеть у постели того, кто тонет, и не знать, выплывете ли вы вместе. Две недели было тихо. Уилл ходил к врачу, начал пить какие-то таблетки, от которых его клонило в сон и мутило по утрам. Майк был рядом почти постоянно — пропускал тренировки, ссорился с родителями, но не отходил. Они снова разговаривали по ночам, снова лежали в обнимку, и Майк позволял себе надеяться, что на этот раз всё будет по-другому. Уилл улыбался. Уилл рисовал. Уилл брал его за руку на людях — впервые за долгое время без оглядки. А потом наступила пятница. Майку нужно было заехать домой за чистой одеждой. Уилл сказал, что подождет его, что посидит с набросками, что всё хорошо. Когда Майк вернулся через час, дверь в комнату Уилла была заперта. Он стучал долго. Сначала тихо, потом громче, потом кулаками. Джойс вышла из кухни, испуганная, с тряпкой в руках. — Майк? Что случилось? — Уилл! — заорал Майк, колотя в дверь. — Уилл, открой! Слышишь?! Открой сейчас же! Тишина. Майк отошел на шаг и выбил дверь плечом. Раз, другой — хлипкий замок поддался, и он влетел внутрь. Уилл лежал на кровати. Белый, как бумага. С синевой на губах. Рядом валялся шприц — Уилл, который всегда боялся иголок, который даже таблетки глотал с трудом, взял в руки шприц. Майк закричал. Он не помнил, как подхватил Уилла на руки, как потащил вниз по лестнице, как орал Джойс, чтобы та вызывала скорую. Не помнил, как тряслось его тело, как он бил Уилла по щекам, пытаясь привести в чувство, как умолял: «Дыши, пожалуйста, дыши, не смей, не смей уходить, я тебя люблю, слышишь, я тебя люблю, не смей...» Он помнил только сирену. Белые стены больницы. Врачей, которые вышли через вечность и сказали: — Успели. Еле-еле, но успели. Будет жить. Майк сполз по стене на пол и разрыдался — громко, навзрыд, как ребенок, у которого отняли самое дорогое, а потом вернули обратно. Уилл очнулся через сутки. Первое, что он увидел — Майка. Тот сидел на стуле рядом с койкой, обхватив голову руками, и, кажется, спал. Под глазами залегли черные тени, одежда была помятой, кудри торчали в разные стороны. — Майк, — прошептал Уилл. Голос был чужим, севшим, будто он не пил неделю. Майк вздрогнул, поднял голову. Его глаза — красные, опухшие — встретились с глазами Уилла. Секунду они смотрели друг на друга. А потом Майк вскочил, схватил его за плечи и прижал к себе так сильно, что Уилл едва мог дышать. — Придурок, — прохрипел Майк ему в волосы. — Какой же ты придурок, Байерс. Я думал, ты сдохнешь. Я думал, я потерял тебя. Если ты еще раз... если ты еще раз... Он не договорил — голос сорвался. Уилл поднял руку — медленно, с трудом — и положил ему на затылок. — Прости, — выдохнул он. — Прости меня, Майк. — Заткнись, — всхлипнул Майк. — Просто заткнись. Ты жив — и ладно. Остальное потом. Они сидели так долго. Майк гладил его по волосам, по спине, по щекам — будто проверял, настоящий ли, живой ли. Уилл молчал и чувствовал, как внутри, сквозь пустоту и химию, пробивается что-то теплое. — Майк? — прошептал он наконец. — М? — Я не знаю, как это остановить. Оно сильнее меня. Майк отстранился, посмотрел ему в глаза. В его взгляде не было жалости — только решимость. — Тогда мы будем останавливать это вместе. Вдвоем. Я пойду с тобой к врачу, к психологу, в группу, куда угодно. Я буду держать тебя за руку, когда будет ломать. Я буду сидеть с тобой сутками, если надо. Но ты должен пообещать мне одну вещь. — Какую? — Ты должен хотеть жить. По-настоящему. Не для меня, не для мамы — для себя. Потому что если ты сам не захочешь — никто не поможет. Уилл смотрел на него долго. На этого парня, который вытаскивал его снова и снова. Который не сдался, даже когда сам Уилл уже сдался. Который любил его — такого, со всей этой грязью, срывами и темнотой. — Я попробую, — сказал Уилл. — Я правда попробую. Майк кивнул и снова прижал его к себе. — Большего и не прошу. За окном больницы светило солнце. Такое же яркое, как в то утро после их первой ночи. И Уилл подумал: может быть, если очень постараться, если держаться за этого человека, за его тепло, за его голос — может быть, однажды он действительно захочет жить. По-настоящему. Не ради Майка. Ради себя. Ради них. Обещание, данное в больничной палате, продержалось три недели. Три недели Уилл старался изо всех сил. Он ходил к врачу, глотал таблетки, которые превращали его в сонного, вареного овоща, и позволял Майку водить себя за руку. Майк был рядом неотступно — ночевал у Байерсов, провожал в школу, забирал после, проверял карманы и рюкзак с таким видом, будто искал бомбу. Уилл позволял. Терпел. Кивал. Но шум в голове не утихал. Таблетки приглушали его, делали далеким, но он никуда не делся — он просто ждал. Ждал, когда Майк отвернется, когда устанет, когда поймет, что Уилл — это работа без выходных, и уволится. Каждую ночь Уилл лежал и слушал этот шум. Иногда ему казалось, что он слышит голоса — свои собственные, но злые. «Ты его обуза. Ты его тюрьма. Он молодой, красивый, у него вся жизнь впереди — а он торчит здесь с тобой, с куском дерьма, который даже не может быть нормальным без таблеток». В такие ночи Уилл кусал подушку, чтобы не завыть в голос. А наутро улыбался Майку и говорил, что всё хорошо. Первый срыв случился в четверг. Майк задержался после тренировки — всего на час, предупредил, извинился. Уилл сказал: «Конечно, без проблем, я порисую». Как только за Майком закрылась дверь, он набрал номер старого знакомого — парня, который всегда знал, у кого можно купить «веселье». Через сорок минут Уилл сидел в заброшке за школой и смотрел, как в вену входит игла. Руки тряслись. Не от страха — от предвкушения. Сейчас шум заткнется. Сейчас станет легко. Стало. На час. Потом навалилась апатия, и Уилл побрел к Майку. Он знал, что выглядит отвратительно — зрачки, бледность, невнятная речь. Но внутри было так пусто и холодно, что единственным теплым местом во вселенной казалась грудь Майка. Майк открыл дверь и замер. — Уилл? — Привет, — Уилл попытался улыбнуться, но губы не слушались. — Я соскучился. Он шагнул вперед, вжимаясь в Майка всем телом, потянулся к его губам. Майк на секунду замер, отвечая на поцелуй, но тут же отстранился, вглядываясь в лицо. — Ты под кайфом, — сказал он тихо. Это не было вопросом. — Нет, просто устал. — Уилл. Не ври мне. Пожалуйста. Уилл моргнул. И вдруг его прорвало — не в слезы, в какую-то злую, отчаянную усмешку. — Ну да, под кайфом. И что ты сделаешь? Выгонишь? Сдашь маме? Опять повезешь к врачу, чтобы мне выписали новые таблетки, от которых меня тошнит и я не могу встать с кровати? Спасибо, Майк. Огромное спасибо за твою заботу. Она работает просто замечательно. Майк побелел. — Ты… ты серьезно сейчас? — А что? — Уилл покачнулся, уперся рукой в стену. — Ты думал, твоей любви хватит? Думал, поцелуи и разговоры по ночам вылечат мою башку? Я сломанный, Майк. Глубже, чем ты можешь представить. И никакой доктор… — Заткнись, — перебил Майк. Голос у него дрожал. — Просто заткнись и иди в душ. Протрезвей. А завтра мы поговорим. — А если я не хочу в душ? — Уилл шагнул к нему снова, вплотную. — Если я хочу тебя? Прямо сейчас. Ты же хочешь меня, да? Всегда хочешь. Так возьми. Он потянулся к ремню Майка, но Майк перехватил его руку. — Нет. — Что? — Я сказал — нет. — Майк смотрел на него с такой болью, что Уиллу на миг показалось, будто шум отступил. — Я не буду трахаться с тобой, когда ты обдолбанный и не понимаешь, где ты и кто я. Это не любовь, Уилл. Это… это просто способ себя угробить. И я не буду в этом участвовать. Уилл замер. А потом рассмеялся — нехорошо, с надрывом. — Любовь. Какое красивое слово. Ты правда думаешь, что люди вроде меня заслуживают любви? — Уилл… — Я убиваю всё, к чему прикасаюсь. Свою семью. Тебя. Себя. Я пытался, Майк. Честно пытался. Ради тебя. Но это как нести гору на плечах — сначала тяжело, а потом горло срывает, и ты падаешь. И гора падает на тебя. Он осел на пол, прямо в прихожей. Майк опустился рядом, обнял его, не обращая внимания на запах перегара и химии. — Тогда мы будем разбирать эту гору по камешку, — прошептал он. — Медленно. Сколько надо. Я не уйду. Уилл молчал. Он больше не мог говорить. Дальше было хуже. Уилл срывался каждые несколько дней. Он научился прятать лучше — Майк не всегда находил закладки. Он научился врать убедительнее — Майк иногда верил. Он приходил к Майку ночью, ломкий, злой, с трясущимися руками, и требовал близости — не потому что хотел, а потому что это был единственный способ не думать о дозе. Иногда Майк сдавался — от усталости, от жалости, от собственного отчаяния. А потом они лежали в темноте, и Уилл плакал без слез, а Майк гладил его по голове и чувствовал, как внутри что-то умирает. Они ссорились. Каждый день. — Ты обещал! — орал Майк, швыряя в стену найденный пакетик. — Ты обещал, что попробуешь! — Я пробую! — орал в ответ Уилл. — Я каждый сука день пробую! Ты думаешь, мне в кайф вот это вот всё? Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как на больного щенка, которого жалко выкинуть? — Я смотрю на тебя как на человека, которого люблю! Который убивает себя у меня на глазах! — Тогда уйди! — закричал Уилл однажды, стоя посреди комнаты с красными глазами и трясущимися руками. — Уйди, если тебе так тяжело смотреть! Я тебя не держу! Майк замер. Посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. А потом сказал тихо: — Я знаю, что ты меня не держишь. Я сам держусь. За тебя. Потому что если я отпущу, ты утонешь. А я не могу без тебя жить, понятно? Не могу. Даже такого. Уилл рухнул на колени, закрыв лицо руками. Из горла вырвался звук — не то вой, не то хрип. — Я не хочу так, Майк. Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. — А каким ты хочешь, чтобы я тебя видел? — Прежним. Который был до всего этого дерьма. Который мог сделать тебя счастливым. Майк подошел, сел рядом на пол. Взял его за запястья, отнял руки от лица. — Ты и сейчас меня делаешь счастливым, — соврал он. И они оба знали, что это ложь. Но иногда ложь — это единственное, что держит на плаву. Самая страшная ссора случилась через месяц. Уилл пропал на два дня. Майк обзвонил все больницы, морги, старых друзей. Джойс рыдала в трубку. Хоппер подключил знакомых в полиции. Нашли Уилла в каком-то притоне на окраине — спящим в куче мусора, с синими венами и почти отсутствующим пульсом. Майк приехал в больницу, когда Уилла уже откачали. Увидел его — бледного, опухшего, с капельницей в вене — и понял, что больше не может. — Ты хотел убить себя? — спросил он тихо, стоя в дверях. — Скажи честно. Ты хотел сдохнуть? Уилл посмотрел на него. Медленно, мутно, будто из глубокого колодца. — Я хотел, чтобы перестало болеть, — прошептал он. — А сдохнуть… не знаю. Может быть. Майк подошел к кровати. Сел на стул. Положил голову на край матраса рядом с рукой Уилла. — Знаешь, что я понял за этот год? — спросил он, не поднимая головы. — Что я не могу тебя спасти. Я могу только быть рядом. А спасти себя должен ты сам. — Я не умею, — прошептал Уилл. — Тогда учись. — Майк поднял голову, посмотрел ему в глаза. В его взгляде не осталось надежды — только усталая решимость. — Учись, Уилл. Потому что в следующий раз, может, не успеют. И я останусь один. А я не хочу оставаться один. Ты слышишь? Я не хочу без тебя. Уилл смотрел на него долго. А потом кивнул — чуть заметно. В палате было тихо. Только пищал аппарат и за окном шумел дождь — такой же, как в ту ночь, когда всё началось. — Майк? — прошептал Уилл. — М? — Если я выберусь… ты простишь меня? За всё это? Майк сжал его пальцы. — Ты выберешься — тогда и поговорим. А пока просто живи. Ладно? Просто живи. Уилл закрыл глаза. И впервые за долгое время шум в голове показался ему чуть тише.