Graphite & Concrete

Солнце светило невыносимо ярко. Уилл щурился, сидя на скамейке у больничного крыльца, и ждал, пока Майк принесет ему дурацкий яблочный сок из автомата. Тот, который Уилл ненавидел, но Майк упорно покупал его каждое утро последние пять дней, говоря, что «витамины нужны». Пять дней чистой, медицинской, стерильной свободы от дозы. Пять дней под капельницами, под присмотром, под успокаивающее бормотание психолога, которая говорила правильные, но такие далекие слова. Сегодня Уилла выписывали. — На, — Майк сунул ему в руку холодный влажный пакет. — Пей давай. Уилл послушно сделал глоток. Кислятина. Он поморщился, но допил. — Я хочу домой, — сказал он тихо. — Я знаю. — Майк сел рядом, положил ладонь ему на колено. — Ты как? Уилл пожал плечами. Как он мог объяснить, что внутри — вакуум? Что таблетки, которые он глотал утром, создали между ним и реальностью мутную стеклянную стену? Что ему не больно, не страшно, не одиноко — ему просто никак? — Нормально, — ответил он. Они оба знали, что это ложь. Но спрашивать и отвечать «нормально» стало ритуалом, таким же обязательным, как яблочный сок по утрам. Первая ломка накрыла через три дня. Уилл знал, что будет плохо. Врачи предупреждали. Майк читал статьи в интернете, пока Уилл спал. Но знать и чувствовать — это были две разные вселенные. Это началось ночью. Сначала просто заныли кости — тупо, нудно, как перед сильной грозой. Уилл потер руки, перевернулся на другой бок, попытался уснуть. Но боль не уходила — она нарастала, растекалась по телу горячей, тягучей лавой. К трем часам ночи его трясло так, что зубы выбивали дробь. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и раскачивался вперед-назад, пытаясь унять эту мерзкую, выматывающую дрожь. — Уилл? — Майк спал рядом — он отказывался уходить, хотя Джойс выделила ему нормальную комнату. — Уилл, что случилось? — Ничего. Спи. Майк включил свет и охнул. Уилл был белым, как мел, по лицу катился пот, хотя в комнате было прохладно. — Ломка? — спросил Майк, подскакивая к нему. — Не знаю. Наверное. — Уилл попытался улыбнуться, но получился оскал. — Ничего, бывает. Иди спи. — Иди спи? — Майк схватил его за плечи, пытаясь уложить обратно. — Ты дрожишь, как осиновый лист, и говоришь мне иди спи? — А что ты сделаешь? — выкрикнул Уилл, вырываясь. — Спасешь меня? Поцелуешь, и всё пройдет? Не пройдет, Майк! Это не кино! Это просто больно, и это надо перетерпеть, и никакой ты… Он не договорил. Его вывернуло наизнанку прямо на пол, перед кроватью. Желудок, пустой со вчерашнего вечера, выплюнул только желчь. Майк придержал его за лоб, как маленького, и подождал, пока спазмы прекратятся. — Я принесу воды, — сказал он спокойно, хотя голос дрожал. — Не уходи, — выдохнул Уилл, вцепившись в его руку. Вдруг, резко, как утопающий в соломинку. — Пожалуйста, не уходи. Майк замер. Посмотрел на него — жалкого, мокрого, трясущегося, с глазами, полными животного страха. И понял, что впервые за долгое время Уилл просит его остаться не из вежливости, а потому что действительно боится остаться один. — Я здесь, — сказал Майк, садясь на пол рядом с ним. — Я никуда не уйду. Обещаю. Они просидели на полу до утра. Уилла выворачивало еще три раза. Потом начались судороги — ноги сводило так, что он кричал, впиваясь ногтями в ладони до крови. Майк массировал ему икры, растирал ступни, говорил что-то бессвязное, успокаивающее, глупое. А когда Уилл начинал задыхаться от паники, просто обнимал его и держал, не давая развалиться на части. Под утро Уилл провалился в тяжелый, больной сон. Майк укрыл его одеялом, вытер пол, открыл форточку и сел в изножье кровати, глядя, как на бледном лице подрагивают веки. Ему было страшно. Так страшно, что внутри всё холодело. Но он сидел и смотрел, потому что обещал. Та ночь стала первой из многих. Ломка длилась пять дней. Пять дней ада, который Уилл не желал никому, даже своим врагам. Боль накатывала волнами — то отпускала, давая минутную передышку, то накрывала с головой, выкручивая суставы, ломая кости, выжигая мозг изнутри. Он орал. Плакал. Просил у Майка дать ему хоть что-нибудь, хоть маленькую дозу, чтобы просто перестало ломать. Он обещал всё что угодно — что бросит потом, что умрет, что сделает всё, что Майк скажет, только пусть это прекратится. Майк не дал. Он просто сидел рядом. Держал за руку, когда Уилл разрешал к себе прикасаться. Отворачивался, когда Уилл кричал, что ненавидит его. Приносил воду и сухарики, которые Уилл не мог проглотить. Менял простыни, когда Уилла прошибал холодный пот. И каждую минуту, каждую секунду оставался рядом. — Ты справишься, — повторял он как мантру. — Ты сильный. Ты справишься. Я рядом. На пятый день Уилл проснулся и понял, что боли нет. Совсем. Тело было слабым, ватным, чужим, но оно не горело, не выло, не требовало дозы. Он посмотрел на Майка, который спал, свернувшись калачиком на краю его кровати, в одежде, не раздеваясь, будто готовый вскочить в любую секунду. — Майк, — позвал он тихо. Майк открыл глаза мгновенно, будто и не спал вовсе. — Что? Что случилось? Больно? — Нет. — Уилл улыбнулся — впервые за много дней настоящей, живой улыбкой. — Кажется, всё. Майк смотрел на него секунду, другую. А потом разрыдался — тихо, уткнувшись лицом в одеяло, вздрагивая плечами. Уилл протянул руку, погладил его по растрепанным кудрям. — Ты выдержал это, — прошептал он. — Спасибо. — Заткнись, — всхлипнул Майк. — Ты сам выдержал. Я просто стоял рядом. — Этого было достаточно. После ломки наступила пустота. Не та, черная, высасывающая, которая толкала под поезд, — а серая, спокойная, как гладь озера в безветренную погоду. Уилл чувствовал себя выпотрошенным, легким и очень уставшим. Врач сказал: «Теперь самое главное — найти, чем заполнить эту пустоту. Чем-то живым. Чем-то, что приносит радость. Иначе она заполнится снова». Майк воспринял это как руководство к действию. — Пошли гулять, — сказал он на следующее утро, впихивая в Уилла куртку. — Солнце, воздух и вода — наши лучшие друзья. — Я не хочу. — Я знаю. Пошли. Они пошли. Сначала Уилл плелся, как сомнамбула, глядя под ноги и не замечая ничего вокруг. Майк болтал без умолку — про школу, про Хоппера, который опять поругался с мэром, про новую дурацкую моду среди старшеклассников красить волосы в зеленый. Уилл не слушал, но звук голоса Майка, такой привычный и теплый, согревал лучше любого пледа. Они дошли до парка. Майк купил мороженое, сунул Уиллу в руку рожок. Уилл послушно лизнул, поморщился — холодно — и лизнул снова. — Вкусно? — спросил Майк. — Нормально. — Уже прогресс. На прошлой неделе ты сказал бы «не знаю». Уилл подумал и улыбнулся. — Наверное. Они гуляли каждый день. Маршруты становились длиннее, разговоры — осмысленнее. Майк показывал Уиллу город, в котором они выросли, но который Уилл, оказывается, почти не знал. Заброшенную водонапорную башню, с которой открывался вид на весь Хоукинс. Маленькое кафе у вокзала, где делали лучший горячий шоколад. Старую библиотеку с витражными окнами, куда можно было зайти просто так, погреться и посидеть в тишине. — Зачем мы это делаем? — спросил Уилл однажды, сидя на скамейке у пруда и бросая уткам черствый хлеб. — Гуляем? Чтобы ты не сидел в четырех стенах. — Нет. Зачем ты всё это делаешь? Водишь меня, показываешь какие-то места, покупаешь мороженое… Я же не ребенок. Майк помолчал, глядя на воду. — Помнишь, ты сказал, что не знаешь, как хотеть жить? — спросил он наконец. — Что внутри пустота, которую ничем не заполнить? Уилл кивнул. — Я подумал… может, если показать тебе, что в мире есть еще что-то, кроме боли, пустоты и шума… может, ты захочешь на это посмотреть. Не ради того, чтобы жить. А просто так. Потому что это красиво. Или вкусно. Или интересно. Уилл смотрел на него долго. А потом перевел взгляд на пруд — на солнечные блики, на уток, на отражение облаков в воде. — Это красиво, — сказал он тихо. Майк улыбнулся. — Видишь? А ты говорил — пустота. Однажды, спустя примерно две недели ежедневных прогулок, Майк привел их к скейт-парку. Уилл замер у входа, чувствуя, как внутри всё сжимается. Звуки — привычный грохот колес, лязг металла о бетон, крики парней — ударили по ушам знакомой, почти забытой болью. Здесь всё началось. Здесь он впервые увидел Майка — не как объект для рисования, а как человека, который перевернул его мир. — Я не хочу, — сказал он тихо, отступая на шаг. — Я знаю. — Майк взял его за руку. — Но здесь не только плохое, Уилл. Здесь мы встретились. Здесь ты впервые меня нарисовал. — Он чуть сжал его пальцы. — Хорошие воспоминания тоже имеют право на существование. Уилл молчал, глядя на бетонные рампы, залитые предзакатным светом. На трибуны — свое место, с которого он так долго наблюдал за Майком. — Просто посидим, — предложил Майк. — Наверху. Как раньше. Они поднялись на самую верхнюю скамью. Уилл сел, обхватив колени руками, и просто смотрел. Майк сидел рядом, не касаясь, но присутствуя. Внизу катались ребята. Кто-то делал трюки, кто-то падал, кто-то громко смеялся. Уилл смотрел на это и чувствовал… ничего. Пустоту. Но пустота была не враждебной — просто пустой. — У тебя блокнот с собой? — спросил Майк. — А? — Блокнот. Ты всегда его таскаешь. Уилл машинально потянулся к рюкзаку. Блокнот был там — старый, потрепанный, с рисунками, которые он не показывал никому, кроме Майка. — Попробуй порисовать, — тихо сказал Майк. — Не меня. Просто… что видишь. Уилл открыл блокнот на чистой странице. Взял карандаш. Посмотрел вниз — на движущиеся фигуры, на тени, на свет. Рука дрогнула и начала выводить первую линию. Он рисовал не людей — он рисовал движение. След колес, траекторию прыжка, изгиб спины в полете. Это было не похоже на его прежние рисунки — живые, детальные, почти портретные. Это были просто линии, просто тени, просто ощущение скорости. Но когда он закончил, на странице было что-то настоящее. — Классно, — сказал Майк, заглядывая через плечо. — Мне нравится. — Это просто линии. — Это твои линии. А значит — уже искусство. Уилл посмотрел на рисунок. Потом на Майка. Потом снова на площадку. — Можно, мы еще посидим? — спросил он тихо. — Сколько хочешь. Они сидели до темноты, пока площадка не опустела, пока не зажглись фонари. Уилл нарисовал еще три страницы — абстрактных, странных, но живых. А когда они уходили, Майк снова взял его за руку, и Уилл не отдернул ладонь. Это стало ритуалом. Они приходили в скейт-парк почти каждый вечер. Майк катался — сначала осторожно, будто боялся оставить Уилла одного, потом все увереннее, срывая аплодисменты случайных зрителей. А Уилл сидел на трибунах и рисовал. Не только Майка — всех. Движение, свет, тени, эмоции. Это было похоже на возвращение домой. Иногда к ним подходили другие скейтеры. Кто-то здоровался с Майком, кто-то косился на Уилла, но открытых конфликтов больше не случалось. Трой, говорят, переехал в другой город — то ли родители увезли, то ли сам сбежал от косых взглядов после той драки в ангаре. Его компания рассосалась сама собой. Остались только те, кому реально было дело до скейта, а не до драк. Однажды к Уиллу подошел парень, которого он видел пару раз на площадке, и попросил посмотреть рисунки. Уилл замер, сжав блокнот, но Майк, оказавшийся рядом, кивнул ободряюще. Парень листал страницы и молчал, а потом выдал: — Слушай, это реально круто. Ты бы мог рисовать наши трюки для блога. Ну, знаешь, зарисовки всякие. Я бы заплатил. Уилл не знал, что ответить. Майк ответил за него: — Он подумает. Когда парень ушел, Уилл посмотрел на Майка. — Зачем ты это сказал? Я не умею рисовать для блогов. — А ты попробуй. — Майк пожал плечами. — Вдруг понравится. Это же не обязательно на заказ. Просто… возможность. Уилл молчал, переваривая. — Ты пытаешься найти мне занятие? — Я пытаюсь найти тебе что-то, что будет твоим. Не моим, не маминым, не врачебным. Твоим. Рисунки — это всегда было твое. Просто… может, пора показать их кому-то еще? Уилл думал об этом всю ночь. А утром достал блокнот и начал рисовать серию набросков — скейтеры в движении, эмоции, падения, победы. Без привязки к конкретным людям, просто зарисовки с натуры. Через неделю он отдал парню три страницы. Тот заплатил двадцать долларов и попросил еще. Уилл стоял посреди своей комнаты с двадцатью долларами в руке и смотрел на них так, будто это были не деньги, а что-то невероятное. — Ты заработал свои первые деньги рисованием, — улыбнулся Майк, наблюдая за ним с кровати. — Это просто… — Это твое, Уилл. Ты это сделал. Уилл сжал купюру в кулаке. Внутри, впервые за долгое время, что-то отозвалось — не боль, не пустота, не страх. Тепло. Маленькое, робкое, но тепло. — Спасибо, — сказал он, глядя на Майка. — За что? — За то, что не дал мне утонуть. Майк подошел, обнял его, уткнувшись носом в макушку. — Мы еще не доплыли, — прошептал он. — Но гребем в правильную сторону. Но полного покоя не было. Это случилось снова глубокой ночью. Майк проснулся от того, что кровать прогнулась под чужим весом, и чьи-то холодные руки уже шарили по его телу, нетерпеливо сдирая одеяло. В комнате было темно, только уличный фонарь бросал бледные полосы на потолок. Он не успел ничего сказать — Уилл навалился сверху, вжимаясь дрожащим телом, целуя куда-то в шею, в подбородок, в губы — жадно, беспорядочно, будто пытался выпить его до дна. — Уилл? — голос Майка сел со сна, в горле пересохло. — Ты чего? Сколько времени? — Не знаю. — Голос Уилла вибрировал, срывался на хрип. Руки тряслись так сильно, что он едва мог расстегнуть пуговицы на своей рубашке — пальцы соскальзывали, не слушались, и он со злым всхлипом просто рванул ткань, отправляя пуговицы в полет. — Не спрашивай. Просто… пожалуйста. Мне нужно. Майк попытался включить свет, но Уилл перехватил его руку, прижал к подушке с неожиданной силой. — Не надо света. — Его дыхание было рваным, горячим, пахло чем-то кислым и чужим. — Просто будь со мной. Пожалуйста, Майк. Я не дотяну. Он пах потом, улицей и той особой химической сладостью, которую Майк уже научился узнавать с одного вдоха. Ломка. Или остатки кайфа. Или то страшное состояние между, когда тело требует дозу, а разум готов на всё, лишь бы заткнуть эту адскую дрожь в костях. — Уилл, — Майк попытался сесть, уперся локтями в кровать, но Уилл навалился сильнее, почти ломая своим весом. — Уилл, посмотри на меня. Ты понимаешь, где ты? Ты понимаешь, кто я? — У тебя. — Уилл зажмурился, прижимаясь лбом к его лбу. Лоб был горячим и влажным, по вискам стекал пот, хотя в комнате было прохладно. — Я всегда у тебя. Ты — Майк. Ты — единственное, что у меня осталось. Пожалуйста, Майк. Я не прошу любви. Я просто прошу… помочь. Заглушить это. Хотя бы на минуту. Хотя бы… Он не договорил — его повело, тело дернулось в крупной судороге, и Уилл закусил губу до крови, чтобы не закричать. Майк почувствовал медный привкус на своих губах, когда Уилл снова впился в него поцелуем — злым, отчаянным, почти кусая. И Майк сдался. Потому что чувствовал, как под его ладонями ходит ходуном тело Уилла — мышцы сводило судорогой, зубы стучали о его зубы, даже в темноте было видно, как расширены зрачки, как неестественно блестят глаза. — Ты весь дрожишь, — прошептал Майк, сам не зная, говорит ли он это вслух. Его руки сами легли Уиллу на спину, пытаясь согреть, успокоить, но под пальцами была только ледяная кожа, покрытая мурашками. — Я знаю. — Уилл всхлипнул — коротко, зло, почти по-звериному. — Это пройдет, если ты… если мы… Пожалуйста, Майк. Я не дотяну до утра без этого. Без тебя. У меня всё горит изнутри. Кости ломит так, будто их выкручивают. Я не могу… я не вывожу… Майк закрыл глаза. Он знал, что это неправильно. Знал, что Уилл сейчас не здесь — наполовину в ломке, наполовину в аду, который носит в голове. Знал, что утром Уилл или не вспомнит, или возненавидит себя — и его за компанию. Знал, что это не любовь, не страсть, даже не банальное желание — это просто попытка заткнуть иглу другим способом. Но Уилл был здесь. Горячий, живой, ломающийся. И Майк не умел отказывать, когда тот ломался. — Тише, — выдохнул он, переворачивая их, укладывая Уилла на спину. — Тише. Я здесь. В темноте он почти не видел его лица — только блики от фонаря на мокрых щеках, только блеск глаз, огромных, черных, с проваленными зрачками, которые даже в темноте казались бездонными. — Раздень меня, — выдохнул Уилл, дергая себя за остатки рубашки. — У меня руки не слушаются. Пожалуйста, Майк. Майк сел, стягивая с него порванную ткань, потом джинсы. Уилл помогал как мог — дергано, неловко, приподнимая бедра, и Майк видел, как каждый мускул на его теле сводит судорогой, как живот ходит ходуном от неровного дыхания. Под глазами залегли черные тени, губы искусаны в кровь, на скулах — грязь, будто он где-то валялся на земле. Член Уилла был полувозбужден — ломка часто давала такой эффект, смешивая боль с болезненным, лихорадочным желанием, но даже в темноте было видно, что это не настоящее возбуждение, просто физиологическая реакция истерзанного тела. — Ты где был? — спросил Майк, стягивая с себя футболку и боксеры. Голос сорвался. — Не важно. — Уилл потянулся к нему, вцепился в плечи с такой силой, что ногти наверняка оставят следы. — Потом. Всё потом. Сейчас просто… Он дернул Майка вниз, и Майк рухнул на него, чувствуя кожей ледяную дрожь его тела. Уилл обхватил его ногами, прижимаясь так плотно, будто хотел вплавиться, исчезнуть в нем. Их члены соприкоснулись — член Майка уже стоял твердо, реагируя на близость, на запах, на отчаяние, а член Уилла дернулся, ударившись о живот Майка, и Уилл всхлипнул от этого прикосновения. — Не останавливайся, — прошептал Уилл ему в губы. — Пожалуйста, не останавливайся. Если ты остановишься, я опять начну думать. А думать я не могу. Там такое… там такое, что я… Он не договорил. Майк поцеловал его — медленно, глубоко, пытаясь передать этим поцелуем всё, что не мог сказать словами. Что любит. Что ненавидит это. Что готов умереть за него, но не знает, как заставить его жить. Уилл выгибался под ним, как натянутая струна. Каждое прикосновение отзывалось дрожью, каждый вздох вырывался со всхлипом. Он не был нежным — он был отчаянным, хватал Майка так, будто тот мог утонуть, будто это была последняя ночь на земле. Майк провел рукой вниз, по животу Уилла, чувствуя, как под пальцами дергаются мышцы. Он сжал в ладони член Уилла — тот был горячим, но каким-то чужим, неживым, и Уилл дернулся так резко, что чуть не скинул Майка. — Не надо, — выдохнул он. — Не надо. Я не могу… это слишком. Просто войди в меня. Просто будь внутри. Пожалуйста. — Ты уверен? Ты даже не… — Да. — Уилл закинул ноги выше, открываясь, притягивая Майка за бедра. — Я хочу чувствовать тебя внутри. Хочу, чтобы ты заполнил меня. Там пусто, Майк. Там так пусто, что я схожу с ума. Заполни меня. Майк потянулся к тумбочке, нашарил смазку — она всегда теперь лежала рядом, потому что такие ночи стали привычными. Выдавил на пальцы, потянулся вниз, к входу Уилла. Тот был напряжен, сжат судорогой, и Майку пришлось долго массировать, растягивать, пока Уилл не застонал сквозь зубы: — Хватит. Просто войди. Мне не больно. Мне вообще ничего не больно, кроме этой дряни в голове. Майк убрал пальцы, направил свой член к входу Уилла. Головка коснулась сжатого кольца мышц, и Уилл выдохнул — длинно, с облегчением, будто это прикосновение уже что-то лечило. Майк вошел медленно, чувствуя, как тесно, как горячо внутри, как сжимаются мышцы в такт судорогам, которые всё еще сотрясали тело Уилла. Когда он вошел до конца, когда его бедра прижались к бедрам Уилла, Уилл запрокинул голову и застонал — глухо, сдавленно, и этот звук не был похож на стон удовольствия. Это был стон облегчения. Стон человека, который на минуту перестал тонуть. — Хорошо, — выдохнул Уилл, вцепляясь в его плечи. — Хорошо. Ты во мне. Ты так глубоко. Я чувствую тебя. Там пусто, а теперь ты там. Ты заполнил пустоту. Майк начал двигаться — медленно, глубоко, чувствуя, как член скользит внутри, как сжимаются вокруг него мышцы. Он не мог понять, где заканчивается ломка и начинается возбуждение — всё смешалось в один сплошной ком дрожи, пота, сбитого дыхания и всхлипов. — Сильнее, — попросил Уилл, впиваясь ногтями в его спину. — Трахни меня сильнее. Мне нужно чувствовать. Мне нужно, чтобы было больно. Чтобы я помнил, что я живой. Майк замер на секунду, всматриваясь в его лицо. В темноте глаза Уилла блестели — слезами, отчаянием, чем-то темным и бездонным. — Ты уверен? — Да. Пожалуйста. Майк задвигался быстрее, жестче, вбиваясь в него с силой, от которой кровать начала скрипеть. Уилл под ним вскрикивал при каждом толчке — не от боли, от того, что каждый толчок выбивал из него очередную порцию темноты. Член Уилла, зажатый между их животами, терся о пресс Майка, но Уилл, кажется, даже не замечал этого — он был сосредоточен только на одном: на том, чтобы чувствовать член Майка внутри себя, глубоко, до отказа, до границы. — Не останавливайся, — хрипел Уилл, запрокидывая голову, открывая длинную бледную шею. — Не останавливайся, Майк. Я почти… я почти не слышу шум. Только тебя. Только твой член во мне. Это единственное, что реально. Майк чувствовал, как внутри Уилла всё сжимается вокруг него в ритме толчков. Собственный член горел от трения, от напряжения, от того, как тесно, как жарко было внутри этого ломающегося тела. Он хотел кончить, хотел уже перестать, хотел, чтобы эта ночь закончилась — но одновременно хотел продлить ее, потому что только так Уилл мог получить облегчение. Уилл плакал. Майк чувствовал соленую влагу на своих губах, когда целовал его щеки, веки, уголки губ. Слезы смешивались с потом, с кровью из разбитой губы — Уилл прокусил ее насквозь, когда очередная волна судороги накрыла его прямо во время движения. — Я здесь, — шептал Майк в перерывах между поцелуями, не прекращая двигаться. — Я с тобой. Ты не один. Чувствуешь меня? Мой член внутри тебя? Ты не один. — Чувствую. — Голос Уилла был чужим, севшим, почти не слышным. — Ты горячий. Ты такой горячий внутри меня. А я ледяной. Я всегда теперь ледяной. — Я согрею. — Майк… — Уилл всхлипнул громче, вцепился в его спину, оставляя царапины. — Майк, мне страшно. — Знаю. — Я не хочу так больше. — Знаю. — Я люблю тебя. Я правда тебя люблю. Это не из-за… это не ломка говорит. — Знаю, — Майк прижался лбом к его лбу, замедляя движения почти до полной остановки, но не выходя из него. — Я тоже тебя люблю. Поэтому я здесь. Уилл обхватил его ногами сильнее, притягивая ближе — так близко, будто хотел спрятаться у него внутри, будто пытался стать частью его тела, чтобы никогда больше не чувствовать этой ледяной пустоты. — Не уходи, — прошептал он. — Только не уходи. Если ты уйдешь, я… — Я не уйду. — Майк поцеловал его в закрытые глаза, в мокрые ресницы, в висок, где бешено билась жилка. — Я никогда не уйду. Даже когда ты будешь гнать меня. Даже когда будешь ненавидеть. Я буду здесь. Майк ускорился снова, чувствуя, что сам уже на пределе. Член двигался внутри Уилла быстро, глубоко, и каждый толчок отдавался в собственном теле Майка сладкой, болезненной судорогой. Уилл под ним сжимался в такт движениям, его дыхание стало еще более рваным, и Майк понял, что он тоже близко, хотя член Уилла так и остался полувозбужденным, зажатым между их телами. — Со мной, — выдохнул Майк Уиллу в губы. — Кончи со мной. Давай. Он чувствовал, как внутри Уилла всё сжимается вокруг его члена, как мышцы пульсируют в диком, неконтролируемом ритме. Уилл закричал — коротко, хрипло, впиваясь ногтями в спину Майка, выгибаясь так сильно, что Майк испугался, не сломается ли он. Из члена Уилла выплеснулось несколько капель — скупо, почти без сил, его тело было слишком истощено для нормальной эякуляции. Майк кончил следом, уткнувшись лицом в мокрую шею Уилла, чувствуя, как собственное тело бьет крупной дрожью — уже не от возбуждения, от перенапряжения и отчаяния. Сперма горячей волной заполнила Уилла изнутри, и Майк почувствовал, как тот вздрагивает от этого, как расслабляются мышцы, как уходит страшное напряжение. Он остался внутри, не выходя, чувствуя, как пульсирует собственный член в такт затихающему сердцебиению. Потом долго лежали молча. Майк гладил Уилла по спине, по мокрым волосам, по трясущимся плечам, которые наконец-то перестали ходить ходуном. Уилл уткнулся носом ему в шею и пытался отдышаться — ровно, глубоко, будто заново учился дышать. — Дрожь прошла, — прошептал он наконец удивленно. Голос был тихим, почти детским. — Совсем прошла. Впервые за двое суток. — Хорошо. — Майк? — М? — Прости меня. За то, что я такой. Майк вздохнул. Переплел их пальцы, поднес руку Уилла к губам, поцеловал костяшки, чувствуя соленый привкус пота и грязи. — Ты не "такой". Ты — Уилл. Который болен. Который пытается. Который иногда падает. Но ты не "такой". Запомни это. Уилл не ответил. Он уже проваливался в сон — тяжелый, без сновидений, первый нормальный сон за последние двое суток. Дыхание выровнялось, тело обмякло, пальцы разжались. Майк лежал рядом, смотрел в потолок и слушал, как за окном занимается рассвет. Он чувствовал, как между их тел засыхает влага, как липнет к спине простыня, как саднит расцарапанная кожа. Член Майка всё еще был внутри Уилла — мягкий, вышедший наполовину, но всё еще там, будто не хотел покидать это тепло. Он знал, что утром Уилл будет молчать, отводить глаза, закроется в ванной на час, пытаясь смыть с себя эту ночь. Знал, что, скорее всего, не вспомнит половины из того, что говорил. Знал, что всё повторится снова — может быть, через неделю, может быть, завтра. Но сейчас Уилл дышал ровно. Дрожь ушла. И это стоило всего остального. Майк закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон — короткий, тревожный, но хотя бы рядом с ним. Утро наступило слишком быстро. Уилл проснулся первым и долго лежал, глядя в потолок. Тело ломило, но это была знакомая, почти привычная боль после таких ночей. Он помнил всё. Каждое слово, каждое прикосновение, каждый всхлип. И стыд, который должен был прийти, не приходил. Вместо него было что-то другое — усталое, спокойное принятие. Майк спал рядом, подложив руку под голову. На спине алели свежие царапины — следы от его ногтей. Уилл осторожно коснулся одной пальцем, и Майк дернулся во сне, но не проснулся. — Прости, — прошептал Уилл. — За всё прости. Он встал, натянул первое попавшееся — футболку Майка, которая валялась на стуле — и вышел на кухню. Поставил чайник, достал две кружки. Руки дрожали, но уже не так сильно, как ночью. Когда Майк вышел через десять минут, Уилл сидел за столом с двумя кружками чая и смотрел в окно. — Привет, — сказал Майк хрипло. — Привет. — Уилл повернулся. — Чай будешь? Майк кивнул, сел напротив. Они пили молча. Потом Уилл поставил кружку и сказал: — Я помню всё. Майк замер. — И я не хочу извиняться. Потому что это не извиняется. Но я хочу сказать спасибо. — За что? — За то, что ты есть. За то, что ты здесь. За то, что ты не ушел, хотя мог бы. Сто раз мог бы. Майк смотрел на него долго. Потом протянул руку через стол и сжал его пальцы. — Я же сказал — никуда не уйду. — Знаю. — Уилл чуть улыбнулся. — Поэтому и говорю спасибо. Они допили чай. Майк убрал кружки в раковину, вернулся, встал за спиной Уилла, обнял за плечи. — Сегодня пойдем на площадку? — спросил он в макушку. — Да. — Уилл откинул голову ему на грудь. — Хочу дорисовать ту серию про трюки. Кажется, я понял, как передать скорость. — Ты понял, как передать скорость? — Ну да. Линиями. Не формой, а движением линии. — Уилл оживился, в его голосе появились те нотки, которые Майк так любил. — Если сделать штрих неровным, прерывистым, он создает ощущение вибрации. А если добавить смазанность по краям… Майк слушал и улыбался. Внутри Уилла снова загорался свет. Маленький, робкий, но настоящий. И Майк знал, что будет делать всё, чтобы этот свет не погас. Даже если для этого придется пережить еще сотню таких ночей.