Graphite & Concrete

Всё шло хорошо. Удивительно, пугающе хорошо. Уилл стал выходить в ремиссию, дни без наркотиков складывались в недели, а недели — в месяцы. Доктор на сеансах психотерапии довольно кивал, а психолог в центре, куда Уилл продолжал ходить амбулаторно, говорила о «стойкой положительной динамике» и «хороших прогнозах на будущее». Майк светился изнутри, Джонатан перестал смотреть на брата с вечным чувством вины, и даже Хоппер, узнав о прогрессе, хлопнул Уилла по плечу так, что тот чуть не упал, и проворчал: «Молодец, сынок. Добро пожаловать обратно в мир живых». Мир живых. Уилл почти поверил в то, что снова в нём. Но срыв не предупреждает. Он просто приходит — тихо, на цыпочках, в тот момент, когда ты меньше всего этого ждёшь. Когда ты уже начинаешь думать, что всё позади. Это случилось ночью, в его старой комнате, которая пахла красками и пылью. Тоска накатила внезапно — липкая, чёрная, невыносимая. Та самая знакомая пустота, которую он научился заполнять только одним способом. Уилл не заметил, как ноги принесли его в тот район, как руки нашли нужный контакт, как игла вошла в вену. Он очнулся только под утро — грязный, раздавленный, с глазами, полными такого ледяного ужаса, что, казалось, сам воздух вокруг него должен был покрыться инеем. Майк жил в постоянном страхе получить такой звонок. И когда телефон зазвонил в семь утра, он почему-то сразу всё понял. — Майк, — голос Уилла был хриплым, чужим, сломленным. — Я сорвался. Пожалуйста... Я не могу сам. Останови меня. Пожалуйста. Майк не задавал вопросов. Не кричал. Не говорил «как ты мог». Он просто сказал: «Я уже еду. Держись». Через час Уилл, всё ещё трясущийся и с провалившимися глазами, сидел на краю своей кровати и смотрел, как Майк собирает его вещи в небольшую сумку. Взгляд у Уилла был пустой, но в этой пустоте плескалась такая отчаянная мольба о спасении, что у Майка сжималось сердце. — Я отвезу тебя в больницу, — сказал Майк, садясь рядом и беря его за ледяные руки. — Ты ляжешь обратно в клинику. Мы это переживём, слышишь? Уилл кивнул, не в силах говорить. — Прости, — выдавил он наконец. — Я думал, что смогу. Я так старался... — Я знаю, — перебил Майк. — Я знаю, как ты старался. И я знаю, что это не отменяет всего того хорошего, что было. Это просто... яма на дороге. Мы выберемся. Уилл закрыл глаза, и из-под ресниц покатилась слеза — первая за долгое время. Месяц в клинике растянулся для Уилла в бесконечную череду серых, одинаковых дней. Белые стены, пластиковые стаканы с водой, обязательные разговоры с психологом и группы поддержки, где люди с такими же пустыми глазами рассказывали свои истории. Он слушал их и думал: "Я такой же. Я один из них". Эта мысль была одновременно унизительной и странно утешительной. Майк приезжал каждый день. Не пропустил ни одного. Он садился на жесткий стул напротив Уилла, брал его за руку и рассказывал всякую ерунду: кто что сказал в школе, какой трюк он выучил на скейте, какую дурацкую передачу смотрел накануне. Иногда Уилл не слушал — просто смотрел на его губы, на его глаза, на то, как падает свет на его вечно растрепанные кудри, и пытался запомнить этот момент, спрятать его глубоко внутри, чтобы потом, в темноте ночи, доставать и согреваться. — Ты чего? — спросил Майк однажды, заметив его пристальный взгляд. — Рисую тебя, — ответил Уилл. — В голове. Там сейчас много белого пространства. Я заполняю его тобой. Майк улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой Уилл был готов пережить всё это снова. — Рисуй, — сказал он. — У меня запас прочности большой. На всю жизнь хватит. Когда Уилла выписали, было начало весны. Снег почти сошел, обнажив серый, мокрый асфальт и первые, робкие ростки травы. Майк встретил его у входа с рюкзаком за плечами и странным, нервным блеском в глазах. — Я тут подумал, — сказал он, когда они шли к автобусной остановке. — Мы не были на карьере с тех пор... ну, с тех пор. Уилл остановился. Карьер. Место, где всё началось по-настоящему. Где Майк впервые согрел его руки. Где они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на воду. — Ты хочешь поехать? — Я хочу, чтобы мы поехали, — поправил Майк. — Вместе. Если ты готов. Уилл подумал. Внутри всё еще было зыбко, неустойчиво, как после долгой болезни. Но рядом был Майк — тёплый, настоящий, пахнущий ветром и той особенной уверенностью, которая не требовала слов. — Поехали. Карьер почти не изменился. Вода была серой, небо — низким, а старая водокачка всё так же возвышалась над обрывом, расписанная выцветшими граффити. Но что-то всё же было по-другому. Может быть, свет. Может быть, они сами. Они сидели на краю бетонного выступа, свесив ноги в пустоту, и молчали. Майк держал его за руку — не крепко, просто касался, напоминая, что он здесь. — Я хочу тебе кое-что сказать, — начал Уилл, глядя на воду. — И я не знаю, как ты это примешь. — Говори как есть, — ответил Майк. — Мы это уже проходили. Уилл глубоко вздохнул. — В клинике я много думал. О нас. О тебе. О том, почему я срываюсь снова и снова. И знаешь, что я понял? — Что? — Я всегда думал, что если кто-то узнает меня настоящего — он уйдет. Сначала мама, потом ты... я ждал, когда ты уйдешь. Каждый день ждал. И когда ты не уходил, я... я не знал, что с этим делать. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. И я сам начал разрушать всё, чтобы подтвердить свою теорию. Чтобы ты наконец ушел и я перестал бояться. Майк молчал. Его рука на руке Уилла чуть сжалась. — А теперь? — спросил он тихо. — А теперь я понял, что бояться — это нормально. Что страх не уйдет, даже если я буду чистым год, два, десять лет. Он будет сидеть внутри и ждать. Но теперь я знаю, что ты будешь рядом, когда он придет. И что я могу не драться с ним в одиночку. Майк повернулся к нему. В его глазах блестело что-то, похожее на слезы, но он не дал им упасть. — Ты идиот, Байерс, — сказал он хрипло. — Ты это знаешь? — Знаю. — Хороший идиот. Мой идиот. — Твой. Они поцеловались — легко, бережно, как будто в первый раз. И в этом поцелуе не было отчаяния последних месяцев, не было лихорадочной спешки. Только тихая, спокойная благодарность за то, что они есть друг у друга. Дальше было легче. Не легко — легче. Уилл продолжал ходить к психологу, пить таблетки, несмотря на тошноту по утрам. Майк ходил с ним на некоторые сеансы — сидел в углу, молчал, но одним своим присутствием делал разговор менее страшным. Они снова начали рисовать. Уилл купил новый скетчбук — большой, с плотными листами — и пообещал себе, что этот будет только о хорошем. О Майке, о закатах, о моментах, которые хочется запомнить. Иногда Уилл срывался. Не по-крупному, не до шприцов и пакетиков, но срывался — срывался на крик, на отчаяние, на желание всё бросить. В такие дни он запирался в своей комнате и не выходил часами. Майк не ломился в дверь. Он просто садился с другой стороны, прислонялся спиной к косяку и говорил — тихо, спокойно, без надрыва. — Я здесь, Уилл. Просто знай, что я здесь. Когда захочешь выйти — я буду ждать. И Уилл выходил. Всегда. Потому что знал: Майк действительно ждет. Однажды ночью, когда они лежали в обнимку на той самой узкой кровати, Уилл вдруг заговорил: — Помнишь, ты просил меня нарисовать тебя тем утром? После первого раза? — Помню. Ты сказал, что не можешь. — Я врал. — Уилл повернулся к нему. — Я мог. Просто не хотел. — Почему? — Потому что если бы я нарисовал тебя таким, каким ты был тогда — уставшим, счастливым, моим, — это значило бы, что момент закончился. А я не хотел, чтобы он заканчивался. Майк усмехнулся, притягивая его ближе. — Глупый. Моменты не заканчиваются, когда их рисуют. Они становятся вечными. — Откуда ты знаешь? — Оттуда. — Майк ткнул пальцем в грудь Уилла, туда, где билось сердце. — Они остаются здесь. А бумага — это просто напоминание. Уилл помолчал, переваривая. А потом сказал: — Я хочу нарисовать тебя сейчас. — Валяй. — Нет карандаша. — Тогда рисуй пальцем. По моей спине. Я буду угадывать. Уилл улыбнулся в темноте и провел пальцем по голой спине Майка — медленно, осторожно, выводя линии. Майк вздрагивал, угадывал, ошибался, смеялся, и в этом смехе было столько жизни, что Уиллу казалось — ещё немного, и он сам начнет светиться. Они заснули под утро, переплетясь руками и ногами, как два дерева, которые росли слишком близко и теперь не могли существовать отдельно. Лето ворвалось в Хоукинс внезапно — жаркое, душное, с белыми ночами и запахом нагретого асфальта. Майк уговорил Уилла прийти в скейт-парк. Просто посидеть на трибунах, просто посмотреть, просто подышать воздухом, который не пахнет больницей. Уилл долго сопротивлялся, но в конце концов сдался. Они сидели на самом верху — на том самом месте, где всё началось. Внизу мелькали фигуры скейтеров, гремела музыка, кто-то кричал, кто-то смеялся. Обычный день обычного городка. — Страшно? — спросил Майк, косясь на Уилла. — Немного, — признался тот. — Но терпимо. — Хочешь уйти? — Нет. — Уилл посмотрел на него и улыбнулся. — Хочу остаться. С тобой. Майк обнял его за плечи, притягивая ближе. Внизу кто-то сделал классный трюк, толпа заорала, но они не смотрели. Они смотрели друг на друга. — Знаешь, что я понял за этот год? — спросил Уилл. — Что? — Что счастье — это не когда всё хорошо. Счастье — это когда есть с кем пережить то, что не хорошо. Майк хмыкнул. — Ты стал философом, Байерс. Это таблетки или любовь? — И то, и другое, — усмехнулся Уилл. — Взаимно усиливают эффект. Они рассмеялись — легко, свободно, как не смеялись давно. А потом Майк достал из рюкзака маленькую коробочку, перевязанную бечевкой. — Это тебе. — Что это? — Открой. Уилл развязал бечевку, поднял крышку. Внутри лежал набор угольных карандашей — дорогих, профессиональных, тех, на которые он давно смотрел в художественном магазине, но не мог себе позволить. — Майк... — выдохнул он. — Откуда ты знал? — Я не слепой. Ты облизывался на них полгода. — Майк пожал плечами, пряча смущение за напускной небрежностью. — Копил. Три месяца. Пришлось забить на новые подшипники для скейта, но оно того стоило. Уилл смотрел на карандаши, и в груди разрасталось что-то тёплое, огромное, почти болезненное. — Я люблю тебя, — сказал он просто. — Ты знаешь? — Знаю, — ответил Майк. — Я тоже. Они сидели на трибунах, обнявшись, и смотрели, как солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая бетонные рампы в глубокий оранжевый цвет. Для большинства это было время идти домой. Но для них это было просто время — быть вместе.