Graphite & Concrete

Они уехали в Нью-Йорк через два месяца после выпускного. Уилл до последнего не верил, что это случится. Слишком часто реальность ломалась под натиском его головы, слишком много планов рассыпалось в прах, не успев начаться. Но Майк просто купил билеты, забронировал комнату в общежитии и сказал: «Собирай вещи. Мы едем». И они поехали. Город встретил их шумом, грязью и невероятной, оглушительной свободой. Никто здесь не знал Уилла Байерса как того странного парня, который пропал, а потом вернулся. Никто не помнил историю с наркотиками, больницу, ломку. Здесь он был просто студентом художественного колледжа с вечно перепачканными краской руками и тихим голосом. Первые месяцы были трудными. Нью-Йорк давил — слишком много людей, слишком много звуков, слишком много всего. Уилл иногда застывал посреди улицы, оглушенный этим хаосом, и тогда Майк просто брал его за руку и уводил в ближайший парк, в библиотеку, в пустую аудиторию — туда, где можно было выдохнуть. — Я справлюсь, — говорил Уилл, когда приступы паники отступали. — Просто иногда нужно время. — У нас есть время, — отвечал Майк. Они снимали маленькую квартирку в Бруклине на втором курсе. Три комнаты: спальня, мастерская Уилла и кухня, совмещенная с гостиной. Майк учился на программиста — родители настояли на «нормальной профессии», но свободное время он проводил на скейт-площадках. Уилл рисовал. По ночам они иногда сидели на пожарной лестнице, пили дешевый чай и смотрели на огни города. Были дни, когда Уилл просыпался и не хотел вставать. Не потому, что болел — ломки остались в прошлом, врачи подтвердили ремиссию, таблетки давно отменили. Просто накатывала та самая серая пустота, о которой он когда-то рассказывал. Тишина в голове, которая не была спокойной — она была просто пустой. В такие дни он лежал в кровати, смотрел в потолок и не мог заставить себя пошевелиться. Майк не задавал вопросов. Он просто приносил кофе, садился рядом, включал какой-нибудь старый сериал и молча ждал. Иногда Уилл засыпал у него на плече. Иногда через пару часов вставал и шел в мастерскую. — Ты не устал от этого? — спросил Уилл однажды, в один из таких дней. — От чего? — От меня. От моей… пустоты. Майк посмотрел на него долгим взглядом. За окном моросил дождь, в комнате было серо и тихо. — Знаешь, — сказал он наконец, — когда я был маленьким, я думал, что любовь — это что-то яркое. Фейерверки, бабочки в животе, всё такое. А потом я понял, что любовь — это просто быть рядом. Даже когда бабочки уснули. Даже когда фейерверки отгремели. Просто быть. Уилл молчал долго. Потом переплел их пальцы. — Ты слишком хорош для меня. — А ты — для меня. Так что мы квиты. Годы шли. Уилл закончил колледж с отличием. Его работы заметили — сначала маленькая галерея в Сохо, потом серьезнее. Он рисовал людей в движении, городские пейзажи, мрачноватые абстрактные композиции, в которых угадывалось что-то личное, почти интимное. Критики писали про «новый голос в современном искусстве», про «эмоциональную глубину», про «редкое умение передать состояние». Уилл читал эти статьи и не узнавал себя. Он просто рисовал то, что видел. То, что чувствовал. То, что не мог сказать словами. Он так и не перестал тусоваться с готами. Нью-йоркская готическая тусовка приняла его быстро — может, из-за рисунков, может, из-за того, что он сам был немного «не отсюда». Черная одежда, тяжелые ботинки, странная музыка, которую Майк называл «депрессивным шумом». Уилл ходил на концерты в маленькие клубы, сидел допоздна в компаниях таких же мрачных художников, спорил о смысле жизни и возвращался домой под утро, пахнущий сигаретным дымом и чужими духами. Майк никогда не спрашивал, зачем ему это. Просто ждал. Иногда приезжал на эти концерты, стоял в углу с банкой колы и смотрел, как Уилл оживает среди таких же странных, как он сам. — Тебе не скучно? — спросил Уилл однажды после такого концерта, когда они шли домой через ночной Бруклин. — Скучно. — Майк пожал плечами. — Но тебе же не скучно. Значит, я потерплю. — Ты мог бы пойти на свою площадку. Покататься. — Мог бы. — Майк улыбнулся и взял его за руку. — А мог бы идти с тобой. Я выбираю тебя. Майк не открыл стартап. Он вообще не очень вписывался в корпоративный мир — слишком живой, слишком шумный, слишком непоседливый. Проработав пару лет программистом и поняв, что готов выть от тоски по бетону и воздуху, он сделал то, что должен был сделать с самого начала. Магазин назывался «Fourth Wheel» — дурацкое название, которое придумал Уилл, потому что «колесо же, а Майк всегда был четвертым лишним в компании, пока не нашел свое место». Майк сначала ругался, а потом привык. Магазин торговал скейтами, запчастями, мерчем и потихоньку стал местом тусовки для местных райдеров. Майк работал там, катался в свободное время, организовывал любительские соревнования и был счастлив ровно настолько, насколько вообще может быть счастлив человек, нашедший свое дело. Уилл иногда заходил к нему — посидеть в углу, порисовать. В магазине всегда было шумно, пахло деревом и воском, играла какая-нибудь панк-музыка, и Уилл в своем неизменном готическом стиле смотрелся среди скейтеров как инопланетянин. Но они привыкли. Кто-то даже просил его нарисовать граффити на стене за магазином. — Ты мой талисман, — говорил Майк, когда Уилл в очередной раз появлялся на пороге. — Самый мрачный талисман в мире. — Иди ты. — Уилл пихал его в плечо и шел занимать свой угол. Иногда Уилл ловил себя на мысли, что счастлив. По-настоящему, без оговорок, без страха, что это отнимут. Это пугало почти так же сильно, как когда-то пугала ломка. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но правда была проста: он выжил. Они выжили. И это стоило всего. Телефон зазвонил в субботу утром. Уилл как раз пытался доварить яйцо пашот — Майк научил его, но получалось через раз. На экране высветилось «Мама». — Привет, мам. — Уилл! — голос Джойс был бодрым, но в нем чувствовалось что-то такое… Уилл напрягся. Он знал этот тон. — Как вы там? Как погода? Едите нормально? — Мам, мы разговаривали вчера. Всё то же самое. Погода — дождь. Едим — нормально. — Ну хорошо, хорошо. — Пауза. Слишком длинная. — Сынок, я тут подумала… Он внутренне застонал. — Да? — Вы уже шесть лет вместе. Шесть лет, Уилл! Я понимаю, что вы молодые, что карьера, что Нью-Йорк… но я хочу внуков! — Мам. — Я не говорю прямо сейчас, но вы же понимаете, что время идет? Я не молодею, между прочим. Хоппер тоже спрашивает. Вся надежда на тебя. — Мам, мы не можем завести детей. Мы два парня. — Ну так усыновите! Или суррогатную мать, я в интернете читала. Сейчас столько возможностей! Уилл, я серьезно. Я хочу понянчить внуков. Хочу возить их в парк на выходных. Хочу, чтобы они звонили мне и говорили «бабушка, я тебя люблю». Уилл закрыл глаза. Из спальни вышел Майк, лохматый, в одних боксерах, и вопросительно поднял бровь. Уилл показал на телефон и закатил глаза. Майк усмехнулся и прислонился к косяку, скрестив руки на груди — слушал. — Мам, мы пока даже не женаты. — Вот! — Джойс ухватилась за это с неожиданной силой. — Я как раз к этому веду! Когда вы наконец поженитесь? Уилл, шесть лет! Это не отношения, это уже брак де-факто. Сделайте его де-юре! — Мам… — Я не понимаю, в чем проблема. Вы любите друг друга, живете вместе, спите в одной кровати, — Уилл поперхнулся, Майк за его спиной беззвучно засмеялся, — что вам мешает пойти и расписаться? Это же просто подписи в бумажке! А для меня — счастье! — Мам, это не просто подписи. — Вот именно! Это обещание! А вы уже давно друг другу всё обещали, я вижу. Так чего тянете? Уилл посмотрел на Майка. Тот уже не смеялся — смотрел внимательно, серьезно, с каким-то странным выражением, от которого у Уилла внутри всё перевернулось. — Мам, давай мы это обсудим как-нибудь потом? Я сейчас занят. — Чем это ты занят в субботу утром? — Яйцо пашот варю. Оно убегает. — Уилл Байерс, не смей вешать трубку! Я хочу знать, когда вы… Он нажал отбой и выдохнул. — Твоя мать — национальное достояние, — сказал Майк, подходя и утыкаясь носом ему в шею сзади. — Она невыносима, и я ее обожаю. — Она хочет внуков. — Я слышал. — И свадьбу. — Тоже слышал. Уилл развернулся в его руках лицом к лицу. Майк смотрел на него так, будто видел впервые — или будто видел всегда, но сейчас заметил что-то новое. — А чего хочешь ты? — спросил Майк тихо. — Что? — Ты. Чего ты хочешь? Не мама, не я, не Хоппер. Ты. Уилл замер. В голове пронеслось всё сразу: пять лет назад он лежал на полу в собственной рвоте и молил Майка не уходить. Три года назад, после очередной ночи, когда ломка отступила, он впервые сам потянулся к Майку не для того, чтобы заглушить боль, а просто потому что хотел быть ближе. Два года назад Майк впервые сказал «я люблю тебя» не в ответ на отчаяние, а просто так, среди бела дня, когда они пили кофе на этой самой кухне. Год назад Уилл поймал себя на том, что не может представить будущее без Майка в нем. — Я хочу, — сказал он медленно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, — чтобы это никогда не кончалось. Майк улыбнулся. Так, как улыбался только ему — светло, открыто, будто Уилл был единственным источником света в его вселенной. — Это легко устроить. Он полез в ящик кухонного стола — туда, где лежали всякие бесполезные мелочи. Порылся, вытащил что-то, зажал в кулаке. — Я собирался сделать это красиво. Ресторан, кольца, музыка, все дела. Но, знаешь, — он разжал пальцы, и на ладони лежали два простых серебряных кольца, — твоя мама права. Мы уже шесть лет вместе. Мы пережили такое, что некоторые семьи за всю жизнь не переживают. И если я знаю что-то точно, так это то, что я хочу просыпаться рядом с тобой каждое утро до конца жизни. Уилл смотрел на кольца и не мог выдохнуть. — Ты купил их… когда? — Месяц назад. Всё ждал подходящего момента. — Майк усмехнулся. — А подходящий момент, видимо, выглядит так: ты стоишь в трусах, яйцо пашот подгорает, а твоя мать только что требовала внуков по телефону. Уилл засмеялся. Звук вырвался неожиданно — громкий, настоящий, счастливый. — Это самый ужасный момент для предложения. — Я знаю. — И самый лучший. Майк взял его руку, надел кольцо на безымянный. Оно село идеально — будто всегда там было. — Уилл Байерс, — сказал он тихо, глядя ему в глаза, — ты выйдешь за меня? Официально, с бумажками, с фамилией, с внуками для твоей мамы и со мной навсегда? Уилл смотрел на их переплетенные пальцы, на два одинаковых кольца, на Майка — своего Майка, который не ушел, не сломался, не предал. — Да, — выдохнул он. — Да, да, тысячу раз да. Майк притянул его за затылок и поцеловал — глубоко, жадно, будто впервые за долгое время позволил себе дышать полной грудью. Уилл ответил, вцепившись в его плечи, чувствуя, как внутри разливается что-то горячее и настоящее, вытесняя остатки серой пустоты. — Надо маме позвонить, — выдохнул Уилл в перерыве между поцелуями. — Позвонишь. — Майк уже целовал его шею, спускаясь ниже, к ключицам. — Потом. — Майк, она будет волноваться... — Пусть волнуется. — Руки Майка уже забрались под его футболку, гладя горячую кожу. — Она сама начала. Теперь пусть ждет. Уилл засмеялся, но смех быстро перешел в стон, когда Майк прикусил кожу у самого основания шеи — там, где бешено бился пульс. — Идем в спальню, — прошептал Уилл, запрокидывая голову, открывая доступ. — Нет. — Майк подхватил его под бедра и усадил на кухонный стол, прямо рядом с остывающей плитой. — Здесь. Я хочу тебя здесь. Где ты стоишь каждое утро. Где я смотрел на тебя и думал, как мне повезло. Уилл обхватил его ногами, притягивая ближе. Майк уже стащил с него футболку, накрыл ртом сосок, и Уилл выгнулся, вцепившись пальцами в его лохматые волосы. — Ты как всегда спешишь, — выдохнул он, хотя сам уже тянулся к резинке его боксеров. — Шесть лет вместе, — Майк поднял голову, глядя на него снизу вверх, и в его глазах плясали чертики. — А я все еще спешу к тебе. Он стянул с Уилла боксеры, уронил их на пол, провел ладонями по внутренней стороне бедер — медленно, смакуя, чувствуя, как под пальцами дрожит кожа. Уилл откинулся назад, оперся на ладони, глядя на Майка из-под полуприкрытых век. Весь его образ — черные волосы, бледная кожа, тонкие запястья — на фоне яркой бруклинской кухни смотрелся как картина, которую Майк готов был рассматривать вечно. — Ты такой красивый, — выдохнул Майк, наклоняясь и проводя языком по внутренней стороне бедра, ближе к паху. — Самый красивый из всех готских мальчиков Нью-Йорка. — Заткнись. — Уилл дернул его за волосы, но без злости. — Иди уже сюда. — Не командуй. — Майк усмехнулся и накрыл ртом его член. Уилл зашипел сквозь зубы, запрокидывая голову. На кухне было светло, солнце пробивалось сквозь занавески, и в этом свете было что-то неправильное — обычно такие вещи случались ночью, в темноте, когда можно спрятаться. Но сейчас Уилл не хотел прятаться. Он хотел, чтобы Майк видел его. Весь. Целиком. Майк работал ртом умело, не торопясь, доводя до исступления медленными движениями. Уилл уже не опирался на руки — лежал на спине прямо на столе, чувствуя лопатками холодную поверхность, и стонал в голос, не сдерживаясь. — Майк... — выдохнул он. — Майк, я сейчас... Майк отстранился, облизал губы и улыбнулся — довольно, согласно. — Не сейчас. Я хочу быть в тебе. Он потянулся к ящику, где кроме колец лежала и смазка — лежала там всегда, на всякий случай. Уилл приподнялся на локтях, глядя, как Майк выдавливает прозрачный гель на пальцы, и сглотнул. — Иди сюда. Майк шагнул ближе, провел смазанным пальцем между ягодиц Уилла, надавил на вход. Уилл выдохнул, расслабляясь, принимая — это было так знакомо, так правильно, что даже легкий дискомфорт первых секунд казался частью ритуала. — Хорошо? — спросил Майк, вводя палец глубже. — Да. Еще. Второй палец вошел легче. Уилл уже не лежал — сидел на столе, широко разведя ноги, обхватив Майка за шею, и целовал его куда-то в подбородок, в щеку, в уголок губ. Майк двигал пальцами внутри него, растягивая, подготавливая, и от каждого движения по телу Уилла пробегала дрожь. — Хватит, — выдохнул он. — Я готов. Войди в меня. Майк убрал пальцы, наклонился, поцеловал его в живот, в грудь, в губы — и одновременно толкнулся внутрь, входя до конца одним плавным движением. Уилл вскрикнул ему в рот. Вцепился в плечи так, что ногти наверняка оставят следы. Майк замер, давая привыкнуть, давая почувствовать себя целиком — глубоко, плотно, заполняя ту самую пустоту, которая когда-то грозилась сожрать Уилла целиком. — Ты во мне, — выдохнул Уилл, глядя ему в глаза. — Ты всегда во мне. — Всегда, — согласился Майк и начал двигаться. Медленно сначала, глубоко, чувствуя, как внутри Уилла пульсирует каждая мышца. Потом быстрее, наращивая темп, вбиваясь в него с силой, от которой стол начинал скользить по полу. Уилл обхватил его ногами, притягивая ближе, зажимая в себе так плотно, как только мог. — Сильнее, — прошептал он. — Еще. Майк задвигался жестче, почти грубо, и это было именно то, что нужно. Не нежность — хотя нежности у них было предостаточно. Сейчас нужно было чувствовать. Чувствовать каждым нервом, каждой клеткой, что они живы, что они вместе, что это реально. Уилл кончил первым — просто не выдержал напряжения, вскрикнув и выгибаясь на столе, заливая свой живот и грудь спермой. Майк догнал его через несколько толчков, кончая глубоко внутрь, чувствуя, как мышцы Уилла сжимаются вокруг него в последней судороге. Он рухнул на Уилла, уткнувшись лицом в мокрую шею. Они лежали так долго, пытаясь отдышаться, чувствуя, как засыхает влага на коже, как липнут друг к другу тела. — Я люблю тебя, — выдохнул Майк куда-то в ключицу. — Я знаю. — Уилл погладил его по спине. — Я тоже. Потом Майк поднял голову, посмотрел на Уилла, на разгром на кухне, на остывшую плиту и засмеялся. — Что? — Уилл приподнял бровь. — Яйцо пашот. Оно точно сбежало. Уилл посмотрел на кастрюлю, где плавало нечто неопределенное, и тоже засмеялся. — К черту яйцо. Он сполз со стола, ноги подкашивались, и Майк подхватил его под руку. — Идем в душ. Потом позвонишь маме. — Она убьет меня. — Она будет в восторге. Уже в душе, стоя под горячей водой, Уилл прижался лбом к плечу Майка и выдохнул: — Мы правда поженимся? — Правда. — И будем вместе навсегда? — Навсегда. Уилл закрыл глаза, чувствуя, как вода смывает с них пот и следы любви, и думал о том, что пять лет назад он не верил, что доживет до утра. А теперь у него было утро. И день. И вся жизнь. Через полчаса, закутанный в халат, с мокрыми волосами, он набрал мамин номер. — Мам? — Уилл! Я уже думала, ты обиделся. Слушай, я не хотела давить, просто... — Мам, мы женимся. Тишина. Потом всхлип. Потом голос Джойс, в котором смешались слезы и смех: — Я так и знала! Я так и знала! Хоппер! Хоппер, они женятся! Да, твою мать, положи ты свой молоток! Они женятся! — Мам, мы еще не назначили дату, но... — Я все организую! Я уже знаю, какой будет торт! И цветы! Уилл, вы будете самые красивые женихи на свете, я вам обещаю! Он посмотрел на Майка. Тот улыбался, прижимаясь щекой к его плечу, слушая, как Джойс Байерс планирует их свадьбу быстрее, чем они успели сказать «да». — Спасибо, мам, — сказал Уилл тихо. — За всё. Она на секунду замолчала. А когда заговорила снова, голос был теплым, мягким, тем самым, из детства: — Ты выжил, сынок. Вы оба выжили. И теперь у вас будет жизнь. Настоящая. Вы этого заслужили. Вечером они сидели на пожарной лестнице, пили чай и смотрели на огни Нью-Йорка. Уилл крутил на пальце кольцо — оно непривычно холодило кожу, но тепло разливалось откуда-то изнутри. — Страшно? — спросил Майк. — Нет. — Уилл покачал головой. — Знаешь, я столько лет боялся. Боялся, что сорвусь, что не справлюсь, что пустота вернется, что ты уйдешь. А сейчас... сейчас мне кажется, что бояться больше нечего. — Совсем? — Совсем. — Он повернулся к Майку. — Потому что что бы ни случилось, у меня есть ты. А с тобой я справлюсь с чем угодно. Майк поцеловал его — легко, в уголок губ. — Я люблю тебя, Уилл Байерс. — А я тебя, Майк Уилер. И, кажется, навсегда. Где-то внизу шумел город. Где-то далеко в Хоукинсе Джойс Байерс уже рисовала схемы рассадки гостей. А здесь, на узкой железной лестнице над Бруклином, двое мальчишек, которые когда-то вытащили друг друга из ада, просто сидели рядом и смотрели в будущее. Оно было светлым.