внутренний монолог

На часах без десяти двенадцать. В это время, на протяжении полутора лет, три раза в неделю я стою на пороге бара под незамысловатым названием «Amber». Вообще в деньгах я не нуждаюсь, но возможность не зависеть от отца меня подкупает. — О, Аня! Привет, дорогая. Спасибо ещё раз, что согласилась подменить! — громко тараторит Аля, когда видит меня, подходящую к барной стойке. — Я уже убегаю. Хорошего тебе вечера! — она снимает фартук и действительно буквально убегает к выходу. — Не за что… — прошептала я вслед удаляющейся фигуре. Сегодня в баре посетителей немного, что не может не радовать. Всё-таки ночь буднего дня — не каждый может позволить себе нажраться, если утром нужно на работу или учёбу. Я и сама предпочла бы пойти домой и отоспаться: как-никак за последние сутки я практически не спала, и, кроме бутерброда, благородно отданного Валерой, я ничего не ела. Закрадываются подозрения, что со стороны я выгляжу, мягко говоря, не очень. — Доброй ночи, девушка! — раздалось рядом. Голос низкий, чуть хриплый. За барную стойку присел немного подвыпивший мужчина. — Налейте мне текилу, пожалуйста. — Здравствуйте. Хорошо, две минуты, — безразличным тоном, даже не взглянув в сторону мужчины, говорю я, сразу взявшись за работу. — Ваша текила, пожалуйста. — Спасибо… Извините, а как вас зовут? Я молча указываю на бейджик, на котором капсом на английском написано: «ANNA». Параллельно вытираю стойку, стараясь не сойти с ума от музыки, что так и бьёт по вискам. — Аня, значит… — задумчиво протянул мужчина, смотря в свою рюмку. — До скольки ты работаешь? Может, я провожу тебя до дома? — Нет, спасибо, не стоит. Я в силах добраться самостоятельно, — холодно и безразлично отвечаю я. — Ну что ты, Анна, — он положил ладонь на стойку так, что его пальцы почти касались моего локтя. Я отодвинулась на полшага. — Я ведь просто хочу познакомиться. Зачем так грубо? И что плохого случится, если я просто тебя провожу? — он улыбнулся, но его глаза оставались мутными и цепкими. — Мужчина, таких, как вы, я на дню по пять раз вижу, — я начала закипать, сжимая кулаки и из последних сил стараясь держать внешнее спокойствие. — Я не заинтересована в знакомстве с вами. Честно говоря, я бы с удовольствием вызвала охрану и выперла бы его из бара. Правда, он пока ничего такого не делает, чтобы его можно было выгнать. Таких, как он, я терпеть не могу. Тебе же прямо говорят и всем видом показывают, что ты неинтересен. Зачем тогда лезть? — Ладно, возьмите, — он протянул несколько купюр. — Я, в таком случае, пойду. Хорошей смены, — обиженно произнёс он, вставая из-за стойки. Меня начало ужасно клонить в сон. На часах полтретьего ночи, смена заканчивается в пять. Из последних сил стараюсь держаться на ногах, чтобы обслужить оставшихся клиентов. — Здрасьте, — слышу я весёлый женский голос. Повернув голову, вижу красивую женщину в шикарном чёрном платье. — Можно одну пина коладу, пожалуйста? — Да, конечно. Пять минут. — я принялась замешивать коктейль, после чего вручила его девушке. — Прошу, ваша пина колада. — Вы выглядите устало и звучите соответственно. Совсем мало спите? — придав своему тону серьёзный оттенок, поинтересовалась девушка. — Да… есть такое. Вот сегодня утром мне в девять надо быть в университете, а смена заканчивается в пять, — устало произношу я, проводя рукой по лбу. — Эм… — она прищурила глаза, пытаясь разглядеть мой бейджик. — Анна? — получив утвердительный кивок, она продолжила: — Меня зовут Ира. Так… где вы учитесь, Анна? — Приятно познакомиться, Ира. В СПбГУ, на филфаке, второй курс. Я заметила, как брови Ирины потянулись вверх, а на лице появилась лукавая улыбка. Она выдержала паузу, после чего продолжила, чуть прищурив глаза: — К вам не приходила, случайно, новая преподавательница? Её Мариной Андреевной звать. Мои глаза распахнулись, а брови поползли вверх. Ещё чуть-чуть — и я бы рот разинула. Но, вовремя придя в себя, растерянно продолжила: — Ничего себе, мир и вправду тесен… — бубню себе под нос. — Да, знаю такую. Преподаёт ИРЛ двадцатого века у нас. А вы откуда знаете? — Ну а как же, она моя лучшая подруга вообще-то! — по-доброму засмеялась Ира. — Повезло вам с ней, она классная тётка. С ней не заскучаете. — Ладно, я уже пойду, — она вручила мне пару купюр и, немного качнувшись, встала. — А то что-то засиделась. Удачи тебе в учёбе и постарайся высыпаться! — Доброй ночи! — с улыбкой ответила я Ире, провожая её взглядом. Когда я уже закрывала смену, в мою голову снова забрела Гордеева. Стало интересно, как они подружились с Ирой — на вид они совершенно разные. Строгая, серьёзная Марина и Ира, которая ночь с понедельника на вторник проводит в баре.

***

Один только шелест листа нарушает приятную тишину. Я сижу в библиотеке, листая один из сборников Бродского «Часть речи». Тут я наткнулась на стих, который по какой-то причине зацепил меня.

«Я входил вместо дикого зверя в клетку… жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок… перешёл на шёпот. Теперь мне сорок…»

Я перечитала эти строки раз десять, из раза в раз. Дальше шли слова о солидарности с горем и благодарности. В горле встал ком. Я судорожно сглотнула. Мне до боли показались знакомыми эти строчки. Оторвавшись от стихотворения, я оглянулась по сторонам. Каково же было моё удивление, когда я обнаружила за соседним столом фигуру Гордеевой. Она сидела с идеально прямой спиной, словно по струнке, в красивой приталенной рубашке и серых брюках. Взгляд был прикован к какой-то книге. Читая, она периодически хмурилась, усмехалась и делала заметки в маленьком блокноте. Я с интересом наблюдала за ней. Всё в ней было каким-то… слишком правильным. Слишком ровным. Спина прямая, волосы аккуратно убраны, блокнотик, пометочки. Как картинка из учебника «Идеальная женщина-преподаватель». И вдруг, будто почувствовав это, она резко повернула голову. Заметив меня, приподняла уголки губ в дежурной улыбке и, не спеша поднявшись, села напротив. — Добрый день… Василенко? — она отвела взгляд, словно перебирая в памяти. Немного удивившись тому, что она меня помнит, я утвердительно кивнула. — Что читаете? — она кивнула в сторону книги. — Здравствуйте, Марина Андреевна. «Часть речи», Иосиф Бродский. — Нравится Бродский? — её голос прозвучал мягче, чем обычно. — Я тоже люблю его произведения. Взяв в руки книгу, Марина задумчиво провела пальцем по корешку. У неё были тонкие, длинные пальцы — без лака, без колец. Даже её руки были какими-то… аристократичными. Идеальными. Меня это выбесило. «Как она умудряется во всем быть столь безупречной? Она будто вовсе не человек, а робот.» — промелькнуло в голове. — И что именно вам в нём откликнулось? — она чуть склонила голову. Я посмотрела ей прямо в глаза. Захотелось сказать что-то колкое, резкое, увидеть как хоть раз, её выражение лица проявит что-то человечное. — Наверное… — я намеренно выдержала паузу, растягивая слово. — Ощущение пустоты, будто человек уже ничего не ждёт. Будто он уже смирился с тем, что он — никто. Марина внимательно посмотрела на меня. Что-то дрогнуло в её взгляде — на секунду, не больше. Но она быстро вернула себе это спокойное, почти снисходительное выражение лица. — Это не пустота… Просто ничего не откликается, — Гордеева произнесла это тихо, словно что-то личное. — А вам-то откуда знать? — слова вырвались раньше, чем я успела подумать. Голос прозвучал с легкой усмешкой. — У вас, кажется, всё в порядке. Работа, книжки, прямые рубашки. Вряд ли вы хоть когда-то чувствовали себя… никем. Или как вы сказали? Точно! «Ничего не откликается». Повисла пауза. Тяжёлая, вязкая. Марина смотрела на меня — не возмущённо, не строго. Скорее, изучающе. Я уже тысячу и один раз пожалела о сказанном. Но отступать было некуда. — Василенко, — её голос был пугающе спокойным, немного тише чем обычно. — вы даже не представляете, насколько ошибаетесь. — Я уже пойду. Хорошего вам вечера и приятного чтения, — она встала из-за стола и направилась к выходу. Я ещё оставалась сидеть, глядя в одну точку. В груди колотилось — то ли от злости, то ли от чего-то ещё. «Вы даже не представляете, насколько ошибаетесь». Что это вообще значит? Что она, идеальная Гордеева, тоже когда-то чувствовала себя никем? Бред. У таких, как она, всё всегда по полочкам. Работа, квартира, лучшая подруга Ира, которая называет её «классной тёткой». Наверняка и мужик какой-нибудь есть — успешный, красивый, с идеальной работой. Идеальная жизнь. Идеальная женщина. Бесит. Бесит, как она смотрит — будто знает что-то, чего не знаю я. Бесит эта её манера говорить тихо, но так, что все затихают. Бесит, что она помнит мою фамилию. Бесит, что я вообще обратила на это внимание. Я встала слишком резко — стул предательски скрипнул, нарушая хрупкую тишину библиотеки. Ладони вспотели, я машинально вытерла их о брюки. «Какая же ты дура, Василенко. Всего две недели учебы, а ты уже нагрубила преподавательнице. И главное почему? Просто потому что она слишком хороша? Молодец, отличный повод, ничего не скажешь». Быстрым шагом я вышла на улицу, достала пачку сигарет и закурила. Сигаретный дым обжёг горло, но это даже немного отрезвило. Я стояла у входа, наблюдая за прохожими: все они спешат по своим делам, а меня всё никак не отпускало странное чувство. В кармане я почувствовала вибрацию, оповещающую о входящем сообщении. Достав телефон, я увидела, что мне написал Валера. Валера: Анют, погнали сегодня в клуб? Развеемся. А то давненько не ходили. Анна: Слушай, ну я, так-то, за. Во сколько? Валера: Давай в 22:00 у «The Noir»? Анна: По рукам)) Развеяться мне бы точно не помешало. Желательно до потери памяти. Я потушила сигарету об урну и направилась домой.

***

К десяти вечера клуб уже жил своей жизнью. Музыка глухо била сквозь стены, а у входа толпились люди. Кто-то смеялся, кто-то спорил с охраной. В целом всё как обычно. Валера заметил меня первым. — О, ну наконец-то! — он широко улыбнулся и расставил руки для объятий. — Я тебя уже заждался. — Вообще-то я пришла как раз вовремя, Валерий. Мы подошли ко входу. Охранник нас узнал и без проблем пропустил. Внутри свет бил по глазам, басы отдавались где-то в груди, а воздух был пропитан смесью пота, духов, алкоголя и сигаретного дыма. Валера ходил оживлённый, с широкой счастливой улыбкой. Будто выиграл в лотерею. — Я к бару, возьму нам по шоту. Не скучай! — прокричал Валера, растворяясь в толпе. Я осталась одна у стены, наблюдая за танцующими людьми. Я нередко хожу по подобным заведениям — и в качестве гостя, и в качестве персонала. Для меня тут всё обыденно и привычно. Валера вернулся с двумя стопками текилы. Я опрокинула свою залпом, даже не поморщившись. Он вопросительно приподнял бровь. — Н-да, у тебя случилось что-то? Чего ты так агрессивно пьёшь? — Просто устала на этой неделе, — я пожала плечами и кивнула бармену, чтобы повторил. Вторая стопка. Третья стопка. Валера ушёл танцевать с каким-то смазливым мальчиком, а я осталась сидеть за барной стойкой с коктейлем «Маргарита». Алкоголь приятно разливался по телу, расслабляя и дурманя голову. Но где-то в недрах разума копошилось что-то неприятное и липкое. «Интересно, Гордеева посещает подобные места?» Я дёрнулась, как от пощёчины, стараясь как можно быстрее прогнать эту мысль, и залпом допила коктейль. — Блять… — пробурчала я себе под нос. Как раз вовремя кто-то коснулся моего плеча, пытаясь обратить на себя внимание. Я повернула голову. Передо мной стояла девушка примерно моего возраста: светлое рваное каре, ярко-красные губы, белое платье выше колен. Красивая, но не в моём вкусе — хотя сейчас это мало имело значение. — Ты одна тут? — ласково спросила девушка. — Допустим, — я соврала, потому что знала, что Валера ко мне вряд ли вернётся. — Я Эля, — она улыбнулась. — Угостишь выпивкой? Я внимательно посмотрела на неё. Глаза блестели, а зрачки были расширены — то ли от алкоголя, то ли от желания. — Хорошо, Эля, — будто пробуя имя на вкус, повторила я. — Что пьёшь? Спустя десять минут мы уже целовались у барной стойки. Её губы были липкими от алкоголя, а язык — настойчив. Целовала она страстно, с напором. Я отвечала механически, будто выполняя свою работу. Поцелуй был нормальным, обычным, ничего особенного. Подобных поцелуев у меня было много — на пальцах не пересчитать. «Так даже лучше, — подумала я. — Чем меньше чувств, тем лучше».

***

Стоя уже на улице, я почувствовала, как в лицо ударил прохладный ветер. Я глубоко вдохнула, пытаясь протрезветь. Не помогло. Мы с Элей принялись ждать такси, заказанного до моего дома. Добравшись до квартиры, мы сразу пошли в спальню. Эля повалила меня на кровать. Нависая надо мной, она принялась целовать мою шею, ключицы. Я позволила себе раствориться в этом, полностью расслабляясь. Одежда полетела на пол — сперва моя, потом её. Комнату заполняло шумное дыхание. Мы изучали тела друг друга, утопая в желании. Я работала на автопилоте: руки знали, где погладить, где сжать. Губы знали, где поцеловать, а где провести языком. Это было… обычно, нормально. В каких-то моментах даже хорошо. А потом она положила ладонь на мой живот со словами: — У тебя такая мягкая кожа… Меня словно током ударило. Всё возбуждение тут же куда-то улетучилось. «Мягкая». Мягкая. Рыхлая. Жирная. Всё это, как заевшая пластинка, крутилось в голове. Я будто физически почувствовала каждую складку — настоящую или воображаемую, неважно. Меня мгновенно охватили стыд и отвращение. Появилось невыносимое желание провалиться, исчезнуть, рассыпаться на куски и никогда не собираться вновь. Я будто увидела себя со стороны — чужими глазами. И в этих глазах не было ни желания, ни интереса. Только оценка. Эля продолжала целовать и гладить, не замечая, что я уже не с ней. Меня здесь не было. Резко отдёрнув её руку, я приняла полулежачее положение. — Всё, хватит. Уходи. — В смысле? Что не так? — Эля непонимающе уставилась на меня, и из её рта вырвался нервный смешок. — Всё так. Просто уйди. — Ты издеваешься? — в её голосе появились нотки обиды. — Мы же только начали, я… — Эля, уйди, пожалуйста, — мой голос прозвучал холодно, отстранённо. Будто это не я только что ласкала её. — Ты конченая, — разочарованно произнесла она и принялась поднимать свои вещи с пола.— Могла бы сразу сказать, что не в настроении. Я бы не тратила время.  Я молчала. Она была права. Хлопок входной двери разнёсся по квартире. После наступила кромешная тишина. Глаза наполнились слезами. Я побежала в туалет. Два пальца в рот. Я стою на коленях перед унитазом. Изо рта потекла желчь. Кислота неприятно обжигала горло. Пищевод ужасно жгло. Это неудивительно — в мой желудок не попадало ничего, кроме алкоголя. Легче не стало. Я сидела на холодном полу, захлёбываясь в своих же слезах и соплях. Я ненавидела себя. За эту слабость. За то, что не могу быть нормальной. Как все. «Интересно, а Гордеева хоть раз чувствовала себя такой же грязной? Или она всегда идеальна, со своими ёбаным книжками?» Мысль возникла из ниоткуда. Просто всплыла в голове. И тут же следующая: «Она и подобные ей никогда бы не взглянули на такую, как я. Максимум брезгливо скорчились бы.  Я ведь неправильная, бракованная.  Я — хлеб изгнанья без корок». — Сука… Сука, сука, сука! — я повышала тон с каждым произнесённым словом. Почему я думаю о ней? Даже сейчас, в таком состоянии. Что это?  Я глухо ударила кулаком о плитку. Боль отозвалась в костяшках. Мне было даже приятно. Если больно — ты жив. Я подошла к раковине. Из зеркала на меня смотрело уродливое чудище: опухшее лицо, красные глаза, растрёпанные волосы, красные следы на шее, напоминающие о моей слабости. Я умылась ледяной водой, почистила зубы. Волосы противно прилипали к лицу. Мне было всё равно. Мне уже на всё было всё равно.