внутренний монолог

…я не люблю, когда мне лезут в душу,

тем более — когда в неё плюют.

Но я не тот, кто вытирает плевки,

я тот, кто закрывает лицо и ждёт

Владимир Высоцкий — Я не люблю

Утренний осенний воздух ударил по лицу. Злосчастные пряди так и лезли в рот, убегая от ветра. Я стояла на балконе, нервно куря свои Marlboro Red. До начала пар оставалось ещё три часа. Вроде много, но одновременно — ничего. Потушив бычок об пепельницу, полную идентичных смятых окурков, которых становилось всё больше в последнее время, я не спеша прошла в ванную. В душе, стоя под горячим напором воды, воспоминания — липкие, неприятные и такие нежеланные — словно волной нахлынули с неимоверной силой. Прошла уже неделя, а я всё никак не могла выкинуть этот вечер из головы. Клуб. Музыка. Алкоголь. Танцующая Ира с незнакомкой. И она. Анна Василенко. Студентка второго курса, с синдромом грёбаной отличницы, острым языком и глазами, в которых скопилась вечная усталость и печаль. Та самая Василенко, которая нахамила мне за мою прямую рубашку. Даже как-то смешно получается. Она ещё совсем юная. Знала бы она, почему моя спина всегда прямая. Почему рубашка всегда идеально гладкая. Почему моё лицо не отражает ни одной эмоции. Потому что если расслабишься — развалишься. Это я знаю не понаслышке. Находясь в клубе, я заметила её совершенно случайно. Ира уговорила меня «потусить» — кажется, это её любимое слово. Я согласилась только исходя из того, что четвёртый вечер подряд сидеть в тусклой квартире с бокалом вина и читать Достоевского «Белые ночи» было слишком, даже для меня. Она сидела, сложив ногу на ногу, за барной стойкой. В чёрном платье на тонких бретельках, с красиво уложенными волосами, с каким-то приклеенным пирсингом на левой брови. Она была другой. Совсем не такой, как в библиотеке или университете. Она была будто из другой вселенной. Я стояла в трёх метрах, не решаясь подойти. А зачем мне это? Да и что бы я сказала? «Василенко, алкоголь вредит вашему здоровью»? Полный бред. Мне оставалось только смотреть. Она пила. Агрессивно, залпом, одну стопку за другой. Я сразу поняла, что на душе её что-то сильно гложет, и это что-то она пытается заглушить. Я хорошо знала этот метод, сама его практиковала. Практикую до сих пор, если говорить откровеннее. Я пыталась. Я честно пыталась оторвать от неё взгляд. Но глаза будто наотрез отказывались отлипать от неё. От её тонких запястий. От того, как она морщилась после каждого выпитого шота. От того, как она нервно поправляла волосы. А потом к ней подошла девушка. Красивая. Молодая. Красные губы. Светлое каре. Девушка подошла ближе. Обхватила лицо блондинки руками — так, словно имела на это право. Наклонилась ближе. И поцеловала. В груди что-то сжалось. Остро. Казалось, будто в меня вонзили тысячу игл. Я резко отвернулась. Внутри поселилось странное чувство. Сделала глоток вина — кажется, белого, хотя я уже не помню. «Почему я это чувствую?» Этот вопрос крутился в голове всю неделю. Я перебирала ответы, как старые фотографии, и ни один не подходил. Профессиональный интерес? Смешно. Я не куратор Василенко, я просто веду у неё литературоведение. Жалость? Ближе. Я видела, как она пьёт — агрессивно, залпом. Я не слепая. Я видела, что с ней что-то не так. Ревность? Ну уж нет. Я не имела права ревновать. Она мне никто. Студентка, которая у меня на потоке не дольше двух месяцев. Девочка, которая нахамила мне и не извинилась. И всё же, когда та девушка коснулась её лица, у меня предательски свело челюсть. Из омута воспоминаний меня вырвала ледяная вода, на которую периодически переключалась горячая. Чёртовы перепады — старая питерская проблема, которую я всё никак не соберусь уладить. Выйдя из душа, я встала напротив запотевшего зеркала, провела по нему полотенцем. Вид открылся не самый приятный. Женщина тридцати шести лет, с глубокими тенями под глазами, которые не перекроет даже самый плотный консилер. Губы сухие, искусанные. Тёмные пряди волос прилипли к шее. — Ну и что ты делаешь, Гордеева? — спросила я вслух. Голос прозвучал хрипло, по-утреннему. Отражение молчало. Впрочем, я и не ждала ответа. Я знала, что со мной происходит. За два года терапии я научилась раскладывать свои состояния по полочкам. Тревога. Фиксация. Бегство в фантазию. Классический набор одинокой женщины, которая слишком много работает. Василенко — просто триггер. Случайно попала в мёртвую зону. Красивая, колючая, сломанная — идеальный объект для проекции. Я придумываю её, додумываю, наделяю смыслами, которых там, возможно, нет. Это всё правда. Рациональная, выверенная, успокоительная правда. Только вот легче от неё не становится. Я медленно, будто оттягивая момент, нехотя вышла из ванной. В спальне из шкафа на меня смотрели аккуратно сложенные, развешанные и разглаженные вещи. Перебирая стопки одежды, мне захотелось надеть что-то строгое, тёмное, подходящее под моё настроение. Я отыскала чёрный костюм-тройку с укороченным пиджаком, брюки я сочла нужным заменить на юбку-«карандаш» выше колена. Сделав свой привычный лёгкий макияж и надев чёрные каблуки-«лодочки», я покинула свою квартиру, оставляя внутри все переживания.

***

До вуза я доехала без происшествий. Корпус филфака был красивым, старым зданием рядом с рекой Невой. Я любила прогуляться по набережной, размышляя о чём-то своём. Но в последнее время размышлять и думать совсем не хочется. Сидя в учительской, я аккуратно дохлёбывала горячий чай и готовилась к предстоящей лекции. Ненароком я подслушала, как Лариса Николаевна и Мария Максимовна сплетничали о студентах. — Ой, да Васнецов этот вообще ничего не слушает! Сидит как воды в рот набрал, если не спит, конечно, — недовольно проворчала Лариса Николаевна, шумно размешивая сахар в чашке. — Правда, что ли? На моих парах он конспекты строчит, не поднимая головы, — искренне недоумевала Мария Максимовна, поправляя очки. — Ну ещё бы, — хмыкнула Николаевна. — Вы ему пятёрки рисуете, вот он и старается. А ко мне на языкознание ходит как на каторгу. Хотя куда ему — там думать надо, а не просто текстики разбирать. Максимовна поджала губы, но промолчала. — Ладно, бог с ним, с этим Васнецовым, — Николаевна нервно щёлкнула пальцами. — Ты лучше скажи, что думаешь об этом… как его… ну, который с подружкой своей вечно ходит, у неё вроде Василенко фамилия. — Валера? — оживилась Максимовна. — Харизматичный мальчик, спору нет. Правда, умом не блещет, но парням ум и не обязателен, верно? Она тонко улыбнулась, давая понять, что шпилька про «текстики» не забыта. — А вот Василенко… — продолжила Максимовна, растягивая слова. — Заноза та ещё. Всё ей надо, везде она первая. Но вы посмотрите на неё — и красивая ведь, и не дура. Когда дело в их «милой» беседе дошло до Василенко, меня передёрнуло. Я медленно поднялась и отошла к окну. — Тоже не любите, когда сплетничают о студентах? — раздался спокойный, немного лукавый голос позади меня. Я повернула голову, не меняя позы. Сзади меня стояла Виктория Богдановна. Молодая преподавательница психологии, мягкая и наблюдательная женщина. С ней я особо не контактировала, если не считать базовых приветствий и любезных «как дела?». — Да, в целом сплетни не люблю, — односложно хмыкнула я. — Вы приятная женщина на первый взгляд, Марина Андреевна. Может, как-нибудь выпьем чаю? — томным голосом предложила Виктория. — Я не против, сообщу вам, когда буду свободна, — сдержанно улыбнувшись, я направилась в сторону выхода из учительской.

***

Вместе со звонком я вошла в аудиторию. Делаю так всегда, чтобы студенты не расслаблялись. Глазами пробежалась по аудитории, на секунду дольше задержав взгляд на блондинке, которая по неизвестной мне причине выглядела… по-чужому. Её будто подменили. Взгляд в парту, серые спортивные штаны и чёрное худи. На костяшках тёмно-красная корка, да и в целом она заметно исхудала. «Что же с тобой приключилось?» Промелькнуло в голове. Пришедшей мысли я ни капли не удивилась — нередко я беспокоюсь за окружающих, даже если с ними я почти незнакома. Отпрянув от размышлений, я примкнула к уроку. — Доброе утро. Тема сегодняшней лекции — «Экзистенциальные мотивы в прозе Набокова». Открывайте конспекты. Студенты сидели тихо. Слушали и записывали лекцию, я тоже не отставала, говорила, ни на что не отвлекаясь. Я рассказывала о «Приглашении на казнь», о Цинциннате, о его одиночестве в мире абсурда. Но иногда мои глаза сами находили её, не давая мне ни секунды на размышление. Она не поднимала глаз с тетради, записывая конспект. Я запнулась на полуслове. Сымитировала кашель, и продолжила. До конца пары оставалось 15 минут, когда я, наконец, не выдержала. — Василенко. Она подняла на меня свои безжизненные глаза. Да, именно безжизненные. Они были пусты — не наполовину, как бокал с водой. Он был пуст, как ночное небо без звёзд. Та самая пустота, о которой она говорила в библиотеке, когда мы обсуждали Бродского. «Ощущение, будто человек уже ничего не ждёт». В них не отражалось ничего. Я смотрела на неё и чувствовала — жалость? Да. По-человечески жаль. Двадцать лет, а в глазах уже та пустота, которую я видела у себя в тридцать четыре, когда собирала чемодан в Новосибирске. Меня это заметно напрягло. И, видимо уловив моё напряжение, она грустно усмехнулась. — Слушаю вас? Я осеклась, понимая, что слишком долго её разглядываю. — Что вы можете сказать о финале «Приглашения на казнь»? Почему Цинциннат улыбается, когда его ведут на плаху? — вопросительно выгнув бровь, спросила я, вернув своему тону строгость. — Потому что он наконец свободен, — её голос прозвучал глухо, без обычной живости. — Смерть для него — не наказание. Это освобождение от мира, который его никогда не принимал. Что-то мне подсказывало, что говорила она далеко не о Цинциннате.

***

Пара закончилась, все уже вышли из кабинета. Я собирала бумаги, собираясь последовать примеру студентов, когда заметила, как на краю парты, где сидела Василенко, лежал небольшой блокнот. Чёрный, потрёпанный, с торчащими из страниц закладками. «Забыла». Я взяла его в руки — он оказался увесистым, шершавым. Обложка была пропитана засохшими каплями. Кажется, кофе. Или чего покрепче — кто её знает. Я собиралась убрать блокнот в ящик стола до следующей пары, дабы отдать потом. Так я и поступила. Только вот через несколько секунд ящик снова открылся, а блокнот оказался у меня в руках. «Не смей». Я не знала, что делать. Меня пожирало любопытство — было безумно интересно, что же там внутри. Но от мысли, насколько это неэтично и непрофессионально, становилось тошно. В конце концов верх взял интерес. Я покосилась в сторону двери, боясь, что владелица блокнота за ним вернётся. В коридорах было непривычно тихо — кажется, все уже разошлись. А я всё так и стояла, прожигая взглядом этот злосчастный блокнот. Тяжело вздохнув, я всё-таки набралась смелости и открыла первую попавшуюся страницу, где-то в середине. Это был стих.

«я — хлеб изгнанья без корок,

перешла на шёпот.

мне двадцать.

мама молчит уже восемь лет —

далеко, на другом береге.

папа молчит деньгами.

не знает он, что

увы, откупиться от боли моей

не в силах

зелёные банкноты.

я молчу с сигаретой во рту

заместо ужина

и это — моя правда».

Я перечитала. Ещё раз. В груди похолодело. Я смотрела на слова — и видела её. Не студентку Василенко с третьего ряда, а Аню. Девочку, которую бросили родители. Которая до сих пор не научилась просить о помощи. Я медленно, словно боясь спугнуть, перевернула страницу.

«Мама, привет. Знаю, что бешу, но

всё равно напишу.

Сегодня я смотрела в зеркало и не узнала ту, что была в отражении.

Её плоть была неправильной, мерзкой.

Она не могла быть мной!

Я засунула два пальца в рот в надежде, что она исчезнет.

Не помогло».

Пальцы сжали страницу. Дыхание сбилось. Я закрыла блокнот. Резко, будто он обжёг мне пальцы. «Господи, Василенко. Что же ты с собой делаешь?» Я сунула блокнот в сумку. Не в ящик стола — к себе. Не знаю зачем. Может, чтобы никто другой не прочитал. Может, чтобы вернуть лично. Может, потому что не могла позволить кому-то ещё увидеть эти слова. Весь оставшийся день я не могла выкинуть из головы эти строчки. «Я — хлеб изгнанья без корок».

***

Я крутила бокал с вином, наблюдая, как жидкость красиво бьётся о стекло. Напротив меня сидела Ира, раскинувшись на стуле, она поедала оставшиеся роллы. — Кстати, я всё спросить хотела, да не решалась. Ты чего такая кислая в последнее время? Если что-то случилось, ты мне скажи, я выслушаю и помогу чем смогу, ты же знаешь. — Ира подвинулась ближе, буквально сверля меня взглядом, будто надеялась, что ответ сам проступит у меня на лбу. — Я знаю, да… — я всерьёз задумалась. — Ир, вот скажи, что бы ты делала, если бы без спроса взяла личную вещь почти незнакомого тебе человека и случайно узнала о нём больше, чем кто-либо другой? — Ты что, в чьи-то заметки залезла, что ли? — заметив, как я поджала губы и отвела глаза в пол, Ира хохотнула. — Да ну, ты что, реально? — Ну, не совсем… — пробубнила я, замявшись. — Скорее во что-то вроде личного дневника. — Да ты жжёшь, подруга! Кто вообще в наше время ведёт записи в личном дневнике? Я вот в последний раз писала в дневник лет в четырнадцать, и то — список мальчиков, которые мне нравились. Ой, я совсем позабыла — в чьём дневнике-то ты копалась? Я промолчала. — Боже, ну и что это за секреты такие? — Ира рассмеялась, но в её тоне прозвучала обида. — Ладно, не хочешь — не говори. И насчёт твоего вопроса: я бы, наверное, поговорила и извинилась перед человеком. Всё-таки это неправильно, да и ошибки свои признавать надо уметь. Я иногда искренне поражалась тому, как она может быть такой мудрой и такой легкомысленной одновременно. Я знала, что так поступить будет разумнее всего, только никак не решалась. Но после подтверждения моих мыслей Ирой я приняла решение: после следующей пары у группы Василенко я с ней поговорю. Посмотрев на часы, я сначала нахмурилась, а после мои брови поползли вверх. Четыре утра! Я просидела у Иры с семи вечера до четырёх утра! Как это вообще возможно? По ощущениям прошло не больше трёх часов. За это время мы успели обсудить то, как «заебали эти айтишники» Иру на работе (что было весело слушать, зная, что она HR в IT-компании); то, как та преподавательница по психологии — под действием алкоголя я даже не сумела вспомнить её имя — пригласила меня на чай; то, как Ира классно «потусила» в одном из лучших клубов Петербурга, найдя там пассию на одну ночь (на что я невольно скривилась, не понимая, как можно спать с тем, кого не любишь); и ещё много всего, но уже пора закругляться. — Ира! Уже четыре утра! Мне пора бежать домой. Спасибо тебе за тёплый приём, родная. — я чмокнула Иру в щёку и ринулась из её квартиры, попутно вызывая такси. Я знала, что завтра придётся вернуть блокнот. И поговорить. Я не знала только одного — я делаю это как преподаватель, или как человек, который уже перешёл границу?