gimme fuel

      Наутро всё ещё кружится голова. Во рту не иначе как пустыня Сахара, виски сдавливает тупая ноющая боль, а ещё до ужаса холодно. Какаши садится на диване, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, кутается в плед и — стоп. Это не его плед. И не его квартира.       А что вчера было?       Точно, он всего лишь пьяный в слюни заявился к Обито, чтобы ему отсосать. Ничего сверхъестественного.       Вдобавок ко всему предыдущему, накатывает ещё и бесконечное чувство стыда: он, гордо задрав нос, проследовал к своей машине, чтобы парой часов спустя падать перед Обито на колени и лезть к нему в брюки. Ему совершенно точно больше нельзя пить. По крайней мере со включённым телефоном.       — Обито?       Голос разносится эхом в полной тишине просторной гостиной. Далее следует тихий шорох мягких тапочек о ковёр в соседней комнате, звук опускаемой дверной ручки и негромкий вздох.       — Чай, кофе, душ?       — Нет, я… — голову вновь сдавливает спазм. — Я опаздываю. Тебе следовало выпроводить меня ещё вчера.       Обито вскидывает бровь.       — Такого пьяного и беззащитного? Ещё чего.       — Эй, я не беззащитный, — протестует Какаши и, покачнувшись, встаёт с дивана. — Просто перебрал. Извини.       — Нет проблем. Звони, приезжай, скидывай нюдсы или записывай кружочки, просто имей в виду, что я ни при каких обстоятельствах не стану трахаться с тобой, пока ты пьян.       Какаши хмыкает: нашёл порядочного на свою голову. Он ведь на трезвую ни за что не решится на вещи, которых по пьяни хочется до дрожи и искр перед глазами. И даже не признается себе в этом — кроме, разве что, исключительных случаев.       — Возможно, я гей, — заявляет он Цунаде, залпом осушив стакан воды.       Та заинтересованно что-то записывает в ноутбуке.       — С чего вы это решили?       — Ну, не знаю, — мнётся Какаши, — возможно, с того, что я сплю со своим инструктором по вождению.       — Я не совсем для этого вас туда отправляла, господин Хатаке, — Цунаде коротко улыбается и быстро возвращает прежнее спокойное выражение лица. — И в чём же проблема?       — В том, что я не такой, — он морщится. — Ну, как мне казалось.       — Я не могу прописать вам таблетки от гомофобии, — пальцы продолжают клацать по клавиатуре ноутбука, — но могу направить к психологу. Пойдёте?       Какаши закатывает глаза: ещё одна трата денег и времени ради сомнительной пользы.       — Пойду.       — Не знаю, он на вас так влияет или препараты, — загадочно начинает Цунаде, — но вы делаете успехи.       Вздор. Как бы ни хотелось, Какаши не может с этим согласиться: он был нормальным до встречи с Обито. Да, нервным, нетерпеливым, раздражающимся с каждой мелочи, но он ведь таким и остался! Просто вдобавок стал ещё и хорошенько оттраханным. Какаши фыркает: сначала это, а потом что — климакс? Он же не может быть той самой гормонозависимой учительницей, которая строго одну неделю в месяц готова расставить всем двойки и рассадить за любой шорох на последних партах, а всё остальное время прямо-таки ангел во плоти.       Почему-то этой мыслью Цунаде очень хочется поделиться с Обито.       «Мой психиатр говорит, что ты на меня хорошо влияешь.»       Звучит абсурднее некуда. Правда, ещё абсурднее получается, когда он спонтанно приглашает Обито в бар, потому что Учиха очень хочет знать, какими судьбами Какаши оказался у психиатра, а рассказывать об этом по телефону очень не хочется.       Вообще-то, если проанализировать, можно сделать вывод, что ещё месяц назад Какаши рявкнул бы, мол, это не его дело, а не искал бы более удобные способы поделиться любопытными фактами из своей жизни. Обито не упускает возможность хоть немного сблизиться — собравшись, на автобусе добирается до бара, где находит Какаши у самого входа.       — Правда расскажешь? — недоверчиво уточняет Учиха. — Или искал причину встретиться со мной, потому что соскучился?       — Захлопнись. Правда расскажу.       За бокалом рисового пива Какаши делится с ним историей шрама под левым глазом и неловко уточняет, что под одеждой прячется ещё парочка. Обито после этого уточняет, чего конкретно — шрамов или глаз, — на что Хатаке тянется дать ему шутливый подзатыльник, едва коснувшись пальцами ёжика взъерошенных волос.       Лёд тает. Обито готов поступиться своими принципами, когда в такси до его дома Какаши гладит ладонью его бедро, шепчет что-то неразборчивое на ухо и целует шею, игнорируя пристальный взгляд водителя через зеркало заднего вида. Ему наплевать. По большей части всё ещё из-за выпитого, потому что на таблетках ему хватает пары бокалов, чтобы опьянеть в достаточной степени: идеальный баланс, при котором не кружится голова и не тошнит, но некоторые вещи даются гораздо проще.       — Я еду к тебе не для того, чтобы уснуть под боком, — Какаши решает расставить все точки над «i» сразу же. — Потрахаемся, полежим, расскажешь, что у тебя с лицом, и я поеду домой. Устроит?       Обито ловит его расфокусированный взгляд и жмёт плечами, планируя действовать так, как карта ляжет.       — Устроит.       Всё идёт совсем не по плану — причём не по плану Обито и не по плану Какаши. Второй позволяет влезть к нему под футболку и огладить пальцами два перпендикулярных шрама, формирующих подобие креста, а первый — расстегнуть ему брюки и стянуть их одним лёгким движением.       У Обито тоже были свои причины не раздеваться — глубокие рубцы, недавние ссадины, следы от пересадки кожи многолетней давности. Они оба жертвовали комфортом, трахаясь в одежде, которая прилипала к телу, сковывала движения и в целом мешала, но теперь, Какаши кажется, это позади — он поднимает руки вверх, когда Обито тянет его футболку за ворот, стаскивая через голову, и ёжится от дискомфорта, понимая, что Учиха рассматривает его шрамы.       — Дашь поцеловать? — осторожно интересуется он, ведя ладонью по груди.       Какаши неуверенно кивает. Чувствительности на повреждённой коже почти нет, но он охает, когда горячее дыхание касается груди, а губы, до этого бережно целовавшие шрамы, накрывают сосок и обводят его языком. Он хочет ляпнуть что-то про «мы не договаривались», но внезапно становится так хорошо, что сопротивляться нет ни сил, ни желания. Он падает на спину, укладываясь на матрас, тянет Обито к себе, увлекает его в долгий поцелуй, лижет его язык, кусает губы, сквозь бельё гладит ладонью его напряжённый член.       — Я хочу кое-что попробовать, — останавливает его Обито, аккуратно взяв за запястье. — Ляг на живот.       Какаши послушно переворачивается, но вместо привычного контраста тёплых пальцев и прохладной жидкой смазки чувствует горячий язык. Это странно. Это хорошо. Это приятно, и у него поджимается живот от удовольствия — Обито подкладывает под него подушку.       — Тебе нравится?       — Да, — на выдохе произносит Какаши. — Да, только не останавливайся, пожалуйста.       Обито определённо жертвует своими принципами: вылизывает Какаши, пачкает его слюной, вставляет два пальца и, раздвинув их, пропускает внутрь язык. Обито так же осторожен с ним, как и прежде. Движения языка медленные, размеренные; он трахает Какаши языком, вылизывая стенки, и помогает себе пальцами.       — Хороший, — комментирует Учиха. — Мне продолжать?       У Хатаке хватает слов ровно чтобы начать умолять. «Да», «пожалуйста» и «Обито» произносятся бесчисленное количество раз в разных вариациях, в разном порядке и с разной интонацией, и Обито может только послушаться, свободной рукой дотянувшись до истекающего смазкой члена. Это хорошо до ужаса, до дрожащих рук, которыми Какаши упирается в матрас, и хриплых вздохов — больше ни на что сейчас, податливый и разморённый, он не способен. Обито вылизывает его зад, дрочит ему размашистыми движениями и сам не может удержаться от тихих стонов, потому что окрепший член упирается в ткань белья так, что становится почти больно.       Обычно алкоголь мешает Какаши кончить, но сейчас он, напротив, помогает отпустить себя, и вместо едва слышных вдохов и протяжных выдохов Хатаке срывается на несдержанные стоны. Следом за языком и пальцами, когда Какаши становится достаточно растянутым и расслабленным, он впускает в себя и член Обито. Он насаживается до упора — так, что хлюпает смазка и слюна, а задница ударяется о мошонку. Какаши снова кладёт его руку себе на горло, снова стискивает покрепче, снова подмахивает бёдрами и стонет в сжатую в зубах подушку, но на этот раз кончает, пачкая одеяло, когда очередной толчок удачно совпадает с сомкнувшейся на кадыке ладонью. Обито продолжает втрахивать его в кровать ещё несколько минут, прежде чем спускает внутрь и вытаскивает член, не без удовольствия наблюдая, как сперма, стекая по напряжённым бледным бёдрам, капает на кровать.       — Беру свои слова назад, — падая на спину Какаши, решает Учиха. — Я готов сколько угодно трахать тебя пьяным, если это единственное состояние, в котором ты способен кончить со мной.