Весеннее обострение

У Рейха было ещё куча планов на день, но время близилось к вечеру, а значит, проверку придётся перенести или завершить. Если последнее, то любовник отлично справился. Как всегда. Оставался лишь ужин, после которого можно пойти или в спальню, заниматься своими делами, или в кабинет, писать фанфик ООН. Хотя... Очевидно, что ООН сразу идёт нахуй, поэтому можно даже не выбирать. Вообще, во время и после ужина нацист собирался вытворить ещё какую-нибудь дичь, однако чёртова совесть начала своё дело раньше, чем обычно. Чай казался холодным, как и всё вокруг. Стол, стулья, стены, воздух. Рейх всегда ощущал фантомный холод, когда нервничал. КИ и ЯИ болтали с СССР о чём-то совсем неважном, лёгком и настолько далёком от мыслей нациста, что тот не слушал их разговор. Несмотря на то, что его «проверки» приятно — или хоть как-то — разнообразили совместные рутинные будни, после их окончания ариец переживал: не задел ли он случайно любимого, не переборщил ли и не пошлёт ли его Совет после всей странной херни. Странно, что именно сегодня, в самый щадящий день, навязчивое волнение проснулось раньше. Рейх пытался его прогнать, но пока получалось лишь скрывать. Кончики пальцев леденели, однако лицо оставалось невозмутимым. Атмосфера вокруг была... спокойной. На самом деле спокойной, но сознание нациста перекраивало всё в противоположную сторону. Чистейшая столовая, в которой прибрались ЯИ и КИ от нечего делать, пока Рейх и СССР оккупировали кухню и готовили свои дёнеры. За идеальной чистотой скрываются самые не идеальные тайны, будто тёмное прошлое и настоящее, что не хотят своего раскрытия. Все эти шкафчики по бокам, что существовали просто для красоты... Как будто из-за них прямо сейчас вылезет неразличимая чёрная масса, воплощение всех сокровенных страхов, что неизвестны даже самому арийцу, и поглотит всех и вся в чёртовой столовой.       — Вы чем с Рейхом на кухне занимались? — тем временем возмущённо спрашивала ЯИ.       — Готовкой, — с каменным лицом ответил СССР, вспоминая, как они с нацистом во время мини-ссоры раскидали половину еды из холодильника по всей кухне. И потом «забыли» за собой убрать.       — Мне с Пиццей после вас ещё и там убираться пришлось! — продолжала больше в шутку, чем всерьёз, бушевать Империя.       — Кстати, да, вы нам должны теперь моральную компенсацию, — заявил итальянец. — Моя хрупкая психика не выдержала того, что творилось на кухне после вас, — артистично склонил голову вниз, дабы скрыть смех.       — Не драматизируйте, — закатил глаза коммунист. — Не так уж там всё было плохо. Да, Рейх? — заговорщически обратился к арийцу. Тот, конечно же, совсем не слушал их разговор. Он был занят тем, что пытался согреть несчастные пальцы о казавшуюся холодной кружку с чаем, а также отсрочить разборки с совестью на попозже. Стоит ли говорить, что, услышав обращение, нацист окончательно потерялся во времени и контексте происходящего? Полагаясь на собственную интуицию и взгляд СССР, Рейх в итоге невозмутимо ответил:       — Естественно. Не понимаю, что вам не нравится, — пожав плечами, он подумал, что пора искать другие способы согреться, кроме не помогавшего чая. Единственное, что не казалось холодным в таком состоянии, это Совет. Он всегда был спасением, островком спокойствия, где никто и ничто не достанет. Недолго думая, нацист вложил свои ледяные руки в тёплые ладони коммуниста, почти сразу столкнувшись с недоумевающим взглядом:       — Здесь же не настолько холодно вроде... Под шипперское хихиканье союзников по оси СССР чуть сжал чужие руки, согревая и иногда поглаживая. Так они и досидели до конца ужина. При выходе из кухни взору Рейха предстали несколько развилок с тёмными бесконечными коридорами, будто ведущими в никуда и показывающими, что выхода нет. Коридоры в свою очередь обволакивала тишина. Она давила, словно говоря: «Ты навсегда застрянешь здесь со своими проблемами». Кто вообще придумал схему этого здания? А, точно...       — Точно всё нормально? — с подозрением спросил СССР, когда они уже заходили в спальню. Будто чувствовал, что явно не всё нормально.       — Да, — у нациста получилась чуть вымученная улыбка. Он не любил, когда кто-либо видел его в состоянии не «самоуверенного придурка». Даже если этот «кто-либо» — Союз. Обычно разборки Рейха с совестью попадали в такое место и время, где никто не заметит. — Бывает. Скоро пройдёт. Холодно. Ночь — одновременно самое худшее и самое лучшее время суток. Оно будто создано для навязчивых самоистязательных мыслей, случайных желаний; для полной свободы действий и получения того, чего нельзя достать днём. Это время, когда они впервые нормально поговорили, ведь обоим нужен был тот разговор для спокойного сосуществования. Для чего вообще спать ночью, если одной своей темнотой и миллиардами звёзд, что светятся в ней, словно маяки, она олицетворяет возможность? На сон вполне хватит восьми часов, начиная с 4 утра. Не лучшее время: такое только проспать и можно. Но остальные минуты до этого... Особенно хорошо ночью рисуется. Раньше, когда Рейху на протяжении всего дня нужно было контролировать каждое собственное слово, движение, выражение лица; в тёмное время суток он обычно перекладывал сдерживаемые эмоции на бумагу или, если даже на то сил не оставалось, вёл тяжёлый монолог с пустотой. Холодно. В настоящем, когда в какую-нибудь из ночей приходит вдохновение, его рисунки выглядят намного... позитивнее и спокойнее, чем в давний, не лучший период его первой жизни. И нельзя не сказать, что перемены в более приятную сторону произошли, в том числе, благодаря СССР. Точнее: в основном, благодаря СССР. В лице коммуниста нацист неожиданно увидел страну, похожую на него самого. С теми же проблемами, теми же страхами, почти теми же привычками. Да даже ненависть к ООН у них была общей. Различались лишь политические режимы, которые, казалось, не могли даже рядом стоять. Хотя, придумали же люди национал-большевизм, поэтому не так уж и «не могут»... Шаг за шагом Рейх и СССР оставляли некоторые черты своих режимов в прошлом, дабы можно было находиться рядом и даже контактировать. Постепенно они обрели в друг друге мощную и надёжную опору: каждая мелочь вроде подаренной на День влюблённых сигареты скрепляла сильнее любых договоров и пактов. Сейчас они приходились друг другу больше, чем друзьями, и гораздо больше, чем любовниками. Они были половинками одного целого; с одним мышлением, целями, чувствами; с высшей степенью понимания и доверия. Если бы на данный момент они были действующими странами, то могли бы заполучить весь мир. Разве СССР заслужил этих доёбываний в рандомный момент с целью выяснить «степень любви»? Разве Рейх не выглядит конченой тварью, организовывая весь дурдом? Очень. Холодно. Сердце предательски ёкнуло от мысли, что всё действительно выглядит именно так. Если он во время очередной «гениальной идеи» ещё и умудрится как-нибудь навредить коммунисту, можно сразу суицид делать. Больше он ему в глаза смотреть точно не сможет. То есть, чтобы этого не случилось, видимо, не стоит больше устраивать Те Самые Дни Проверок?       — Спокойной ночи, — услышал пожелание Совета. Его голос всегда успокаивал, а от внезапных объятий по телу разлилось долгожданное тепло. Да не, бред какой-то.       — Спокойной ночи, — умиротворённо улыбнувшись, ответил Рейх.