Мёртвый капитал

Оборванная фраза Азуми повисла в спёртом воздухе подвала. Кацуми вздрогнула, уловив ярость в голосе сестры, и тут же затихла, глотая слёзы. — ... опасные, — закончила Азуми сдавленным шёпотом, передразнивая Кацуми. — Красивые. Опасные. Боже, Кацуми. Ты сама их пригласила. — Я не знала! — голос младшей сорвался на истерический всхлип. — Откуда я могла знать?! — А надо было знать. Надо было думать головой, а не... Азуми осеклась. Нет смысла. Устроить перепалку сейчас — лучшее, что они могут сделать для своих похитителей. Бесплатный спектакль. Она заставила себя замолчать и глубоко вдохнуть. Кацуми дёргала запястьями, пытаясь ослабить верёвки. Стул под ней скрипел, закрученные узлы только глубже врезались в кожу. — Бесполезно, — сказала Азуми. — Только хуже сделаешь. — И что?! — Кацуми замерла, тяжело дыша. — Что ты предлагаешь? Сидеть и ждать, пока эти уроды вернутся и начнут нас трогать своими руками? Азуми промолчала. Ей нечего было предложить. Младшая сестра рванулась ещё раз, потом обмякла. По подбородку текла слюна вперемешку со слезами, тушь размазалась чёрными потёками. Красное шёлковое платье, такое дерзкое и нарядное в клубе, теперь выглядело как жалкая грязная тряпка. — Знаешь что? — Кацуми судорожно всхлипнула. — Нужно продавать эту ёбаную компанию. Отдать им. Подписать бумаги. Всё, что угодно. Она нам не нужна. Она никогда нам не была нужна. Только проблемы от отца, даже когда он сдох! Последнее слово она почти выкрикнула. Эхо заметалось между бетонных стен и затихло где-то в глубине подвала. Азуми прикрыла глаза. Продать компанию. Легко сказать. У них нет на это полномочий — вернее, теперь есть, но как этим воспользоваться, сидя связанными в подвале преступной организации? И даже если подписать все бумаги... она вспомнила взгляды Рана, Риндо, пальцы Санзу на плече сестры. Они не отпустят их просто так. Дело давно не в деньгах. — Компания — единственный козырь, который у нас есть, — тихо сказала она. — Если мы его отдадим слишком быстро, мы станем бесполезными. А бесполезных свидетелей не оставляют в живых. Кацуми замолчала, переваривая её слова. Потом до неё дошёл смысл, и она тихо застонала. — То есть что? Мы не можем ничего сделать? Вообще ничего? Азуми не ответила. Она и сама искала варианты — и не находила. Побег? Некуда. Звать на помощь? Бесполезно. Договориться? С этими существами? Это был тупик. Холодный, бетонный тупик без единого выхода. Лампа под потолком продолжала раскачиваться — откуда-то тянуло слабым сквозняком. Пятна на полу, которые Азуми заметила при пробуждении, никуда не делись. Тёмные, старые, въевшиеся в бетон. Кровь? Вино? Она не хотела знать. От выпитого шампанского осталась только тошнота и сухость во рту. Тело ломило от неудобной позы. Холод поднимался от бетонного пола, забирался под грязное платье, просачивался в кости. Кацуми перестала плакать. То ли устала, то ли выплакала всё. Она сидела, безвольно опустив голову, и дыхание её постепенно выравнивалось. — Азуми, — позвала она шёпотом. — Что? — Я спать хочу. Азуми открыла глаза. Посмотрела на сестру — растрёпанную, дрожащую, с красными от слёз глазами. И почувствовала странный укол вины. Она старшая. Она должна была предвидеть. Должна была остановить Кацуми, когда та заигрывала с незнакомцами. Должна была защитить. Но вместо этого она сама согласилась поехать с ними. Сама позволила увезти их в неизвестность. Потому что ей тоже хотелось поверить, что мир может быть весёлым и беззаботным, а не холодным расчётом и отцовскими унижениями. — Спи, — сказала она сестре. — Я послежу. — Зачем? — горько усмехнулась Кацуми. — Ты тоже вымоталась. И следить тут не за чем. Или услышишь их шаги и приготовишься? К чему там готовиться? Азуми не ответила. Сил спорить не было. Она прислонилась затылком к холодной стене, чувствуя, как бетон вытягивает остатки тепла из её тела. Кацуми ещё что-то пробормотала — неразборчивое, усталое — и затихла. Её дыхание стало медленным, прерывистым, как во сне. Азуми закрыла глаза. Мысли ворочались тяжёлые, вязкие. Надо выбраться. Но как? Надо что-то придумать. Но что? Выходов не было. Только холод, темнота и жужжание лампы. Она не заметила, как провалилась в сон. Беспокойный, полный теней и обрывков голосов. Ей снилось, что она снова в клубе, и Ран протягивает ей бокал шампанского. Только вместо вина там кровь. И музыка становится всё громче, превращаясь в жуткий скрежет открывающейся двери. Скрежет двери разрезал сон, как нож — гнилую ткань. Азуми вздрогнула, вскинула голову, ударившись затылком о бетон. Перед глазами поплыли тени. В подвал входили трое — уже не ленивой поступью светских хищников, а чеканным шагом тех, кто привык внушать ужас одним присутствием. Первым шёл Санзу. Розовые волосы торчали во все стороны, шрамы на лице в тусклом свете казались свежими порезами. Он был без пиджака, в одной белой рубашке с закатанными рукавами, открывавшими мускулистые предплечья. В правой руке, разумеется, нож. — Просыпаемся, красавицы. Ночь кончилась. Он схватил Кацуми за волосы и резко дёрнул. Младшая сестра вскрикнула, распахивая опухшие от слёз глаза. — Руки убрал, псих долбаный! — завизжала она спросонья, дёргаясь в путах. — Отпусти, урод грёбаный! Санзу хохотнул, ещё сильнее наматывая пряди на кулак. — Какая громкая. Я же говорил — мне нравится. Ран и Риндо вошли следом. Старший Хайтани выглядел так, будто только что вернулся с делового ужина — фиолетовый костюм по-прежнему безупречен, ни складочки, ни пылинки. Риндо, напротив, скинул зелёный пиджак и остался в белой рубашке, подчёркивавшей мощные плечи и бицепсы. — Доброе утро, — Ран поправил манжет. Голос звучал холодно, без вчерашней игривости. — Или что бы там ни было снаружи. Надеюсь, выспались. Кацуми, продолжая вырываться из хватки Санзу, выплюнула ему в лицо: — Пошёл ты на хуй, выблядок фиолетовый! Все вы! Грязные твари, суки ебаные, чтоб вы сдохли! Санзу засмеялся. Риндо шагнул вперёд. А Ран — Ран перестал улыбаться. Удар был быстрым — звонкая пощёчина, от которой голова Кацуми мотнулась в сторону. Нижняя губа лопнула мгновенно, капля крови скатилась по подбородку на красный шёлк. Девушка ахнула, задохнувшись от неожиданности, и на секунду замолчала. — Не смейте её трогать! — выкрикнула Азуми, подавшись вперёд так, что верёвки врезались в запястья до хруста. — Ублюдки! Риндо схватил её за плечо и грубо вжал в спинку стула. Санзу тут же оказался рядом, и ледяное лезвие ножа упёрлось Азуми в горло — ровно туда, где билась жилка. — Шевелиться будешь — перережу. Или порежу сестру. На твой выбор. Азуми замерла. Кадык дёрнулся, наткнувшись на сталь. Санзу улыбнулся и слегка нажал, оставляя тонкую алую царапину. Ран подошёл ближе и присел перед ними на корточки, как в прошлый раз. Только теперь в лиловых глазах не было ни капли обаяния — только усталая, равнодушная жестокость. — Слушайте сюда, дуры. Время игр кончилось. Я объясню ситуацию так, чтобы дошло до ваших смазливых головок. Вы в полной жопе. Ваш папаша кинул Бонтен на огромные деньги. Сдохнуть — это было лучшее его решение, потому что иначе мы бы сами его на куски порезали. Теперь долг висит на вас. Ваша мамаша собрала всё, что можно, и сбежала. Кредиторов я отогнал, потому что Бонтен теперь ваш главный кредитор. Но это не значит, что вы в безопасности. Это значит, что вы принадлежите нам. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Мы можем убить вас прямо сейчас. Закопать под этим бетоном — знаете, тут уже есть парочка таких. Никто не хватится. Даже ваша дражайшая матушка не позвонит. Вы — никто. Два трупа, и всё. Но... — он выдержал паузу, наблюдая за расширенными зрачками сестёр, — нам дали добро дать вам шанс. Один. Вы его, конечно, не заслужили, но босс сегодня в хорошем настроении. Поэтому считайте, что вам сказочно повезло. Подпишете бумаги, будете паиньками — проживёте дольше обычного. Кацуми всхлипывала, глотая кровь. Азуми, всё ещё чувствуя нож у горла, облизала пересохшие губы. — Что именно вы предлагаете? — выдавила она. — Кроме «подпишите всё и умрите через месяц»? Риндо хмыкнул за её спиной. — Смелая. Глупая, но смелая. Ран чуть склонил голову. — Условия простые. Компания переходит нам. Вы отрабатываете остаток долга. Как — это уже детали. Мы найдём применение. Азуми посмотрела на сестру — сжавшуюся, дрожащую, с разбитой губой. Потом перевела взгляд на Рана. Внутри всё похолодело, но где-то на самом дне страха зажёгся холодный огонёк расчёта. — У меня встречное предложение. Санзу присвистнул. Риндо наклонился ближе. Ран приподнял бровь. — Какая интересная. Давай, я послушаю. — Компанию вы получите, — голос Азуми звучал сухо, почти без эмоций. — Я подпишу. Но не «в счёт долга», а как передачу активов с обязательством. После подписания долг отца переходит на нас. Мы будем работать на Бонтен. У меня экономическое образование, у сестры — связи. Мы можем принести вам денег больше, чем вы получите, просто продав «Томинагу Лоджистикс» по кускам. Десять процентов от всех доходов компании и наших личных заработков идут вам. Сверх этого мы выплачиваем основную сумму долга плюс проценты. Срок — пять лет. Если не сможем, тогда делайте с нами что хотите. Но до того момента мы — ваши инвестиции. Не мясо. Активы. В подвале повисла тишина. Ран смотрел на неё с непроницаемым лицом. Санзу убрал нож от горла и задумчиво поигрывал лезвием. Риндо обошёл стул и встал рядом с братом. — Пять лет, — повторил Ран. — С чего ты взяла, что мы согласимся ждать пять лет? — С того, что убить нас можно в любой момент, — Азуми выдержала его взгляд. — А получить прибыль с живых и сотрудничающих — только сейчас, пока мы готовы предложить это добровольно. Мёртвые денег не платят. Испуганные рабы работают хуже, чем мотивированные специалисты. Вам нужен не наш труп — вам нужны деньги, Ран. Я права? Несколько секунд никто не двигался. Потом Ран медленно, как показалось Азуми, даже одобрительно, улыбнулся. Улыбка вышла хищной, но уже не угрожающей, а оценивающей. — Интересная девочка, — протянул он. — Ладно. Допустим, мы согласны. Допустим, босс оценит такого... бухгалтера. Но учти: если хоть раз попробуешь нас кинуть или обратиться в полицию, жить вы будете очень, очень долго. И всё это время будете жалеть, что не сдохли здесь. Он поднялся, кивнул Санзу. — Развяжи. Санзу разочарованно вздохнул, но спрятал нож и вытащил откуда-то складной нож поменьше. Через минуту верёвки упали на пол. Азуми едва удержалась, чтобы не рухнуть со стула — ноги затекли, руки горели. Кацуми, шатаясь, вцепилась сестре в плечо. — Встаём, — скомандовал Риндо, подхватывая её под локоть. — Поедем. Их вывели из подвала тем же лабиринтом коридоров. Бетон сменился лестницей, лестница — подземным паркингом, где уже ждал знакомый чёрный внедорожник. Санзу запрыгнул за руль, что-то насвистывая. Риндо усадил Кацуми на заднее сиденье, сам сел рядом, не оставляя ей и сантиметра личного пространства. Ран указал Азуми на переднее пассажирское. — Пристегнись. Она повиновалась. Машина мягко тронулась, выбираясь из подземелья в серый токийский рассвет. За окнами поплыли пустынные улицы, залитые бледным утренним светом. Огни Роппонги уже погасли, и город казался вымершим. — Куда вы нас везёте? — спросила Кацуми, уже не агрессивно, а устало. — Домой, — ответил Ран, не оборачиваясь. — К нам домой. Пока вы не отработаете хотя бы первый платёж, будете жить под присмотром. Привыкайте к новой семье. Машина свернула на скоростное шоссе. Впереди вырастали очертания элитного района, где среди зелени и тишины прятались особняки, не отмеченные ни на каких картах. Азуми смотрела прямо перед собой, сжимая в кулаке подол грязного платья. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось каменным. Она купила им время. Осталось понять, как им распорядиться. *** Кацуми всё время поездки сидела, сжавшись, гоняя мысли в голове. Она же ничего не знает о делах отца, по сравнению с Азуми, зачем им обе? Дайте бедной девочке подписать документ о передаче акций и она радостно побежит домой или ещё куда-нибудь. К каком-либо мужчине под крылышко, у неё их было много. Азуми же хотелось выпить пару бокалов вина для хороших сновидений и улечься в кровать, но сейчас она как и сестра едет в неизвестном направлении в компании трёх самых страшных мужчин Токио. “Спасибо, папочка!” Машина затормозила на парковке. Приехали… Девушек грубо вытолкнули из авто и снова потащили. Взору открывался двухэтажный дом, с огромными окнами, тёмными, будто совсем не жилыми. Машина сразу же уехала прочь. У Санзу есть свои дела, хотя он очень хотел остаться и посмотреть как же будут себя вести сёстры Томинага в такой ситуации. Обе молчали. Ни слёз, ни криков, тихое понимание. Азуми мысленно готовилась ко всем возможным сценариям. Их изобьют, опять швырнут куда-нибудь или оставят в покое. – Добро пожаловать! - Ран окинул рукой прихожую и толкнул девушек в глубь дома, - для вас уже приготовлен целый подвал, - с наигранной радостью добавил он, - не вижу радости в глазах! Младший брат, окинул сестёр хитрым взглядом и усмехнулся. – Опять подвал? - невольно застонала Кацуми, тут же получила от старшей по локтём в бок. – Тихо, - шикнула Азуми. Оба Хайтани были удивлены такому поведению, но не смогли сдержать смех. – Если ты хочешь ко мне в кровать, ты только скажи, - Риндо сделала пару шагов на встречу, убирая руки в карманы брюк, - буду рад помочь даме. Младшая Томинага инстинктивно попятилась назад, а сестра встала, закрывая её собой. – Старшая сестра не разрешает, - мужчина обиженно надул губы, - жаль… Оба рассматривали девушек с неподдельным хищным интересом. Им нравилось чувствовать страх и беспомощность. – Идём, - скомандовал Ран, разворачиваясь спиной, - в подвале не так уж и плохо. Их вели как на расстрел. Коридоры, лестницы, двери, непонятно куда ведущие. То ли пыточная, то ли комната отдыха. От братьев Хайтани можно ожидать чего угодно. Спиной девушки чувствовали пристальный взгляд. Так просто их никто не отпустит, они попали в логово зверей. Подвал встретил их тем же холодом, что и предыдущий — сырой бетон, запах пыли и ржавчины, гулкая пустота. Единственная лампочка под потолком горела вполнакала, едва разгоняя мрак по углам. Никакой мебели. Даже стульев не было — только голый пол, испещрённый трещинами, и стены, с которых свисали обрывки какой-то старой проводки. Ран щёлкнул выключателем — больше для вида, чем для дела. Свет не стал ярче. — Ну вот, — произнёс он, обводя помещение ленивым жестом. — Ваши апартаменты на ближайшее время. Не «Ритц», конечно, но зато с историей. Риндо хмыкнул, прислонившись плечом к дверному косяку. Его зелёный пиджак остался где-то наверху, и теперь он стоял в одной рубашке, которая только подчёркивала тяжёлую мускулатуру рук и плеч. Взгляд его был прикован к девушкам — оценивающий, неторопливый, как у змеи, выбирающей, с какого конца заглатывать добычу. Азуми стояла прямо, вцепившись пальцами в ткань платья — единственное, что у неё осталось от прежней жизни. Она уже прикидывала расклад: комната без окон, одна дверь, Риндо её блокирует, Ран в двух шагах. Бежать некуда. Кричать бесполезно. Значит, нужно сохранять лицо и ждать. Всегда ждать подходящего момента. Но Кацуми думала иначе. Младшая Томинага озиралась по сторонам, и с каждой секундой её лицо менялось. Ярость, которую она демонстрировала в первом подвале, уступила место страху. Настоящему, животному страху, который скручивал внутренности и лишал способности рассуждать. Подвал был тем же самым, что и там — бетон, холод, пустота. Но там, внизу, у них хотя бы была компания. Здесь? Здесь она останется одна. Или с Азуми — но тоже одна, потому что сестра не сможет её защитить. Хайтани уже собрались уходить. Ран повернулся спиной, Риндо оттолкнулся от косяка, бросив напоследок: — Располагайтесь. Завтра начнём оформлять бумаги. Если повезёт — даже накормим. И тогда Кацуми сломалась. — Подождите! Голос вырвался хриплый, сдавленный, с истерическими нотками. Ран обернулся первым. Риндо замер, не донеся ногу до ступеньки. Кацуми шагнула вперёд. Потом ещё. Её красное шёлковое платье, некогда кричаще-роскошное, теперь висело грязной тряпкой, разорванное у подола. Тушь размазалась чёрными потёками, губа всё ещё кровоточила после пощёчины. Она выглядела жалко — и знала это. Но страх оказался сильнее гордости. Она упала на колени. Звук удара коленных чашечек о бетон эхом разнёсся по подвалу. Азуми дёрнулась: — Кацуми! Встань! Но младшая сестра не слушала. Она смотрела на братьев снизу вверх, дрожа, прижимая ладони к бёдрам, как провинившаяся школьница. — Пожалуйста… — голос сорвался. — Не оставляйте меня здесь. Я сделаю что угодно. Хотите — убирать буду. Хотите — готовить. Хотите… Она запнулась, глотая слёзы, и выпалила: — Всё что угодно! Только не подвал. Пожалуйста. Я не могу… не могу в темноте. Я заплачу. Я… Ран медленно склонил голову набок. На его губах заиграла та самая улыбка — мягкая, почти нежная, от которой у Азуми кровь стыла в жилах. Он переглянулся с Риндо. Младший Хайтани поднял бровь: мол, «ну и ну». Старший едва заметно кивнул. Риндо шагнул обратно в подвал. Он подошёл к стоящей на коленях Кацуми — неспешно, вальяжно, остановился в полушаге. С высоты своего роста он видел всё: растрёпанные волосы, дрожащие плечи, мокрые дорожки на щеках. Она была красива, даже сейчас. Особенно сейчас. — Всё что угодно? — переспросил он низким, рокочущим голосом. — Всё, — выдохнула Кацуми, поднимая на него заплаканные глаза. — Клянусь. Риндо запустил руку в карман брюк, лениво качнулся с пятки на носок. Потом оглянулся на Рана — тот стоял у стены, скрестив руки на груди, и наблюдал за сценой с выражением сытого любопытства. — За отсос любой вопрос, красотуля, — произнёс Риндо будничным тоном, словно предлагал скидку в магазине. Кацуми замерла. Глаза расширились. На мгновение в них мелькнуло что-то — возмущение, ужас, осознание того, что только что было сказано. Но затем она снова оглянулась на подвал. Тёмные углы. Голый бетон. Крысиный шорох где-то в вентиляции. И холод — такой, что, казалось, пробирает до костей. Член во рту — это мерзко, унизительно, тошнотворно. Но это продлится несколько минут. А подвал продлится всю ночь. И следующую. И, может быть, следующую. Она опустила голову. Плечи поникли. — Хорошо, — прошептала она. — Что? — Риндо приставил ладонь к уху, словно не расслышал. — Громче. Твоя сестра не слышит. — Я согласна, — выдавила Кацуми, и голос её задрожал пуще прежнего. — Я… всё сделаю. Только пожалуйста… Можно мне не в подвале? Азуми застыла на месте. Её лицо, обычно бесстрастное, сейчас побелело от гнева. Она открыла рот, чтобы что-то сказать — но Ран в мгновение ока оказался рядом и приложил палец к её губам. — Тш-ш-ш, — прошелестел он. — Твоя сестра сделала выбор. А ты? Он опустил палец и улыбнулся — открыто, обаятельно, как в клубе. — Может, тоже хочешь комнату получше? С кроваткой, одеялком? Я готов принять твои предложения. Азуми посмотрела на сестру — стоящую на коленях, с опущенной головой, покорную, как овца перед закланием. Потом перевела взгляд на Рана. — Нет, — отрезала она. — Уверена? — Риндо отвлёкся от Кацуми и бросил на неё тяжёлый взгляд. — Тут правда холодно. И крысы бегают. К утру пальчики на ногах отмёрзнут. — Пошёл. Ты, — процедила Азуми, растягивая слова, чтобы они звучали как удар хлыста. — Нахуй. Риндо присвистнул. Ран рассмеялся — легко, искренне, словно услышал удачную шутку. — Ну как хочешь, — сказал он. — Риндо, забирай младшенькую. Старшая у нас гордая. Пусть посидит, подумает. Может, к утру остынет. Риндо наклонился, подхватил Кацуми под локоть и рывком поставил на ноги. Она не сопротивлялась. Даже не подняла головы. Только мельком глянула на сестру — и в этом взгляде Азуми прочла не раскаяние, а стыд. Жгучий, едкий стыд, смешанный с облегчением от того, что она уходит из подвала, а Азуми остаётся. — Кацуми… — начала Азуми. — Не надо, — младшая не обернулась. — У тебя свои методы, у меня свои. Риндо вывел её в коридор. Ран задержался на пороге. Посмотрел на Азуми — одинокую, в разорванном платье, стоящую посреди пустого подвала. Лицо её было каменным, но он видел — видел, как дрожат пальцы, как побелели костяшки сжатых кулаков. — До завтра, Азуми-тян, — пропел он. — Если замёрзнешь — кричи. Может, придём. Дверь захлопнулась. Засов лязгнул — тяжело, основательно. Шаги в коридоре удалялись: двое пар ног — одна тяжёлая, вторая шаркающая, спотыкающаяся на высоких каблуках. Потом всё стихло. Азуми осталась одна. Она постояла ещё с минуту, прислушиваясь к тишине. Потом ноги подкосились, и она медленно опустилась на пол — не так эффектно, как Кацуми, а просто потому, что держаться больше не было сил. Холодный бетон обжёг бёдра сквозь тонкую ткань платья. В углу и правда что-то зашуршало. Она закрыла глаза и прижалась лбом к коленям. — Дура, — прошептала она. — Какая же ты дура, Кацуми. Но злость уже уходила, уступая место чему-то другому — тяжёлому, вязкому, похожему на отчаяние. Она представила, что сейчас происходит с сестрой там, наверху. Представила руки Риндо, его низкий смех, темноту чужой спальни. И Кацуми, которая согласилась — добровольно согласилась — в обмен на иллюзию безопасности. «У тебя свои методы, у меня свои». Азуми горько усмехнулась в колени. Методы. О да. У одной — торговать телом, у другой — пытаться торговать мозгами. И неизвестно ещё, чей метод окажется более жалким. Потому что в конечном счёте они обе — просто две напуганные девчонки в логове хищников. И сколько бы она ни строила из себя железную леди, сколько бы ни просчитывала варианты — факт остаётся фактом: Кацуми сейчас будет в тепле, пусть и на коленях. А она, гордая и несломленная Азуми Томинага, будет сидеть на холодном бетоне, слушать крысиную возню и ждать рассвета. *** Кацуми шла по коридору, стараясь не смотреть по сторонам. Риндо вёл её вверх по лестнице — в отличие от бетонного мешка, здесь был ламинат, мягкий свет, картины на стенах. Дом снаружи выглядел мрачно, но внутри оказался обставлен с дорогой небрежностью — как временное убежище для людей, которым не нужно никому ничего доказывать. Риндо толкнул одну из дверей. Комната. Большая кровать с тёмным постельным бельём, приглушённый свет, бар в углу. — Располагайся, — сказал он, отпуская её локоть. — Я сейчас. Он вышел. Кацуми осталась одна. Она подошла к кровати, провела рукой по прохладному шёлку простыней. В нос ударил запах мужского парфюма — мускус, кожа, что-то терпкое. Чужой запах. Чужое пространство. Руки дрожали. Она думала о подвале. О том, как там было холодно и как цементный пол холодил бёдра через разорванное платье. Дверь открылась. Риндо вошёл с бокалом виски в руке. Он снял пиджак — остался в одной белой рубашке с закатанными рукавами, обнажающей татуировки, уходящие на предплечья. Зелёные брюки сидели безупречно. Он прислонился к косяку, разглядывая её. — Трясёшься. — Холодно, — соврала Кацуми. — Холодно? — он усмехнулся и сделал глоток. — Странно. Я думал, в красном платье должно быть жарко. Он поставил бокал на столик, подошёл ближе. Встал прямо перед ней — близко, почти вплотную. Кацуми смотрела в его грудь, не поднимая глаз. — Смотри на меня, — приказал он тихо. Она подняла взгляд. В его глазах не было жестокости Санзу или игривости Рана. Там было равнодушие. Ей показалось, что он смотрит сквозь неё, как на вещь, которую уже мысленно использовал и выбросил. – На колени, - его голос звучал чётко, так что ноги девушки сами подкосились и она медленно опустилась на колени. Хайтани прошёл к кровати и сел на край и помнил девушку рукой. Она хотела встать и подойти, но он её остановил: – Ползи. Ради тёплой кровати, к которой привыкла Кацуми и только бы не тёмный подвал. Девушка послушно поползла к Риндо. Стараясь выглядеть не жалко и в то же время сексуально. Платье задиралось всё выше, оголяя гладкие, упругие бёдра. Девушка подползла совсем близко, продолжая смотреть прямо в глаза тому, кто пару часов назад держал её связанную в подвале. Руки скользнули по широким мужским бёдрам, прямо к ремню, Хайтани шумно выдохнул, запрокинув голову назад, в предвкушении чего-то приятного. Куцуми дрожащими пальцами справилась в застёжкой, её глаза продолжали изучать лица мужчины, но он то видел страх и одновременно желание в зрачках. Брюки вместе с бельём поползли вниз, освобождая половой орган. Он был не таких внушительных размеров, чтобы не чего-то не смочь. Томинага провела по всей длине ладонью, заставляя Риндо приглушённо стонать, он сидел в ожидании. Девушка прикоснулась губами к головке, всё ещё не решаясь разомкнуть их и взять в рот полностью. Она дразнила, движениями рук и поцелуями, ей очень нужно было спать в удобной кровати. Риндо Хайтани не вызывал у неё особого отвращения внешне, Кацуми спала с парнями и постарше и поуродливее, лишь бы получить защиту и не зависеть от отца. Младший казался ей очень необычным внешне мужчиной, его причёска, цвет глаз и костюм вызывали смешанные чувства. Наконец она осмелилась и член вошёл наполовину, ложась на язык, который совершал мягкие движения, чтобы как можно быстрее удовлетворит мужскую потребность. Голова начала медленно двигаться вниз вверх, постепенно ускоряясь. Сверху были слышны приглушённые стоны, говорящие о том, как Риндо доволен. В первый же день удалось поставить дочь крупного должника на колени заставить себе сосать. Пальцы проникали в рыжие, почти красные волосы, грубо хватая за корни, от чего девушка чуть не сжимала челюсти, но быстро останавливалась. Понимала, что за это её по головке не погладят. Риндо сам задавал темп, двигая женской головой вниз вверх, заставляя взять глубже, так, что Кацуми задыхалась. Её лицо покраснело, а из глаз лились слёзы, но она продолжала. Член становился всё твёрже, а скорость всё выше. Хайтани был близок к финалу. Кацуми же начинала стараться усерднее. Нахождение инородного тела во рту не давало никаких приятных ощущений, но Томинага понимала, что это должно было случиться и пусть как можно раньше. Он кончил ей в рот, а она послушно проглотила. Остатки спермы стекали по разбитой нижней губе, но в таком виде Кацуми всё равно нравилась Хайтани. Риндо был доволен собой. – Можешь сходить умыться, - проговорил младший Хайтани, поднимаясь с кровати и застёгивая штаны, - и сними это ужасное платье, оно всё в грязи, - мужчина чуть поморщился. Девушка послушно кивнула и поднялась на ноги. Колени саднили от ковра, но она старалась не подавать вида. Риндо уже отвернулся, застёгивая ремень, и жестом указал на дверь в глубине комнаты. — Ванная там. Она прошла мимо него, стараясь держаться ровно, хотя внутри всё дрожало. Зашла, закрыла дверь. Прислонилась к холодной плитке, переводя дыхание. Над раковиной висело зеркало. Кацуми посмотрела на себя — растрёпанные волосы, размазанная тушь, разбитая губа. Идиотка. Она вытерла рот тыльной стороной ладони, включила воду. Холодная, резкая. Умылась, прополоскала рот. Потом стащила с себя красное платье — оно и правда было грязным, в пыли и пятнах от бетонного пола. Швырнула его в угол. Подошла к вешалке, где висел халат — мягкий, тёмно-синий, мужской. Надела, запахнулась потуже. Когда вышла, Риндо уже лежал на кровати. Он снял рубашку — торс оказался покрыт татуировками, чёрные линии и иероглифы обвивали плечи, грудь, уходили на рёбра. В одной руке он держал бокал, другой лениво листал телефон. — Ложись, — сказал он, не поднимая глаз. — Не стой столбом. Кацуми подошла к кровати. С той стороны, где лежала подушка. Медленно легла на край, поджав колени к животу. Простыни были прохладными — контраст с её горячей, напряжённой кожей. Она лежала на спине, глядя в потолок. Риндо отложил телефон, поставил бокал на тумбочку. Повернулся к ней. — Далеко не отодвигайся. Я не кусаюсь. Он подвинулся ближе, положил тяжёлую руку ей на талию поверх халата. Не ласкал. Просто держал — как собственность. Кацуми замерла. Всё тело было как струна. — Расслабься, — усмехнулся он. — Я сказал — на сегодня хватит. Я своё получил. Он щёлкнул выключателем настольной лампы. Комната погрузилась в темноту — только слабый свет с улицы просачивался сквозь шторы. Кацуми лежала не двигаясь. Слышала его дыхание — ровное, спокойное. Чувствовала тепло его ладони через ткань халата. Пахло табаком, виски и тем самым мускусом, который она учуяла с самого начала. Она не знала, сколько времени прошло. Минут через двадцать рука на её талии стала тяжелее — Риндо уснул. Кацуми медленно, почти бесшумно повернула голову. В полумраке она разглядывала его лицо: чёткие скулы, длинные ресницы, блондинистые пряди, разметавшиеся по подушке. Во сне он выглядел моложе. Не опаснее. Просто уставшим. Она отвернулась обратно. Слёзы пришли без звука — текли по вискам в волосы, застревали в ушах. Она не вытирала их. О чём ей было плакать? Она сама встала на колени. Сама поползла. Сама надела халат и легла в эту постель. «Зато не в подвале, — подумала она. — Завтра разберусь». Азуми, наверное, ненавидит её сейчас. Или нет. Азуми всегда была слишком правильной. Слишком гордой. Кацуми закрыла глаза и попыталась дышать ровнее.