Белоснежка и семь пациентов / Snow White & The Seven Patients

      Её звали Винифред Лютерс, но она предпочитала, чтобы её называли Винни. Она была на пять лет младше меня, но примерно на двенадцать сантиметров выше. Ей только исполнилось двадцать три, и она работала фриланс-писателем всего год после окончания небольшого колледжа. Семья Винни жила в Уэльсе, но сама она родилась в Соединённых Штатах, что автоматически дало ей американское гражданство. Винни ненавидела рок-музыку. Больше всего она любила книги, своего болтливого попугая и черничный пирог.       Кроме этого…       — Люм, помоги мне.       Я больше ничего о ней не знала.       — На моей одежде кровь, — сказала она дрожащим голосом. — Но я не знаю, чья она.       Сцена передо мной совсем меня не пугала. Если бы передо мной было большое зеркало, я, возможно, увидела бы, насколько пустыми выглядят мои глаза. Обычно рядом с другими людьми я ношу мягкую улыбку. Но сейчас рядом не было никого, только Винни, я и ночь, уже перевалившая за девять и скрывающая всё вокруг.       Я шагнула вперёд и подняла руку, легко коснувшись её левой щеки, заставляя её поднять лицо. Инстинктивно я искала повреждения, как любой ветеринар, глядящий на раненое животное. Любопытно, как люди обижаются, когда их называют животными, хотя на самом деле мы всего лишь ещё один вид, просто с более развитым мозгом.       Винни всё ещё дрожала, пока я вела её в дом. Тишину нарушил крик Бетти, как только открылась дверь:       — Винни вернулась!       И на мгновение попугай сказал самое точное, что только мог.       Большая чёрная рубашка, в которую она была одета, хорошо скрывала пятна крови; даже если они и были, в тусклом свете их трудно было заметить. Я попросила её снять рубашку, и она послушно подчинилась, всё ещё дрожа. Тогда я заметила: рубашка была не её, и коричневое бельё на ней — тоже. Вывод напрашивался сам собой: за те семь недель, что она пропала… она была с другой женщиной.       — Я обработаю твои раны, хорошо?       Несмотря на мои слова, серьёзных повреждений, требующих срочной помощи, у Винни не было. Только синяки на скуле и у брови. Я осмотрела её тело; она заметно похудела. Под коричневым лифчиком было видно, как при каждом вдохе двигаются рёбра.       Попугаи — социальные животные, сильно привязывающиеся к хозяевам. Было очевидно, что за эти семь недель Бетти сильно скучала по ней. Как только Винни села на диван, птица сразу перелетела к ней на плечо и тёрлась клювом о её лицо.       — Винни вернулась!       Она взяла попугая обеими руками и прижала к себе. Наконец она немного успокоилась. Дыхание стало ровнее, изумрудные глаза опустились к коленям, и она даже не взглянула на меня, когда я вернулась из кухни с завернутым в ткань пакетом льда.       — Приложи к синяку, — сказала я, протягивая ей пакет. — Завтра, если станет лучше, поменяй на тёплый компресс.       Её руки всё ещё дрожали, когда она взяла ткань. Медленно она прижала лёд к лицу. Я посмотрела на попугая у неё в руках и спросила:       — У тебя ещё где-нибудь болит, Винни?       На мгновение я почувствовала себя настоящим врачом. Врачом для людей, а не для животных, как обычно. Вообще-то, после школы я получила приглашение в медицинский университет. Но выбросила его и оставила письмо из ветеринарного. Мне казалось, лечить людей будет скучно — всю жизнь иметь дело с одним и тем же видом.       — Не знаю… — прошептала она почти неслышно, всё так же не глядя на меня.       Её хрупкие руки пытались удержать ткань, но силы, казалось, исчезли вместе с шоком. Я села рядом с ней на диван. Бетти наблюдала за нами, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, словно решая, перелететь ли ко мне. В итоге осталась у своей настоящей хозяйки.       Диван всё ещё хранил запах Винни. Он держался три-четыре дня после её исчезновения. Мне нравилось лежать здесь и вдыхать этот аромат. Это был не запах шампуня и не кондиционера для белья — у нас были одни и те же. Этот мягкий, сладкий запах принадлежал только ей. У Винни был свой особенный аромат. Люди по-разному реагируют на запахи. Иногда можно неожиданно почувствовать странное, необъяснимое притяжение к запаху книг, старого шкафа или даже кондиционера. Я читала об этом и узнала, что это связано с детскими воспоминаниями. Возможно, настолько далёкими, что сам человек их уже не помнит. Мне нравился запах Винни, но я не могла объяснить почему. Это было иррационально. В этом не было смысла. Я не знала, какое отношение её запах мог иметь к моим детским воспоминаниям, но знала одно — этот мягкий аромат всегда меня успокаивал. Наверное, поэтому сейчас я чувствовала раздражение, когда подошла ближе и поняла, что её запах исчез.       Возможно, дело было в той большой рубашке, что была на ней. Даже после того как она сняла её, запах остался. Он напоминал свежее сено, смешанное с влажной травой на рассвете. Не неприятный и не приятный — просто раздражающий, потому что полностью заглушал запах Винни.       — Хочешь, я отвезу тебя в больницу? — спросила я, окинув её осторожным взглядом. На ней было только нижнее бельё. — Внешних повреждений нет, но могут быть внутренние. Всё зависит от того, что сделал с тобой тот человек. Думаю, лучше поехать в больницу.       На этот раз её изумрудные глаза поднялись и встретились с моими. Она приоткрыла губы, будто хотела возразить, но в итоге ничего не сказала.       — Я не могу ехать в больницу, Люмилайн.       Она прошептала это хриплым, слабым голосом так тихо, что даже Бетти у неё на коленях наклонила голову, словно прислушиваясь.       Я многого не знала о Винни в основном потому, что никогда не пыталась узнать. Пока она была мне полезна, остальное не имело значения. Её прошлое и её тайны меня не интересовали.       — Тогда ты хочешь рассказать, что случилось? Почему на твоей одежде кровь? — спросила я, поднимая большую чёрную рубашку, брошенную на спинку дивана.       Кровь уже высохла, но ткань оставалась жёсткой и шероховатой на ощупь. Я держала рубашку подальше от лица, не желая вдыхать её запах. Он не был ни резким, ни неприятным, просто полностью заглушал тонкий аромат Винни.       Винифред Лютерс не была той, кто способен причинить вред. Чья бы это ни была кровь, я была уверена — не её рук дело. Винни никогда не смогла бы навредить ни одному живому существу. Однажды я попросила её обработать яблони в саду инсектицидом, но в итоге она так и не смогла этого сделать. Винни была не из тех, кто берёт в руки нож или ножницы. Напротив, она была самым мягким существом, к которому я когда-либо прикасалась.       — Можно я тебя обниму? — спросила она, едва сдерживая дрожь в голосе. Её глаза были полны слёз, а на длинных влажных ресницах всё ещё блестели капли после недавнего плача.       Я кивнула. Винни раскрыла свои тонкие руки, с надеждой потянувшись за теплом. Но в следующую секунду опустила их, когда мой телефон на столе зазвонил. Винни посмотрела туда же, куда и я. На экране высветилось имя «Принц». Это означало Маркуса. Сначала я сохранила его под настоящим именем, но Кайли в шутку изменила контакт. Я так и не стала это исправлять. И, по правде говоря, не хотелось — «Принц» Маркусу подходило.       — Извини, — тихо сказала я, отклонила вызов и убрала телефон.       — Кто это был? — спросила Винни, пытаясь улыбнуться. — Твой принц, Люмилайн?       После этого она опустила взгляд, затем снова подняла его, будто заметила что-то важное. Она увидела кольцо на моём правом безымянном пальце. Посмотрела на меня и улыбнулась, стараясь скрыть боль.       — Да, — ответила я. — Его зовут Маркус. Мы недавно начали встречаться.       — Ты быстро переключаешься, да? Впрочем… вполне в твоём стиле.       Она тихо усмехнулась и опустила взгляд на попугая у себя на коленях. Винни с самого начала знала, что со мной что-то не так. Она всегда говорила, что её это не волнует. Но я знала, что это неправда. Она постоянно спрашивала, люблю ли я её. И даже в тот день — в день, когда мы расстались, задала этот вопрос снова.       — Боюсь, нет, Винни.       Так я ответила тогда, переполненная злостью и отвращением после того, как увидела её целующейся с другой женщиной в центре города, а затем наблюдала, как она делает вид, будто ничего не произошло. Может, я и не чувствовала любви, но я чувствовала собственничество. И тогда Винни была одной из самых ценных для меня вещей, как, например, моё любимое золотое ожерелье.       — Я могла бы даже сказать, что мне жаль, Винни, — сказала я, откидываясь на спинку дивана. — Но ты знаешь, что я не чувствую вины. И, честно говоря, не думаю, что сделала что-то не так. Мы расстались, я сама всё закончила. После этого ты исчезла, перестала отвечать на звонки. Я звонила сотни раз, просила тебя забрать свои вещи из моего дома, но ты так и не ответила. И, в довершение всего, оставила мне своего болтливого попугая.       — Как я могла отвечать тебе, Люмилайн, если я даже не знаю, где мой телефон? Я… я вообще не знаю, где была всё это время.       После этих слов наступила полная тишина. Даже болтливый попугай, который никогда не замолкал, вдруг застыл, будто кто-то нажал кнопку выключения.       — Что ты сказала? — нахмурилась я.       Винни открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Она подняла руки и закрыла лицо, словно вот-вот расплачется. Я глубоко вдохнула и отчётливо увидела, как под её кожей движутся рёбра. Казалось, она хочет закричать, но звук так и не вырвался. Тишина длилась долгие секунды. У меня не было ни сил, ни желания настаивать. Винни больше не имела никакого влияния на мою жизнь. Завтра я скажу ей собрать вещи и уйти, как она должна была сделать ещё семь недель назад.       — Твой принц. Ты его любишь?       Она опустила руки. Лицо покраснело, на коже остались следы от пальцев.       — Пока не знаю. Мы встречаемся всего месяц.       — Значит, ты начала новые отношения… всего через три недели после того, как рассталась со мной?       На самом деле я начала в тот же день, когда мы расстались, зарегистрировавшись на сайте знакомств. Но не было смысла это озвучивать. Я просто кивнула.       — Да.       — А я? За те пять месяцев, что мы были вместе… ты вообще меня любила?       Её изумрудные глаза снова смотрели на меня с отчаянной надеждой, будто ещё можно было что-то вернуть. Жаль, эмпатия никогда не была моей чертой. Я смотрела на неё без выражения. Я умею притворяться, в том числе печалью. Но притворство требует усилий, а я уже устала.       Боюсь, нет, Винни.       — Слушай. Если не хочешь рассказывать, что случилось — не надо. Это не моя проблема, если ты подралась с кем-то там. Можешь остаться здесь на ночь, принять душ и отдохнуть. Я постираю эту окровавленную рубашку. А завтра, как только проснёшься, начнёшь собирать свои вещи.       — И… и куда я пойду, Люмилайн? Ты же знаешь, я расторгла аренду, когда переехала к тебе.       Её голос дрожал. Она прижала попугая к себе так крепко, будто защищала его сильнее, чем себя. Я посмотрела на Бетти. Птица уставилась на меня в ответ.       — Люмилайн! — закричала она, будто пыталась заступиться за хозяйку. — Люмилайн!       — Это не моя проблема. Спокойной ночи, Винни, — сказала я, вставая с дивана и всё ещё сжимая в руках окровавленную рубашку.       Ночь прошла в тишине. Винни больше не сказала мне ни слова. Мы столкнулись лишь один раз, когда она вышла из ванной уже в пижаме. Это было странно. Обычно она не одевалась там: всегда выходила в полотенце и шла переодеваться в комнату. Возможно, за последние семь недель у неё появилась новая привычка. Меня это не касалось. Завтра она должна была начать собирать вещи.       Но утром произошло нечто странное.       Это должно было быть спокойное воскресенье. Я собиралась купить борщ в «Аркадии» и съесть его с тостами. После вчерашнего хаоса хотелось чего-то простого и привычного. Винни не проснулась. В восемь я постучала в её дверь. Бетти помогала, крича снизу, но ответа не было. Я решила, что она просто устала, и оставила её в покое. Позвала снова уже в полдень, когда вернулась из «Аркадии».       — Винни? Можно войти?       Я стояла перед дверью. На ней висел глупый рисунок — детская акварель, которую она сама нарисовала. Бетти снизу снова выкрикнула имя хозяйки, словно настаивая. На этот раз сработало. Дверь открылась.       Винни стояла в своих любимых кремовых атласных пижамах. Светло-каштановые волосы были растрёпаны, она пыталась привести их в порядок пальцами. Тёмные круги под глазами были глубокими, синяки на лице остались такими же фиолетовыми, как и ночью, а покрасневшие веки выдавали, что она плакала до рассвета.       Но в её глазах не было ни капли грусти.       И это не было притворством. Я могла не знать её прошлого, но прекрасно знала её выражения. Она была слишком мягкой, чтобы скрывать эмоции, всё, что она чувствовала, всегда читалось в её глазах. И улыбка, которой она меня встретила, тоже не была фальшивой.       — Ты хорошо спала?       Она кивнула, всё так же улыбаясь, но молча.       — Иди в душ. Я купила борщ. Поешь со мной, а потом начнёшь собирать вещи.       Она медленно покачала головой. Улыбка почти исчезла, но уголки губ всё ещё были приподняты. Она подняла руку, вытянула большой, указательный и средний пальцы, затем быстро опустила их и положила ладонь на грудь. Провела вниз, к животу. Сделала круговое движение.       Что она делает?       — Что это, Винни?       Как только я спросила, улыбка исчезла окончательно. Она нахмурилась, надула губы, покачала головой и подняла правую руку, сделав странный жест, который показался мне знакомым. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять.       Винни использовала язык жестов.       В тот момент я почти почувствовала страх. Для других это, возможно, было бы обычным ощущением, но не для меня — с моими почти отсутствующими эмоциями. Конечно, я испугалась, что Винни сошла с ума. Не из-за переживания, а потому что если это правда, я не смогу просто выгнать её.       Выгнать человека с психическими проблемами — почти так же жестоко, как бросить партнёра в депрессии. Общество этого не прощает.       — У тебя болит горло?       Я взяла её за лицо и слегка сжала щёки, изображая стоматолога, хотя на самом деле я ветеринар.       — Открой рот, дай посмотреть.       На этот раз Винни смущённо улыбнулась и через секунду открыла рот, когда я сильнее сжала её щёки. Хорошо. Язык на месте. Я отпустила её. Винни прикоснулась ладонями к своим щекам, смущённая, затем поморщилась — синяк, видимо, болел. Её губы слегка шевельнулись, будто она хотела застонать, но из горла не вышло ни звука.       — Что ты делаешь, Винни? Это совсем не смешно.       Я ужесточила тон, надеясь, что она прекратит. Но нет, она продолжила. Надула губы, нахмурилась и снова повторила тот же жест. Я не знала языка жестов и не понимала, что она пытается сказать, но по выражению лица было ясно — её раздражает что-то из моих слов.       Винни вздохнула, развернулась и скрылась в комнате. Через мгновение вернулась с листом бумаги и карандашом. Быстро что-то написала и протянула мне. Я сразу узнала её почерк… но он изменился. Я хорошо знала, как она пишет — ровно, аккуратно. Она была фриланс-писателем и часто сначала делала черновики на бумаге. Поэтому наша гостиная всегда была завалена листами с её изящными записями. Даже торопясь, она писала аккуратно. Но сейчас всё было иначе. Линии дрожали, буквы были неуверенными. Казалось, она держит карандаш без указательного пальца, будто совсем не чувствует контроля. И главное, на листе было написано: «Меня зовут не Винни».       В этот момент страх действительно накрыл меня. Винни окончательно сошла с ума. Она вдруг широко улыбнулась, будто ни распухших от слёз глаз, ни синяков на лице никогда не было. Взяла мою правую руку и прижала к своей щеке, словно хотела, чтобы я снова её коснулась. Затем положила ладонь на грудь и сделала круговое движение — ещё один жест, смысла которого я не понимала.       — Люмилайн! Накорми меня рисом! — прокричала Бетти снизу.       Взгляд Винни тут же оторвался от меня. Она резко повернулась к лестнице и почти бегом, спотыкаясь, скрылась внизу. Я осталась стоять на месте, охваченная чувством, которому едва могла дать название — смесь тревоги и напряжения, как тогда, когда мне не удаётся спасти животное на операции и приходится говорить об этом хозяину.       Я всё ещё могла выгнать Винни. Никто не знал, что она вернулась. Никто не знал, в каком она состоянии. Никто бы не осудил меня за то, что я отстранилась от человека, потерявшего рассудок. Проблема была в другом: как это сделать? Она явно не в состоянии сотрудничать, и отправить её было некуда. У Винни больше не было другого места.       Я глубоко вдохнула и спустилась вниз. Нашла её на кухне — она кормила Бетти семечками, пока попугай балансировал на жердочке.       — Винни, — позвала я, пытаясь привести её в чувство. Она обернулась, и на этот раз было видно, что ей действительно не нравится, что я снова назвала её Винни.       Раздался звонок в дверь. Я вздрогнула так, что наконец поняла выражение «сердце ушло в пятки». Я не могла позволить кому-то увидеть Винни здесь. Но, похоже, она этого не понимала. Винни посмотрела на дверь, улыбнулась и, как заботливая соседка по дому, какой была раньше, пошла открывать.       — Нет, Винни! Не надо!       Я попыталась схватить её, но было уже поздно. Она открыла дверь, и яркий дневной свет хлынул в дом. У меня почти остановилось сердце, когда я увидела, кто стоит снаружи. Мередит.       — О боже! — воскликнула моя коллега, прижимая руку к груди. — Винни! Ты вернулась! Как ты? Где ты была? Говорили, ты уехала обратно в Уэльс! И что с твоим лицом? Ты что, с медведем подралась?       Слова лились из Мередит Гонсалес, как вода из шланга. В её речи отчётливо слышался кубинский акцент. Невысокая женщина подняла руку, коснулась плеча Винни, дважды сжала его и продолжила:       — Ты так похудела, боже мой! Ты вообще ела что-нибудь? В Уэльсе что, сыра нет?       Винни выглядела растерянной, но всё равно улыбалась. Она тихо рассмеялась и уже собиралась ответить Мередит жестами, когда я рванулась вперёд и схватила её за руку — я не могла позволить ей «заговорить».       — Мередит, зачем ты пришла? Что-то срочное?       Я натянула улыбку, затем повернулась к Винни, крепко удерживая её за руки, чтобы она не двигалась.       — Винни, иди отдохни, иначе тебе не станет лучше.       — Винни заболела? — спросила Мередит.       Растерянной была не только Мередит, но и сама Винни. У неё не было температуры — она просто… потеряла рассудок. Но когда я мягко подтолкнула её, Винни почесала затылок и спокойно поднялась наверх. Я облегчённо выдохнула. Сердце, которое, казалось, провалилось куда-то вниз, постепенно вернулось к нормальному ритму.       — Так что происходит? В клинике срочный случай?       — Да нет, ничего такого, — ответила Мередит. — Я просто мимо проходила, вела Мэй и Джун к стоматологу, вот и решила заглянуть. Близнецы хотели поиграть с попугаем.       Как только она это сказала, из-за неё осторожно показались двое маленьких детей. Близнецы — трёхлетний мальчик и девочка — одной рукой крепко держались за подол её рубашки, а другой цеплялись друг за друга. Их имена соответствовали месяцам рождения: старшая, Мэй, родилась 31 мая в 23:55; младший, Джун, — 1 июня в 00:03. Разница была всего восемь минут, но их записали в разные месяцы, поэтому и имена у них такие. Я улыбнулась детям.       — Привет, Мэй, привет, Джун, — я открыла дверь шире. — Проходите. Бетти в гостиной, чувствуйте себя как дома.       Гостиная казалась странной, почти душной. Мысли работали как перегруженный компьютер, пытаясь придумать правдоподобное объяснение о Винни, потому что я знала — любопытная Мередит обязательно начнёт расспрашивать.       — Так вы снова живёте вместе, Люмилайн? — спросила она.       Конечно, мне придётся сказать «нет». Мы не живём вместе снова. Винни просто зашла забрать свои вещи, а потом вернётся в Уэльс. Мередит ещё не знала, что Винни сейчас не в себе; я всё ещё могла отправить её из дома. Возможно, куплю ей билет и отправлю обратно в Уэльс, там ей придётся справляться самой. А если не сможет — это уже не моя проблема.       Я натянула улыбку и предложила Мередит стакан воды.       — Вообще-то… — но не успела договорить — её стремительная речь с кубинским акцентом перебила меня:       — Как же хорошо, что вы снова вместе. Знаешь, мне нравится Маркус, но, честно говоря, я больше любила, когда ты встречалась с Винни. Мне всегда было её жалко. Семья далеко, живёт одна, нормальной работы нет, всего лишь фрилансер, который еле держится на плаву. А потом появилась ты — настоящая принцесса, и всё изменилось: стабильный дом, больше не нужно снимать комнату. Все восхищаются твоей добротой.       Я ничего не ответила.       — Слушай, Люмилайн, я подумываю завести блог о близнецах, о Мэй и Джуне, чтобы вдохновить других женщин, как я, усыновлять детей. Сначала хотела нанять какого-нибудь автора, но теперь, когда Винни вернулась, было бы здорово предложить это ей. Она прекрасно пишет. Ты же знаешь, наша клиника стала известной именно благодаря её текстам. — Мередит улыбнулась. — Так что, когда ей станет лучше, скажи мне, ладно? Я потом с ней поговорю.       — Я… — я попыталась вставить слово, но меня снова заглушили.       — Передай Винни, пусть скорее поправляется, Люмилайн. — Мередит улыбнулась и подтолкнула близнецов к выходу. — Береги её, ради бога, эта женщина столько пережила.       Она покачала головой и вздохнула, как настоящая латинская бабушка.       — А, и не переживай, я всем в клинике скажу, что Винни вернулась. Те, кто за неё волновался, обрадуются.       Боже.       Я…       — Спасибо, Мередит, — я прикусила губу и натянуто улыбнулась. — Пока, Мэй, пока, Джун.       Я очень хотела убить Мередит.