Глава 10. Извинения.
8 мая 2026 г., 21:00
Я хочу убить эту женщину. Я собираюсь убить эту женщину…
Бокал вина в моей руке дрожал, будто мышцы внезапно свело. Я чувствовала, как всё моё тело горит так сильно, что ещё немного — и я, наверное, вспыхну, готовая сгореть, лишь бы утащить за собой в ад ту, что стоит рядом.
— Люмилайн, у тебя лицо покраснело. Ты в порядке?
Рыцарь в белом, похожий на принца, подошёл ко мне, пытаясь помочь, ничего не понимая. Он протянул руку, чтобы коснуться моего лба. Сердце билось так сильно, что этот звук становился невыносимым. Мне хотелось вырвать источник этого грохота и выбросить его, позволив изображению Иисуса на стене стать свидетелем того, что я умру счастливой, если та, что рядом со мной, умрёт вместе со мной. Я опустила взгляд на свои колени, стиснув зубы так, что в ушах раздался скрежет. Я не знала и не хотела знать, какое выражение сейчас на лице Люс.
— Ничего.
Я ответила Маркусу. Мышцы лица едва шевелились. Попытка изобразить улыбку полностью провалилась.
— Ты уверена? Ты вся горишь.
— На самом деле мне немного плохо. Мне нужно уйти, Маркус. Тебе придётся вызвать такси и поехать обратно самому…
Я попыталась снова улыбнуться, надеясь, что на этот раз получится. По плану я должна была отвезти Маркуса домой после службы, но всё изменилось. Я была настолько зла, что забыла даже подумать, посчитает ли он меня плохой женщиной за то, что я его оставляю. Я больше не могла выносить это святое место. Казалось, во мне сидит демон, действующий под пристальными взглядами ангелов в церкви.
— Ладно, без проблем. Если тебе станет совсем плохо, позвони мне, хорошо?
Он протянул руку, чтобы похлопать меня по спине, пытаясь утешить, но в тот момент мне могло помочь только одно — задушить Люс, пока её глаза не вылезут из орбит. И именно это я собиралась сделать, как только вернусь домой.
Мы не обменялись ни словом в машине. Обе мои руки всё время сжимали руль так крепко, что я даже не замечала этого. Когда я припарковалась у дома и отпустила руль, в суставы пальцев пронзила резкая боль. Обе мои руки были такими же красными, как и лицо. Люс взглянула на них. Я почувствовала её взгляд, но никакого беспокойства она не проявила. Она даже не спросила, почему мои руки такие красные. Просто открыла дверь и вышла из машины, словно не могла долго находиться со мной наедине.
Я пошла за Люс в дом. Я чувствовала, как кровь приливает к ногам и голове. Перед глазами была только её спина. Я задумалась, испытывают ли серийные убийцы то же самое перед тем, как действовать. Видят только жертву перед собой, чувствуют лишь адреналин в теле. Насколько я буду счастлива, когда её жизнь угаснет от моих рук? И насколько счастлива буду… наконец убив её.
Спина Люс ударилась о стену в тот же момент, как закрылась входная дверь. Обе мои руки схватили ворот её рубашки, сжали ткань, дёрнули её и снова толкнули так, что она сильнее ударилась о стену. Верхняя пуговица её рубашки отлетела.
— Люмилайн! — закричала пронзительным голосом Бетти.
Но если Бетти была в шоке, выражение лица Люс оставалось спокойным. Более того, в нём читалось отвращение. Она не сопротивлялась. Не отбивалась. Просто смотрела на меня с презрением, жалостью и холодным осуждением. Точно так же, как когда-то смотрела на меня Энни Дженкинс.
— Я не хотела, чтобы Рэйчел прикасалась ко мне. И мне жаль, что всё произошло так той ночью.
Я сказала это, отпуская её воротник, пока адреналин в моём теле начинал спадать. Люс рассмеялась. Это был не смех радости или веселья — это была насмешка. Она вдохнула и тяжело выдохнула. Она снова смотрела на меня тем самым взглядом — так когда-то смотрела моя мачеха, словно хотела убить меня, но испытывала слишком сильное отвращение, чтобы даже прикоснуться.
Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Во рту появился металлический привкус — я поняла, что прикусила нижнюю губу.
Не смотри на меня так…
У тебя «нет права» смотреть на меня так.
— Алан сейчас отдыхает, но знаешь, что она сказала бы тебе, будь она здесь?
Люс дважды прокашлялась, прежде чем понизить голос словно подражая кому-то.
— «Хотя вы с этим мужчиной ещё не состоите в браке, ты носишь его кольцо. В Библии сказано: брак да будет в чести у всех, и ложе супружеское да будет непорочным». Но то, что ты сделала с Рэйчел той ночью, осквернило супружеское ложе, и тебя саму.
Она снова прочистила горло и резко рассмеялась, отбросив подражание.
— Это сказала бы Алан, если бы появилась. Но, знаешь, она не появится. — Люс оглядела меня с головы до ног, усмехнувшись уголком губ. — Потому что Алане отвратительны такие женщины, как ты. Как и мне.
Отвратительны?
Она… и эта женщина по имени Алана… так сильно меня ненавидят?
«Иди, Люмилайн!»
Внезапно в моей голове зазвучал голос Энни Дженкинс.
«Иди, посмотри на себя в зеркало прямо сейчас! Посмотри, какая ты отвратительная! Такая молодая и такая уродливая! И у тебя ещё хватает наглости соблазнять мужчину, который старше тебя больше чем на десять лет!»
Слова звенели, словно в колокол ударили со всей силы. Моя «прекрасная» мачеха выкрикнула это мне в лицо после того, как специально подмешала кусочки яблока в мою овсянку, вызвав аллергическую реакцию. Мои губы распухли, веки покраснели и налились, дыхание сбивалось, пока я отчаянно пыталась вдохнуть.
Я уродлива…
Это неправда.
— Люмилайн! Включи телевизор! — громко крикнула Бетти из гостиной.
Её голос вырвал меня в реальность. Глаза болели. Я не знала, сколько секунд потеряла, заново переживая это воспоминание. Люс всё ещё стояла на том же месте. Она поправляла воротник своей расстёгнутой рубашки, хмуро глядя на меня, словно не понимая, что происходит — почему я просто стою, уставившись в стену. Люс была совсем не такой, как Лилит. Обе были разговорчивыми, но Люс выражала свою ненависть куда яснее, и в её действиях не было ни капли тепла.
Я вдохнула. Нижняя губа болезненно пульсировала. С руками было не лучше. Казалось, как только адреналин спал, мозг снова начал ощущать боль.
— Я уже сказала, это было не намеренно, — произнесла я, глядя на Люс.
Она подошла к дивану, взяла пульт и, как просила Бетти, включила телевизор.
— Я также сожалею об этом и злюсь на себя за то, что сделала такую ошибку.
— Ты понимаешь, что с тех пор как начала говорить о своей вине, ты говоришь только о себе?
У меня перехватило дыхание. Ноги покалывало, будто я стою на большой высоте и знаю, что меня сейчас столкнут.
— Ты ни разу не упомянула того бухгалтера. Владельца бриллиантового кольца на твоём безымянном пальце. Ты даже не думаешь о его чувствах, о том, как ему было бы больно, если бы он узнал, что произошло той ночью.
Люс опустилась на диван. Она продолжала говорить, даже не оборачиваясь ко мне.
— Тот добрый бухгалтер, который ничего плохого не сделал. Почему его должны предавать? Ты даже не думаешь о его сердце. Ты просто продолжаешь повторять, что чувствуешь вину, что злишься на себя, чтобы заставить других поверить, что ты действительно сожалеешь.
С этими словами мой разум словно рухнул на самое дно бездны. Лицо онемело, потеряло всякое ощущение. Сердце билось так сильно, что закружилась голова. Оно стучало и стучало, а затем вдруг остановилось. Я должна была захотеть ударить её или задушить, так же, как хотела сделать это с Рэйчел и Лилит. Но этого чувства не было.
Женщину, сидящую на диване с ара, мне больше не хотелось ни бить, ни душить. Словно вся моя сила была высосана болью от падения в эту бездну. Люс от меня ничего не хотела кроме одного: чтобы я ушла. Она даже не попыталась бы притянуть меня к себе, как это делала Лилит. Казалось, я могла бы сейчас снять одежду и сесть к ней на колени и Люс лишь отвернулась бы.
Я не могла победить. Не было ни единого шанса, потому что Люс не испытывала ко мне ни интереса, ни привязанности. В её глазах была только ненависть.
Такая же, как во взгляде моей мачехи.
***
Полуденный воскресный воздух был жарким. Пытаясь сбежать от головной боли после падения в бездну, я поднялась в свою комнату. Приняв две таблетки обезболивающего, я закрыла глаза, стараясь на время остановить мысли и восстановить силы. Но мозг отказывался затихнуть. Пульсирующая боль ослабла, но всё равно заставляла воспоминания снова и снова прокручиваться. Мне казалось, будто я сжалась внутри огромного колокола. Внутри было совершенно темно и холодно. С каждым ударом колокола у меня болели уши. Звук был оглушительным. Он смешивался с приторно-сладким голосом Энни Дженкинс, таким же сводящим с ума. «Тебя зовут Люмилайн, дорогая?» Её голос был до тошноты ласковым. Возможно, три таблетки обезболивающего оказались лишними, и тело реагировало на это. «Улыбнись мне, дорогая. Я хочу с тобой подружиться». Я крепко сжала подушку, услышав эти слова у себя в голове. Картина того дня вернулась. Я думала, что просто погружаюсь в грёзы, но это была тошнотворные грёзы с лицом и голосом Энни. Она была «прекрасной» мачехой… …недолго. «Не стоит позволять Люмилайн возвращаться в школу, дорогой. Обучай её дома. Пожалуйста. Сегодня она убила голубя, завтра может выйти и убить бродячую собаку. И если это случится, как общество будет на неё смотреть?» Этого одного предложения, вместе с её притворно встревоженным выражением лица и взглядом, оказалось достаточно. Отец не стал искать правду и не спросил ничьего мнения. Он забрал меня из школы и перевёл на домашнее обучение. И именно тогда, когда мне пришлось быть с мачехой день и ночь, начался мой настоящий ад.***
Образы мачехи и те жестокие воспоминания продолжали преследовать меня во сне. Я не знала, сколько проспала. Проснулась от крика ара в гостиной и тошноты, подступившей к горлу. Я ещё не обедала. Кислота в желудке, вероятно, напоминала о своей работе. Обезболивающие и сон, чтобы восстановить силы, подействовали. Я чувствовала себя лучше, яснее. Я встала с кровати и взяла телефон, чтобы посмотреть время. Маркус звонил три раза, но я не ответила. Рингтон телефона оказался куда менее эффективным, чем пронзительный крик Бетти. Её голос был до тошноты сладким. Возможно, три таблетки обезболивающего были лишними, и организм так среагировал. Он прислал сообщение, но я даже не стала его открывать. Внутри снова начало нарастать чувство дискомфорта. В голове возникла мысль: почему он вообще существует? Если бы не он, на моём безымянном пальце правой руки не было бы кольца. Люс не смогла бы указывать на меня и называть женщиной низкого пошиба, предавшей своего возлюбленного. Я стояла, погружённая в эту тёмную мысль, ожидая, что в сознании появится ангел, ударит меня по щеке и скажет: «Маркус тут совершенно ни при чём! Он не заставлял тебя носить его кольцо и не просил тебя его предавать!» Но в итоге — нет. Не было никакого ангела. И никакой совести тоже. В моём сознании была лишь одна мысль: кто-то должен быть виноват в предательстве прошлой ночи, и этим кем-то мог быть кто угодно… кроме меня.***
Запах лапши быстрого приготовления с жареной курицей наполнял гостиную. Бетти и тело Винни сидели рядом на диване, смотря документальный фильм о морской жизни. Я молилась, чтобы, когда подойду к ним, управление было не под Люс. Хотелось, чтобы это была кто угодно, лишь бы не та, кто снова столкнёт меня в бездну разговорами о морали, от которых немеет лицо. Но, к сожалению, это была всё ещё Люс. Я поняла это по её взгляду. Она скользнула по мне глазами на долю секунды, прежде чем отвернуться и сделать ещё глоток вина из бокала. Вино 2003 года, которое я купила. Люс открыла его и пила. Судя по всему, оно нравилось ей куда больше, чем дешёвое вино в церкви. Ещё один признак, что это Люс: она приготовила только одну порцию лапши. Не для меня. Если бы это была Винни, Айви или кто-то другой, они бы точно сделали и мне. Мне стоит прямо сейчас выгнать её из дома. Нет никакой выгоды держать её здесь, чтобы она топтала моё достоинство. Да. Я выгоню её. Мои ноги сами направились к ней. Бетти заметила меня первой. Зрение — самый важный орган чувств у птиц. Их слух не такой острый, поэтому в дикой природе они полагаются на зрение, чтобы замечать хищников, искать добычу и пищу, или даже… — Люмилайн! В бокале Люс оставалось совсем немного вина. Она посмотрела на меня — на этот раз не отводя взгляда. Тот самый взгляд, которым Энни Дженкинс смотрела на меня каждый день. Взгляд, от которого я чувствовала себя раздавленной, побеждённой и жаждущей мести. — Если ты не заметила, у нас здесь есть правила. И как бы ты меня ни ненавидела, ты должна им следовать как и все остальные. Я заговорила о правилах, хотя должна была сказать ей убираться. Это происходило снова. Я всегда приближалась к тем, кто явно меня ненавидел. Это была привычка, от которой трудно избавиться. Я подошла и начала разговор с Люс так же, как когда-то подходила к мачехе, когда она курила в розовом саду, пытаясь заговорить с ней, хотя знала, что она не ответит, лишь посмотрит ещё более презрительно. — Какие правила? — спросила Люс, как и ожидалось, с тем самым взглядом Энни. Точно таким же, без малейшего отличия. Я села на диван рядом с ней, оставив заметное расстояние между нами. Бетти вспорхнула и уселась мне на плечо. Это напомнило мне мой последний год в школе. Продавец по имени Эдди отверг меня без всякой жалости. Он был идиотом, отвратительным типом, который почему-то пользовался популярностью у девушек. Он ясно дал понять, что я ему не нравлюсь. В тот день, когда я пришла в школу в топе с глубоким вырезом, он даже не посмотрел на меня. Я буквально навязывалась ему, пока вся школа не решила, что я в него влюблена, хотя это было совсем не так. В моих глазах Эдди был не более чем бродячей собакой, которую нужно приручить. Мой инстинкт завоевания кричал. Он снова и снова задавал вопрос: почему? Почему я тебе не нравлюсь? Меня ведь любят все. И, не осознавая этого — или, возможно, прекрасно осознавая — я делала всё, чтобы привлечь его внимание. Я вторгалась в его пространство, играла жертву, использовала своё тело как приманку, манипулировала им. Я даже искажала правду и подбирала слова так, чтобы в разных ситуациях выставить его виноватым, лишь бы он чувствовал себя виноватым передо мной. Любое действие, которое человек не должен совершать по отношению к другому, я была готова сделать всё, если это давало мне желаемое. — Мисс Люс, — я использовала обращение, которым пользовалась Айви, до невозможности неловкое. — Правило номер четыре. Каждый раз, когда ты впервые появляешься передо мной, ты должна рассказать мне своё последнее воспоминание. — И какое это имеет значение? — Ты ведь не знаешь, правда? — я подняла руку и почесала подбородок ара, сидящего у меня на плече. — В тот день, когда Винни вернулась, её блузка была в крови. И мы не знаем, чья это кровь. Поэтому я думаю, мне стоит знать, где Винни была те семь недель, когда пропала и что делала. — Винни никогда никому не причиняла вреда. — Я знаю. — Бетти тихо заурчала, словно подражая кошке. — Но ты уверена, что… другие в этом теле не способны на это? Когда я закончила, Люс замолчала. Её выражение стало серьёзнее. Она тяжело вздохнула, так же, как это делаю я, когда пытаюсь справиться с головной болью. Она опустила взгляд на бокал в своей руке. Несколько мгновений она молчала, словно советуясь или споря с кем-то у себя в голове. Затем взяла бутылку, наполнила бокал до краёв и осушила его одним глотком. — Я помню только, как сидела за обеденным столом. Одна. Но на кухне слышались голоса. Значит, там были и другие люди. Передо мной стояла пустая тарелка… глиняная. — Люс снова вздохнула и поставила пустой бокал на стол перед телевизором. Я кивнула, узнавая. — Что-нибудь ещё? — Лиса. Рисунок на тарелке. Лиса, несущая в пасти кошку. — Я имела в виду что-то полезное. Ты видела что-нибудь полезное? Я не смогла скрыть отвращение. Иногда так и бывает. Это универсальная истина о притворной вежливости к тем, кого ненавидишь. Как бы я ни старалась это скрыть, я всё равно иногда позволяла себе колкость, когда выпадал шанс. И мои слова заставили Люс рассмеяться. Она перестала спорить с кем-то в своей голове и переключилась на спор со мной. — Ты всегда спрашиваешь, полезно это или нет, да? — она наклонила голову, глядя на меня — тот самый взгляд снова. — Такие, как ты, думают: если это полезно — оставить, если нет — выбросить. Для тебя жизнь действительно так проста? Знаешь, как мы с Алан называем таких людей? Эгоистами. Бездна была передо мной. Нет, позади. Я уже упала в неё. Лицо онемело, потеряло всякое ощущение. Я едва не потеряла контроль и не сжала ара у себя на плече. — Если ты меня ненавидишь, тогда уходи из этого дома. Я сжала кулаки, вырывая себя из бездны. Люс улыбнулась. Её взгляд стал слегка затуманенным, возможно, сказалось вино, которое она только что выпила залпом. Она поднялась, выпрямившись во весь рост. — С удовольствием. Хочешь кое-что узнать? Я много раз спорила с Лилит. Снова и снова говорила ей, чтобы она даже не думала жить в чужом доме, особенно в доме такого невероятно эгоистичного нарцисса. В ушах раздался резкий хлопок, такой же, как тогда, когда я ударила Рэйчел. Я даже не заметила, в какой момент поднялась, чтобы встать напротив неё. Не успев толком осознать этот звук, я решила, что всё произошло так же, как тогда. Наверное, я, не отдавая себе отчёта, уже ударила Люс так же, как ударила Рэйчел той ночью. Но на этот раз пощёчина существовала лишь в моём воображении. В следующее мгновение я пришла в себя и обнаружила, что стою лицом к лицу с Люс. Моя правая рука была занесена. Она уже готова была оставить красный след на её лице, но левая рука Люс перехватила её раньше. Наши руки замерли в воздухе. Люс сжала моё запястье, её лицо оставалось спокойным, непроницаемым. — Я не Рэйчел, которая будет стоять и почти умолять тебя причинить ей боль. Она сжала сильнее, и от боли моё лицо исказилось. Бетти, наблюдавшая за нами, вскрикнула. Она захлопала крыльями, будто собиралась вмешаться или улететь, — но в итоге осталась на спинке дивана. Наконец Люс отпустила. Даже когда её пальцы разжались, сила этого движения осталась. Моё запястье отбросило в сторону. Моё достоинство снова было растоптано, и злость собралась в слёзы. Я стиснула зубы так, что стало больно. Вдруг я поняла: Люс — не Эдди. Она не из тех, кого можно умиротворить, запутать или очаровать, заставив уступить. Нет, она была как Энни. Такой мусор, над которым можно возвыситься только после её смерти… и могилы. — Убирайся. — Тебе не нужно меня выгонять, — она лишь рассмеялась. — Я уже ухож... Голос Люс оборвался. Она не закончила фразу. Звук исчез, словно кто-то выключил механизм. Её зелёные глаза на мгновение стали пустыми. Ненависть исчезла. Взгляд Энни Дженкинс пропал. Её правая рука сжалась в кулак. Она несколько раз ударила себя по виску, качая головой, будто пытаясь прогнать боль. Я отступила. Бетти вспорхнула и перелетела мне на плечо, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, словно беспокоясь. — Ах… прости. — Её голос стал мягче, спокойнее. — Я была не права, говоря всё это. В конце концов, это твой дом. Мне следовало вести себя лучше. Я должна проявлять уважение, такт и благодарность за гостеприимство хозяйки. Я сожалею. Искренне. Её зелёные глаза посмотрели на меня. Она улыбнулась. Я вгляделась в эти глаза — большие, изумрудно-зелёные, которые когда-то смотрели на меня с интересом, теплом и даже страхом. Теперь в них был блеск, которого я не могла понять. Но я знала, кто передо мной. — Не играй со мной, Лилит. Ты ужасно притворяешься, — сказала я ровным голосом, хотя внутри всё ещё кипела злость. На этот раз молодая женщина в теле Винни улыбнулась. Она изучала моё лицо, словно что-то обдумывая, затем приподняла голову и наконец рассмеялась, будто сдаваясь. — Это правда, — сказала она, всё ещё смеясь. — Я всё время забываю, что никто не может притворяться кем-то так идеально, как Рэйчел… Но, в любом случае, доктор Люмилайн, позволь нам остаться здесь. По крайней мере, пока не вернётся Винни. Подумай сама: если мы здесь, ты ещё можешь нас контролировать. А если нам придётся скитаться, я не могу гарантировать, что мы сделаем и кого можем оклеветать. — К чёрту. Это ты называешь извинениями? — сказала я, снова чувствуя боль в челюсти. — Вовсе нет. Лилит покачала головой, на её лице всё ещё играла улыбка. Не радостная и не злая, что-то между. — Вот как я извиняюсь, — сказала она, опускаясь на колени. Прежде чем я успела отреагировать или отступить, мою левую лодыжку схватили. Человек, стоящий на коленях, держал её обеими руками, почти благоговейно, в резком контрасте с диким, звериным блеском в её глазах. Бетти, сидевшая у меня на плече, наблюдала за этим, склонив голову вниз. Лилит подняла взгляд на меня, затем мельком посмотрела на ара, и начала своё «извинение»… поцеловав мою ногу. — Прости меня… доктор, — сказала она, опуская голову и прижимаясь щекой к внутренней стороне моей лодыжки.
