Глава 20. Яблоко.
18 мая 2026 г., 21:00
— Я буду спать на диване. Вы можете занять комнату Винни, доктор, — сказала Лиллит, когда мы вернулись домой. На ужин были куриная грудка и варёная кукуруза — у меня не было сил готовить что-то сложнее. Было бы лучше, если бы Винни была здесь: она умеет готовить и делает отличный массаж.
— Мы можем спать вместе.
Я отнесла тарелки, свою и Лилит, к раковине. Моя спальня всё ещё не казалась безопасной. Я пыталась лечь туда раньше: простыни с пятнами крови и осколки бутылки уже убрали, но ощущение, что по моему достоинству прошлись ногами, никуда не исчезло. Лилит, должно быть, это заметила, поэтому и уступила комнату, почти по-святому.
— А если, пока мы будем спать вместе, появится Рэйчел? Что ты будешь делать, доктор?
Вообще-то это было бы даже кстати. Мне хотелось кого-нибудь ударить, и Рэйчел — единственная, кто позволил бы это сделать. Ударить по лицу, сжать горло — ей было бы всё равно. Если бы она появилась, я бы позволила ей делать со мной всё, что захочет. Я хотела это сказать, но тогда прозвучала бы как жалкая женщина, отчаянно тянущаяся к кому-то такому же испорченному, как она сама.
— Тогда можешь зайти первой? Вдруг там есть что-то, что ты не хочешь, чтобы я видела.
— Там ещё что-то осталось? Ты, кажется, уже всё нашла, когда заперла Розанну в подвале.
Она прошла в гостиную и бросила взгляд на жердочку Бетти, будто всё ещё не привыкла к её пустоте. Болтливая птица, скорее всего, уже шла на поправку и, наверное, щебетала под тёплым светом в клинике. Мередит сказала, что присмотрит за ней. Если честно, было бы даже неплохо, если бы Мередит оставила её себе, как когда-то Мэй и Джун.
Я выглянула из кухни, наблюдая, как Лилит падает на диван. Она пролежала секунду, затем снова села, будто проверяла, насколько он удобен. Всё-таки сегодня ей придётся там спать. Я взяла телефон. Джулия Людвиг уже ответила на письмо, которое я отправила ей из ресторана, пока была там с Рэйчел.
«Здравствуйте, мисс Людвиг. Это я, девушка Винни. Не хочу отнимать у вас много времени. Я лишь хотела бы спросить, знаете ли вы происхождение каждой личности — как они появились.
С уважением, Лумилайн Пёрл.»
Я только сейчас перечитала письмо и поняла, что забыла добавить слово «бывшая» перед «девушкой». Впрочем, это уже не имеет значения. Я прокрутила вниз и открыла ответ Джулии, прислонившись к холодильнику.
«Здравствуйте, мисс Пёрл.
Надеюсь, у вас всё хорошо. Я молюсь, чтобы Бог хранил вас, Винни и всех остальных.
Я мало знаю о происхождении каждой личности. Полагаю, Лилит была первой. Единственные, о ком я могу сказать чуть больше, — это Алан и Люс. Винни рассказывала мне, что когда ей было семь лет, в том же доме жила пара близнецов — дети миссионеров. Она очень хотела с ними подружиться, но, как я уже говорила, Винни не была общительной и никогда не имела друзей. Эти близнецы по-разному издевались над ней, пока однажды не уехали. Именно тогда появились Алан и Люс.
Это всё, что я знаю. Надеюсь, это окажется для вас полезным. И если это не слишком большая просьба, пожалуйста, сообщите мне, когда Винни вернётся. Я очень за неё переживаю.
С уважением, Джулия Людвиг.»
Я дочитала сообщение Джулии и нахмурилась. Значит, это были реальные люди из детства Винни. Это означает, что сейчас… Алан и Люс где-то существуют. У каждой личности, похоже, есть источник. Или же они просто возникают сами по себе. В последнее время я пыталась читать статьи об этом расстройстве, но узнала немного. Люди до сих пор почти ничего о нём не знают. Я знаю лишь одно — оно не лечится. Можно лишь смягчать симптомы: давать антидепрессанты, помогать со сном, избегать ситуаций, которые могут вызвать новые травмы.
Винни повезло, что у неё есть Джулия Людвиг — единственный друг. Она кажется доброй и безобидной, живёт на другом конце света. Думаю, её стоит сохранить. А вот Сара Мортон больше не представляет ценности. Я взяла её контакты, но не сказала, что именно я — тот ребёнок, которого она вытащила из машины двадцать пять лет назад. Потому что даже если она спасла меня тогда — что с того? Мне что, выписать ей чек в знак благодарности? Я не хочу, чтобы она знала, что у неё есть надо мной хоть какое-то преимущество. В этом мире долг благодарности — это всего лишь ещё одна форма зависимости. Пока Сара не знает, что может на меня влиять, она не сможет этим воспользоваться. В настоящем и в будущем она мне больше не нужна. Скорее всего, я увижу её только тогда, когда снова потребуется осмотреть животных на ферме. Я хотела бы поблагодарить её за то, что она меня спасла. Так же, как хотела бы спросить, что именно тогда произошло — как умерла моя мать, страдала ли она, был ли шанс её спасти. Но это бесполезно. В этом больше нет смысла.
— Что ты смотришь?
Я вошла в гостиную и села рядом с Лилит на диван. Телевизор был включён, но звук почти не слышался. В руках у неё была тонкая книга. Белая обложка, в центре — серая снежинка. Когда она перевернула её, на задней стороне оказался изображено красное яблоко.
— Читала это? Когда ты спросила, хочет ли Винни быть с тобой, я вспомнила об этой книге.
Лилит небрежно протянула её мне. Название было напечатано на обложке. Я прочитала вслух:
— «Где снега минувших лет?»
И, опустив взгляд ниже, увидела имя автора… Винифред Л. Я нахмурилась. Книга Винни? Я видела некоторые её романы — они плохо продавались, но она всё равно продолжала писать. Эту я не знала. Никогда раньше её не видела.
— Это сборник стихов, который Винни написала для тебя. Открой последнюю страницу, доктор, — сказала Лилит, не отрывая взгляда от телешоу. Я не сделала, как она просила — сама не знаю почему. Страх? Нет. Я не боюсь. Совсем нет.
Где снега минувших лет? — я уже слышала эту фразу. Ещё в университете, когда брала французский факультатив. Она из стихотворения Франсуа Вильона. Если я правильно помню, оригинал звучит как Mais où sont les neiges d’antan? Эта строка — о тоске по прошлому, о том, что уже невозможно вернуть.
Винни написала эту книгу для меня… значит, она считает меня частью своего прошлого? Я потерла ладони, чувствуя, как внутри поднимается неприятное напряжение. У Винни нет права относить меня к прошлому, пока я сама считаю её своим настоящим и будущим.
— Прочитаю потом. У меня к тебе вопрос, — солгала я, откладывая книгу рядом и переводя взгляд на экран.
— Если захочу ответить — отвечу, доктор.
Я это и так знала.
— Тот нож… он действительно был твоим?
— Да. Но до этого он принадлежал другому.
— Ты имеешь в виду…
— Я его украла.
Она перебила меня, словно обрывая разговор. Затем взяла пульт и переключила канал, будто происходящее на экране окончательно перестало её интересовать.
— Так же, как и все остальные вещи в той коробке. Мы их украли. Это как… утешение. Доказательство того, что мы действительно существуем, что способны делать всё то же, что и обычные люди — и хорошее, и плохое.
Я промолчала, продолжая тереть ладони, хотя понимала, что со стороны это выглядит непрофессионально.
— Алан и Люс украли крест из церкви, даже не помню, когда. Розанна забрала у ребёнка в парке голубое одеяльце. Нож был мой. А Айви… она слишком маленькая, чтобы понимать, что такое утешение. Только играет целыми днями и раздражающе просит разрешения съесть конфеты.
— А Рэйчел?
— Эта низкопробная женщина?
Мы снова сошлись во мнении. Ни я, ни Лилит не любим Рэйчел — возможно, даже презираем её. Я не хочу её видеть. Не хочу этот её яркий взгляд, будто я — игрушечный птенец в её руках. Лилит продолжила с явным раздражением:
— Рэйчел не волнует ничего, кроме роз и размножения. Однажды она срезала розы в чужом саду. Когда они завяли, просто выбросила их и пошла красть новые. Мне пришлось её остановить — этот идиотизм едва не стоил нам жизни, хозяин сада был близок к тому, чтобы нас убить.
Звучит глупо. В духе Рэйчел. Я взяла книгу, лежавшую рядом — тот самый сборник стихов, который Винни написала для меня. Сегодня я всё равно не собиралась её читать, но оставлять её здесь было бы слишком невежливо. Я направилась к лестнице. Уже поставила ногу на первую ступень, когда Лилит заговорила:
— Знаешь, было время, когда Винни тоже сомневалась в собственном существовании. Боялась исчезнуть… и тоже кое-что украла.
Винни? Украла?
Я убрала ногу со ступени и обернулась. Лилит сидела на диване неподвижно, будто прогноз погоды на местном канале был чем-то захватывающим.
— Что она украла?
На мгновение повисла тишина. Лилит посмотрела на жердочку для птицы и пустую миску.
— Бетти.
Вот, значит, откуда у Винни взялись деньги на такую дорогую птицу.
Нет на земле праведника, который делал бы добро и не грешил. Книга Екклесиаста, глава 7, стих 20.
Пожалуй, в этом есть правда.
***
На следующее утро поставки свежих продуктов пришли рано. Фрукты, которые я заказала всего полчаса назад, уже были доставлены. Сейчас около 8:30. В обычный день я бы уже спешила в клинику, ища свой халат, чтобы принять пациентов и осмотреть животных, записанных на сегодня. Но в больнице уже все знают, что произошло. Кайли Картер, дочь владельца ветеринарной клиники, позвонила вчера вечером и сказала, что её отец разрешил мне взять отпуск до тех пор, пока я не приду в себя. — Этот ублюдок. Так Кайли назвала Маркуса в нашем разговоре. Она сказала, что чувствует себя ужасно из-за того, что когда-то сама подтолкнула его ко мне. Этот ублюдок. Её невинный голос до сих пор звучит у меня в голове. Я тоже ублюдок. Я подделала доказательства. Втянула Мередит, пока она сидела дома со своими близнецами. Невинный человек пострадал из-за моей лжи. Я попыталась рассуждать логикой обычного человека: кто виноват? Я — настоящая жертва, которая подделала улики? Или это глупое общество, которое без следов борьбы решило бы, что я вру? Я достала контейнер для еды. Разобрала пакет с фруктами, раскладывая их по одному. Часть положила на тарелку, ягоды убрала в контейнер и поставила в холодильник. Две связки бананов оставила на столе и взяла кухонный нож. На разделочной доске лежало яблоко. Я посмотрела на него, колеблясь. Пора снова проверить. Два движения ножом — и на доске лежит долька. Я подняла её, разглядывая, будто искала изъян. Каждый раз, когда я ем яблоки, проверяя свою аллергию, слова мачехи возвращаются. И сейчас было не иначе. Я закрыла глаза. Её голос из тех лет снова прозвучал у меня в голове. Он скручивал изнутри, насмехался, тянул обратно в ад. «Ты можешь быть красивой настолько, что в тебя влюбится любой мужчина, но ты никогда не сможешь любить сама. Это единственное, чего у тебя никогда не будет». Неправда. В этом мире или за его пределами — если я решу, что хочу что-то, я это получу.***
Когда мне было двадцать два, я пришла к мачехе в больницу с букетом цветов. Отец позвонил и сказал, что ей осталось не больше двух недель. Тогда я наивно думала, что почувствую радость. Но нет. Потому что даже если Энни умрёт, её слова как ад останутся со мной. Я поставила букет на тумбочку в её палате. Моё пустое выражение лица скользнуло по её жалкому телу и остановилось на трубках аппарата. — Знаешь, Энни? — сказала я тогда тихо, слегка касаясь капельницы. — У меня может не быть эмпатии. Может не быть чувства правильного и неправильного, как у других. Но я знаю одно — однажды у меня будет любовь. Мачеха тяжело дышала на кровати. Это было красиво. Я почти видела бога смерти, ожидающего, чтобы забрать её грязную душу. Удовольствие разливалось по телу. — Однажды я возьму за руку человека, которого буду любить больше всего, и приду к тебе на могилу. Я буду топтать твоё надгробие, пока оно не утонет в грязи, а ты, лежа в гробу, поймёшь, что всё, что ты обо мне говорила, — ложь. Женщина на кровати сделала долгий, тяжёлый вдох, будто собирая последние силы. Даже на пороге смерти её глаза горели ненавистью — такой же чистой, как в тот день, когда её мерзкий любовник назвал моё лицо «красивым». Я снова посмотрела на капельницу в своей руке. Капли мутной жидкости падали одна за другой так же, как уходило время Энни Дженкинс. — Наслаждайся смертью… Я ещё вернусь. На твои похороны. Я отпустила трубку. Вскоре после этого она умерла — лёгкие отказали, сердце сгнило. Энни Дженкинс больше нет, но моё поражение осталось. Возможно, сегодня я наконец смогу её победить.***
Я вернулась в настоящее в тот момент, когда долька яблока почти коснулась моих губ. Пищевая аллергия бывает разной — от лёгкого раздражения кожи, которое проходит после лекарств, до смертельно опасных реакций от малейшего контакта. Всё зависит от чувствительности организма. В этой стране ежегодно умирает от 150 до 200 человек из-за пищевой аллергии. Мне повезло — у меня она не настолько сильная. И всё же, если сегодня я не выиграю, мне снова придётся терпеть жар и распухшее лицо. Из гостиной послышались шаги. Лилит, должно быть, проснулась. Я открыла рот, всё ещё держа дольку яблока, и подняла руку. Язык едва коснулся его вкуса и запаха, когда раздался голос. — Ты забыла наклеить красный стикер, Люми? Долька почти выскользнула у меня из пальцев. Сердце резко ускорилось ещё до того, как могла начаться аллергическая реакция. Я тут же вынула яблоко изо рта и обернулась на голос, будто рядом стояла сама смерть. Собственный пульс глухо стучал в ушах. Её запах наполнил воздух вокруг меня — тот самый, обволакивающий, знакомый. Наверное, так же я чувствовала себя тогда — в тот день, когда Сара вынесла меня из машины, когда мне было три года. Она взяла красный стикер возле холодильника и приклеила его на яблоко, лежащее на столе. Затем забрала у меня дольку из руки. Её изумрудные глаза были мягче всего на свете. И я хотела их больше всего. — Я наклеила стикер. Не ешь это, хорошо? Мне показалось, что по дому разносится крик Бетти — громкий, пронзительный, хотя её здесь не было. Её голос эхом звучал у меня в голове. «Винни вернулась!» Да… Бетти. Винни вернулась.
