Long story short

      С громким хлопком аппарации появившись на площади Гриммо, Римус сжал зубы, пережидая особо острый приступ боли. Тонкс, оказавшаяся чуть впереди, оглянулась на него, обеспокоенно нахмурившись, но промолчала, и молчала все то время, что они переходили улицу, подбираясь к двери видимого только им особняка. Накрапывающий и до этого дождь только начал усиливаться, нисколько не помогая преодолевать путь, который и без того давался Римусу не так уж и просто.       Тонкс, взлетев на крыльцо, замолотила обеими руками в дверь. Римус схватился за резные перила, налегая на них всем своим весом. Спустя несколько мучительных минут — Люпин уже не считал, но они показались ему вечностью — дверь наконец открылась, и их встретил Сириус.       — Быстрее же! — полушепотом воскликнула Тонкс, и на этот раз схватила Римуса за рукав, увлекая за собой и заодно позволяя хотя бы немного опереться на нее. — Сириус, помоги!       — Что случилось на этот раз? — осмотрев их встрепанный вид, спросил Сириус, когда они на пару с Нимфадорой притащили уже едва держащегося на ногах Римуса в гостинную. Тонкс, быстро высушивая их одежду с помощью чар, срывающимся голосом пересказала их встречу с Пожирателями, которой закончилась попытка разузнать интересующую их информацию.       — Мы даже никого не нашли. Точнее, нашли… только их трупы, — Тонкс, сгорбившись в кресле, замотала головой, но тут же вскинула подбородок вверх, обхватывая себя руками за плечи. — Они даже не пытались скрываться. Не пытались притвориться кем-то другим — их плащи, маски, только Черной метки не хватало.       Римус, закрыв глаза, лежал на диване, чувствуя мягкие волны тепла, пробегающие по телу от диагностических чар, которыми проверял его Сириус, и почти не слушал рассказ Нимфадоры, чувствуя лишь ее тон. Подрагивающий, непривычно потерянный. В него вплетался звук тикающих часов на стене — какой-то ужасно громкий, раздражающий. Люпин шумно вздохнул и с усилием приподнялся на подрагивающих руках, выпрямляясь и садясь на диване. Голос Тонкс оборвался на полуслове, как лопнувшая струна, и она окликнула Сириуса:       — Что там?       — Не так и плохо, — он ободряюще сжал руку на плече друга, невзначай поддерживая его. Люпин кивнул, морщась. Получив передышку, он и в самом деле почувствовал себя лучше. Только рана на спине, которую Блэк сейчас наскоро склеил, беспокоила его острой болью, разгоняющей по телу волны слабости.       — Ты сама как? — спросил он, осматривая Тонкс внимательным взглядом. Она качнула головой:       — Нормально.       — Значит, залатаем его, и оба жить будете, — несмотря на попытку изобразить этот шутливый тон, голос Сириуса звучал непривычно мрачно. Тонкс выдохнула, потерев лицо сразу двумя ладонями, и вскинулась, на мгновение помедлив перед тем, как предложить:       — Давай я посмотрю. Сможешь пока связаться с Грозным Глазом? Не хочу… снова прямо сейчас это пересказывать.       — Хорошо, — Блэк кивнул, оставив их, и Тонкс, еще немного посидев, поднялась на ноги и пересела к нему, на диван.       Римус, сидящий сгорбившись и закрыв глаза, услышал это, но отреагировал только на тихий щелчок, с которым Тонкс открыла замок на ящике с зельями и снадобьями, и откинула назад его крышку. Она сама расстегнула пуговицы на его рубашке, чтобы осторожно спустить ту с его плеч, и немного сжала пальцы на его руке, попросив:       — Повернись немного.       Он послушно подставил ей спину, вслушиваясь на самом деле только в то, как стеклянно прозвучал ее голос. Еще хуже, чем только что в разговоре с Сириусом. Это сводило с ума, тревожа разум, как и казавшаяся зловещей тишина в старом доме, окутывающая их сейчас, словно липкая паутина, лишь сильнее затягивая в воспоминания о произошедшем.       Руки Тонкс двигались выверенно, действуя по нужному алгоритму, будто все было абсолютно нормально. Но Римус слышал в этой гнетущей тишине, как тяжело и прерывисто она стала дышать, втягивая в себя воздух короткими, частыми вздохами, чаще, чем выдыхала. Поэтому он не удивился тому, что в какой-то момент она замерла, не отнимая руки от его плеча, застыла на месте, и только дыхание — теперь уже настолько громкое, что его наверняка мог бы расслышать не только он — нарушало повисшую тишину.       Остатки тумана в его голове после задания и ранения развеялись окончательно этим ее состоянием. Спрашивать что-то он не стал. Не хотелось спугнуть этот момент, потому что Тонкс в мгновение ока могла бы вновь спрятаться в свою будто бы непроницаемую скорлупу, отрицая любое проявление своей растерянности. Поэтому Римус молчал, застыв вместе с ней, стараясь не двигаться и невзначай начав подстраиваться под неровный ритм ее дыхания.       Тревога и боль, резких запах мази и стучащие по подоконнику капли дождя. Разум отмечал эти детали машинально, достраивая плывующую перед его глазами картину происходящего, но она все никак не обретала четкие очертания, так и оставаясь отдельными пятнами и звуками.       — Как же это страшно.       Тонкс прошептала эту короткую фразу и вновь замолчала, но хотя бы хватка ее стала не такой крепкой и судорожной.       «Как мне страшно», — без особого труда улавливалось в ее словах. Люпин повернул голову, мягко высвободил свое плечо, накидывая рубашку, и повернулся к ней полностью.       Нимфадора порассматривала свои перепачканные зельем руки, будто не знала, куда их деть, и вновь отвела взгляд куда-то в сторону, смотря сквозь все, что находилось на ее пути.       Какая-то ноющая, так давно не унимающаяся боль в груди, не имевшая ничего общего с физической болью от щиплющей кожу мази, спустя столько лет вновь подняла голову, Вот так просто поймав его. Насадив его сердце на этот ржавый крюк, резко и так больно, что он почти дернулся, осознавая, что ему жизненно необходимо сделать хоть что-то, чтобы унять эту разъедающую, тянущую боль.       Поэтому Римус осторожно перехватил ее ладонь, плавно потянув на себя, и призвал к себе чистое полотенце, смочив его. Тонкс безучастно наблюдала за тем, как он медленно начал вытирать ее руки, со все тем же отсутствующим выражением лица. И только когда он перешел ко второй руке, его ушей коснулся тихий-тихий вдох. Люпин поднял глаза, наблюдая за тем, как беззвучно она начинала плакать: не меняясь в лице, не всхлипывая громко. Только слезы текли по лицу, собираясь на подбородке и все капая, капая вниз.       — Я знаю, — наконец так же тихо шепнул он, отбросив в сторону полотенце и не выпуская из своих ладоней ее рук. Тонкс глубоко вздохнула, вытащив одну руку, и резким жестом утерла лицо.       — Все в порядке, — качнула она головой на его нахмуренный взгляд. — Правда. Спасибо.       И Римусу не оставалось ничего другого, кроме как согласно кивнуть, и разве что еще на какое-то время задержать свою ладонь, поглаживая костяшки ее пальцев и чувствуя, как постепенно успокаивается ее дрожь вместе с утихающим за окном дождем.       За следующие несколько месяцев после этого первого настолько откровенного обнаружения Пожирателей, которые до этого еще старались скрываться, многое успело измениться не только в мире вокруг, но и между ними. Римус чувствовал себя загнанным в угол. Тем, что в какой-то момент Тонкс внезапно ошарашила его путаным признанием в своих чувствах, и тем, что сам он с ужасом понимал глубоко внутри, что испытывает в ответ к ней то, чего не должен.       Тонкс понятия не имела, о чем говорила. Даже обижалась на его отговорки, которые он каждый раз лепетал, отводя глаза в сторону, то и дело начинала смотреть на него подчеркнуто холодно и отстраненно, но ни разу так и не продержалась долго, вновь возвращая ему привычно теплый и обеспокоенный взгляд.       Сложно было сейчас всерьез держаться поодиночке. Нагнетающая обстановка, с каждым днем становившаяся все напряженнее, будто намеренно толкала их в объятия друг друга. И как бы Римус не старался — ради ее же блага — держаться подальше, но совсем бросать ее в моменты, в которые любому человеку нужна была бы поддержка, он не мог.       Это становилось похоже на какой-то выученный ритуал, знакомый обоим, но всегда отыгрываемый ими с начала и до конца. Появлялись какие-то новые новости, или сами члены Ордена становились очевидцами новых расправ. Тонкс в такие вечера часто оставалась переночевать на Гриммо, и Люпин находил ее поздно вечером, почти ночью, на кухне. Она сидела, даже не пытаясь уже делать вид, что спустилась сюда за поздним ужином, и в конце концов все заканчивалось тем, что он обнимал ее, прижимая к себе, позволяя цепляться руками за его одежду и ловя каждый ее порывистый вздох.       Ему весь этот мрак был уже однажды знаком. Тонкс сталкивалась с ним впервые, впервые сама осознанно наблюдала его и принимала участие. И глядя своими глазами на то, как это начинало разъедать ее, он чувствовал себя так, словно что-то сжимает ему глотку, мешая сделать нормальный вздох.       И он не мог не признаваться хотя бы самому себе, что в самом деле испытывал к ней так много чувств. Так много щемящей нежности, страха, уважения. К той, кто только наедине с ним, в тишине и полутьме, так отчаянно вжималась в его грудь, тихо плача в самые ужасные моменты, а уже на следующий день поднимала голову и вновь упрямо бросалась в самый ад, не щадя себя.              — Это сломает тебе жизнь, — упрямо ответил он как-то очередной раз в одном из десятков, кажется, их одинаковых разговоров. Но на этот раз Тонкс не стала злиться. Ее настроение сегодня было каким-то жутко меланхоличным, отстраненным и усталым. Она вдруг тихо сказала:       — Для этого еще выжить надо. Не обязательно, что получится, — она улыбнулась, но кончики ее губ едва уловимо подрагивали.       Римус замер, споткнувшись об это спокойное утверждение, которое при всем желании и первом порыве не смог оспорить, и поэтому выдавил из себя только:       — Почему ты… об этом говоришь?       — Потому что так и есть, — она устало вытянулась, размяв шею, и тут же вновь свернулась на кресле, подложив локоть под щеку. Римус прикрыл на секунду глаза, будто судорожно пытаясь отыскать куда-то пропавшую опору, без которой он начал шататься, как последний осенний листок на ветру.       Тревога и растерянность. Такая привычная смесь, такая уже приевшаяся, что от нее давно стало подташнивать.       — Почему сейчас? — он открыл глаза, изучая ее лицо. Нимфадора пожала плечами, не двигаясь, и все так же тускло прошептала:       — Потому что мы оба на передовой Ордена. Потому что я — аврор во время войны. Потому что ты — оборотень, перешедший дорогу Сивому, а мою голову хочет сама Беллатриса.       Ее слова были такими понятными, такими правильными. Но от них был мороз по коже. Римус качнул головой, испытывая непреодолимое желание расстегнуть пуговицу рубашки, внезапно начавшую впиваться ему в горло, но в итоге сдержался и просто коснулся ее плеча. Нимфадора прикрыла глаза, ничего не ответив, но складка на ее лбу немного разгладилась.       Вот такую стратегию он для себя и выбрал. Не позволять ей быть с ним, но зато самому всегда находить где-то неподалеку. Римусу и правда казалось это хоть каким-то решением, пока он всерьез не задумался об этом и не понял, насколько и это было отвратительно с его стороны.       «Молодец, Люпин, ни отпустить не можешь, ни быть рядом»       Эта нескончаемая, изводящая его вина тянула его в разные стороны, но каждый раз, когда он снова оказывался с Тонкс в нужный момент, она отступала прочь. И Римус совсем не сразу признал, что те моменты, когда он обнимал ее, гладя по бледным волосам, помогали ему самому не меньше.       Но главное, что помогали ей. И может быть, если хотя бы в этом он мог облегчить ее боль, помогая дотянуть до какого-то пока еще не ощутимого момента, когда все станет лучше, то в его существовании еще оставался хотя бы какой-то смысл.