Последние приключение

— Так, стоп, — Фил остановился посреди комнаты и обвёл всех взглядом, словно впервые видел их в этом свете. — Раз уж мы теперь официально «воскресли», давайте сверим часы. Кому из нас сколько натикало? Мне вот сейчас двадцать два. Значит, когда я влез в это, мне было двадцать. Лучшие два года кролику под хвост. Он горько усмехнулся и посмотрел на остальных. — Мне двадцать один, — тихо отозвалась Маша (Гэнгл), обхватив себя за плечи. — Столько же, сколько и Марте. — Мне двадцать три, — отчеканила Елена (Зубл), всё ещё буравя Егора ненавидящим взглядом. — Двадцать два, — вздохнула Алёна (Рагата). — А мне тридцать четыре, — подал голос Владимир (Королёр). Он выглядел старше всех, и седина в его волосах казалась сейчас особенно заметной. — В моём возрасте два года — это целая эпоха. Фил перевёл взгляд на Егора. Тот стоял в стороне, глядя в пол. — А нашему «дирижёру», я так понимаю, двадцать шесть? — выплюнул Фил. — Старше почти всех нас, а ума как у зубочистки. Он резко развернулся к выходу, помахивая связкой ключей, которую он нашёл в ящике стола — по счастливой случайности его вещи сохранились. — Слушайте сюда. У меня есть квартира. Небольшая, но крыша над головой будет. Я готов пустить к себе всех желающих. Алёна, Марта — вы идёте со мной? На улице вам делать нечего. Маша и Елена переглянулись. — Мы пойдём к Елене, — твёрдо сказала Маша. — Она говорит, её мастерская должна была остаться за ней. — А я... я пойду к себе, — Владимир выпрямился. — Нужно проверить, осталась ли у меня хотя бы библиотека. Фил остановился у самой двери и бросил холодный взгляд на Егора, который так и не шелохнулся. — А ты, Егор Владиславович... ты к нам не идёшь. Ты точно знаешь, куда тебе проваливать. И лучше бы нам не пересекаться в ближайшее время. Ребята начали медленно выходить из комнаты. Тишина офиса наполнялась звуком их шагов, уходящих в новую, пугающую жизнь. Марта осталась последней. Она стояла у порога, разрываясь между желанием пойти за друзьями и остаться с человеком, который был её единственной опорой в цифровом безумии. — Егор... — прошептала она, делая шаг к нему. — Я... Она хотела сказать, что не винит его, что не хочет оставлять его одного в этом пустом офисе. Но Егор резко поднял руку, останавливая её. Его лицо было бледным, а взгляд — твёрдым и полным самопожертвования. — Иди, Марта, — его голос был сухим и надтреснутым. — Иди за ними. Ты не должна оставаться сейчас здесь со мной. Фил прав. Я разрушил ваши жизни. Я украл у тебя два года, которые ты никогда не вернёшь. Он посмотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде было столько боли, что Марте стало трудно дышать. — Уходи. Я найду тебя... позже. Если ты этого сама захочешь. Но сейчас — просто живи. Попробуй снова стать той Мартой, которой ты была до меня. Марта замерла на мгновение, её губы дрогнули, но она не нашла слов. Она медленно развернулась и вышла в коридор, чувствуя, как за спиной закрывается не просто дверь, а целая глава её жизни. Егор остался один в темноте коридора, освещённый лишь тусклым светом далёкого уличного фонаря. *** Елена (Зубл) долго стояла перед дверью, не решаясь повернуть ключ. Она помнила, как два года назад этот замок заедал, и она всегда толкала дверь бедром, вваливаясь внутрь с охапкой новых холстов и стаканчиком кофе. Тогда она была на пике: диплом графического дизайнера в кармане, первые крупные заказы, выставка на горизонте... Мир казался ярким чертежом, который ей предстояло раскрасить. Она толкнула дверь. Но вместо запаха терпентина и свежей краски её встретил удушливый аромат застоявшейся пыли и плесени. Мастерская была почти пуста. Елена сделала шаг внутрь, и звук её кроссовок по голому бетону отозвался гулким эхом. Она медленно опустилась на колени прямо посреди комнаты. Пальцы судорожно впились в короткостриженные волосы, сжимая голову так, словно она пыталась удержать разлетающиеся на куски воспоминания. — Нет... нет, нет, нет... — шептала она, раскачиваясь из стороны в сторону. Всё было серым. Обои, которые она когда-то с таким азартом выбирала, в некоторых местах были сорваны до самого кирпича — видимо, новые жильцы или мародёры начали ремонт, да так и бросили. Её мольберты, когда-то заставленные амбициозными проектами, теперь стояли голыми скелетами в углах. Ни одного эскиза. Ни одной папки с работами. Ничего. Маша (Гэнгл) стояла в дверях, не смея войти. Она ахнула и прижала ладонь ко рту, глядя на этот разгром. Что-то внутри, то самое интуитивное чувство, которое у неё было в Цирке, подсказывало ей: раньше здесь было иначе. Она почти видела призраки ярких плакатов на стенах, слышала музыку, под которую Елена работала ночами, чувствовала ту сумасшедшую энергию созидания. — Лена... — тихо позвала Маша, её голос дрожал. — Может быть... может быть, твои вещи где-то на складе? У арендодателя? Елена не ответила. Она провела рукой по полу, оставляя длинный след в толстом слое пыли. Два года назад здесь жила художница, у которой было будущее. Сегодня здесь стояла девушка, чьё будущее было стёрто ластиком времени. — Они всё выкинули, Маш, — Елена подняла голову, и в её глазах не было слёз, только выжженная пустыня. — Всё, что я делала, все мои бессонные ночи... Для них я была просто жиличкой, которая не платила по счетам. Она обвела взглядом пустое, серое пространство, которое больше не принадлежало ей. — Я даже не помню пароль от своего графического планшета, — добавила она с пугающим спокойствием. — И самого планшета, кажется, тоже больше нет. ***Дверь квартиры поддалась не сразу, словно сопротивляясь возвращению хозяина. Марта и Алёна стояли за спиной Фила, боясь пошевелиться. Когда замок наконец щелкнул и дверь распахнулась, Фил замер на пороге. Он выдохнул так тяжело, будто с его плеч свалилась каменная плита. Квартира не была пуста. — Заходите... — глухо бросил он и первым прошел внутрь, сложив руки на груди. Это была стильная мужская квартира: строгие линии, темные тона, панорамный балкон, за которым расстилался залитый огнями ночной город. Но Фил не смотрел на вид. Его взгляд лихорадочно сканировал пространство. Журнальный столик исчез. Большой дубовый шкаф в прихожей и массивные напольные часы, которые всегда раздражающе тикали, тоже испарились. Комната стала просторнее и холоднее. «Мама... Алиса...» — пронеслось в его голове. Он понял: они не продали квартиру. Они просто забрали часть вещей к себе, создавая в своем доме мемориал из его мебели. Фил быстро подошел к стеллажу. Там, среди книг, стояли две рамки. На одной из них он — настоящий, с живыми глазами, без этой маски цинизма — смеялся, пока маленькая девочка, Алиса, весело трепала его за макушку. На другой он обнимал пса, активного джек-рассела по кличке Маршл. Одним резким движением, почти грубо, Фил перевернул фотографии лицом вниз. Он не мог позволить девчонкам увидеть себя таким. Не сейчас. — Вещей негусто, — он обернулся к Марте и Алёне, снова нацепив свою кривую ухмылку, хотя голос его всё ещё подрагивал. — Но диван на месте. И, кажется, даже свет работает. Алёна подошла к окну и ахнула. Панорамный балкон открывал вид на бесконечные цепочки дорожных огней и светящиеся окна высоток. После замкнутого купола Цирка это пространство казалось бесконечным. — Фил... это потрясающе, — прошептала она, прижимаясь лбом к стеклу. Марта тем временем смотрела на перевернутые рамки на стеллаже. Она видела, как дрожали руки Фила, когда он их касался. Она подошла ближе и тихо спросила: — Фил, а где..? Ну, собака с фото... Фил дернулся, словно его ударили током. Он подошел к балконной двери и резко дернул ручку, впуская в комнату прохладный ночной воздух. — У Алисы он. Должен быть у них с матерью, — отрезал он, глядя на город. — Если они не избавились от него, решив, что я больше не приду за ним гулять. Он стоял на фоне ночного неба — высокий, одинокий и до смерти напуганный.   Спустя время. Они сидели на кожаном диване в гнетущей, вязкой тишине, которая бывает только в пустых квартирах, где время замерло два года назад. Фил откинулся на спинку, глядя в потолок, Алёна сжалась в углу, обхватив подушку, а Марта всё никак не могла отвести взгляд от города за окном. — Ты... ты пойдёшь домой? — тихо спросила Марта, нарушив молчание. Фил замер. Было видно, как на его напряжённой шее заметно дёрнулся кадык. Он медленно выдохнул, и на его лице промелькнула та самая привычная, слегка кривая ухмылка, которая теперь казалась лишь защитной маской. — Не знаю... — протянул он, и голос его прозвучал непривычно глухо. — У них свои жизни. Прошло два года, Мартушка. Всё изменилось. Будет слишком много лишних нервов, а у матери... у матери слабое сердце. Он на мгновение замолчал, и его взгляд заметно потух, теряя остатки былого задора. Фил смотрел в пустоту перед собой, словно видел там кадры из своей прошлой жизни, которые теперь казались кадрами из чужого кино. — Возможно, я эгоист, — продолжил он, и в его голосе проскользнула жёсткость. — Но я не псих. Я ни за что не расскажу им, что всё это время торчал в проклятом компьютере. Ни за что. Кто в это поверит? Нас либо запрут в дурке, либо будут смотреть как на прокажённых. Он резко повернул голову к девушкам, и в его глазах блеснул лихорадочный огонёк. — Возможно, от «мёртвого» меня будет меньше проблем. Они уже переболели, уже оплакали. А так я вернусь — и всё по новой? Вся эта боль, все эти вопросы... А вы? Вы бы как поступили на моём месте? Марта и Алёна молчали, раздавленные этой логикой. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была наполнена не только пылью, но и тяжёлым, невыносимым выбором, который каждому из них предстояло сделать. — А как вы вообще попали в Цирк? — вдруг перебила Алёна, и её голос в тишине прозвучал почти испуганно. — Я... я помню тот день. Я была в детском садике, был тихий час. Мне на телефон пришло уведомление: «Присоединяйтесь к незабываемым приключениям». Она замолчала, её взгляд расфокусировался, словно она снова видела те залитые солнцем игровые комнаты. — Ну, я и нажала. Возможно, даже случайно... я отвлеклась на Лёню. Это ребёнок из моей группы, мы с ним очень хорошо ладили. Он всё не хотел засыпать, — Рагата улыбнулась, отдавшись этому тёплому воспоминанию. — А дальше... я не помню. Темнота. — Да! Эти чёртовы «незабываемые приключения»! — резко перебил Фил, и его ухмылка стала злой. — В тот день я был за стойкой в баре на центральном переулке. Народу было немного. Мой сменщик заглянул и попросил посмотреть, что с компьютером в кабинете — мол, виснет безбожно. Я пошёл туда, а там на мониторе эта проклятая ссылка с яркими буквами... «Приключения», чёрт бы их побрал. Я кликнул, чтобы закрыть окно, и... дальше тоже не помню ни черта. Словно ластиком стёрли. Все посмотрели на Марту. Она сидела, обхватив колени, и её плечи мелко дрожали. — А я... я писала очередную статью для новой редакции, — тихо заговорила она. — Дедлайн горел, я торопилась. И вдруг на весь экран высвечивается эта табличка. Большая, цветастая, нелепая. Она не выключалась. Я нажимала на крестик, на «escape», но она висела мёртвым грузом. Я разозлилась и просто ткнула в центр, чтобы она хоть как-то исчезла... Марта подняла глаза на ребят, и в них читался первобытный ужас. — И дальше я тоже не помню. Только тот момент, когда я стою посреди арены, а на меня смотрит... Кейн. В комнате снова воцарилась тишина. На этот раз она была ледяной. Три разных жизни, три разных места, но одна и та же ловушка, захлопнувшаяся одновременно. Теперь они знали: это не было случайностью.  — Ой, не знаю как вы, а я спать, — Фил демонстративно зевнул, потягиваясь до хруста в суставах. Его напускное безразличие снова вернулось, как броня. — Не знаю, где теперь одеяла и подушки, их, наверное, давно переложили в антресоли или утащили к матери, так что не надейтесь на меня. Спите на чём есть. Спустя полчаса квартира погрузилась в зыбкий сон. Марта и Алёна устроились на диване, укрывшись старыми пледами, а Фил ушёл в спальню, где долго ворочался, прислушиваясь к звукам города, от которых он отвык. А в это время на другом конце города, в старом доме с высокими потолками, разворачивалась другая драма. Дверь в квартиру Владимира (Королёра) поддалась с трудом, а одна из петель со стоном лопнула, отчего полотно сиротливо перекосилось. Мужчина вошёл в прихожую, и облако серой, тяжёлой пыли тут же забило ему лёгкие. Он не включал свет — лунного сияния, пробивающегося сквозь немытые окна, было достаточно, чтобы увидеть запустение. Дома его никто не ждал. У Владимира не было ни кошек, ни сестёр, ни ждущих матерей. Вся его жизнь до Цирка состояла из пыльных архивов, запаха старой бумаги и бесконечных лекций в институте, где он был уважаемым, но бесконечно одиноким профессором истории. Он медленно прошёл в кабинет и опустился в своё любимое кожаное кресло, которое теперь было покрыто серым саваном пыли. Владимир посмотрел на пустые книжные полки, на рабочий стол, где застыло время. За все тридцать четыре года его жизни его впервые кто-то по-настоящему понял. Ирония судьбы была в том, что этот «кто-то» не имел человеческого тела. — Подумать только... — вслух произнёс он, и его глубокий, поставленный голос прозвучал в пустой комнате странно и чуждо. Он закрыл глаза, и перед мысленным взором тут же возник величавый образ. — Владимир, тебе тридцать четыре года, — прошептал он, обращаясь к самому себе. — Ты уважаемый, статный человек. Профессор истории, а влюбился в алгоритм, написанный каким-то безумцем... Он вспомнил её — Варвару. Шахматную королеву Цифрового Цирка. Её холодную, математическую грацию, её молчаливое понимание, их бесконечные партии, где не нужно было слов. Она была единственной, кто не требовал от него лекций или соответствия статусу. Она просто была рядом. — Варвара... — Его губы тронула печальная, едва заметная улыбка. — Моя королева. Он сидел в темноте, осознавая, что в этом огромном реальном мире, среди миллионов людей, он остался вдовцом виртуальной тени. Профессор истории, который сам стал историей, запертой в пустой квартире. Утро в квартире Фила началось не с кофе, а с тяжёлого, липкого осознания: он не может просто сидеть и ждать. Пока девушки спали, он мерился шагами с гостиной, слушая собственное прерывистое дыхание. Решение пришло внезапно, как удар тока. Он быстро черкнул на клочке бумаги: «Ушёл по делам. Буду через час. Не разнесите квартиру. Фил». Он бежал по утренним улицам, и холодный воздух обжигал лёгкие. Боль в груди была не физической — это была смесь страха и отчаянной надежды. Его маленькая Алиса... Она всегда твердила, что станет психологом, чтобы «чинить людям головы». Он верил в неё больше, чем в самого себя. Фил замер в сотне метров от входа в медицинский институт. Он спрятался за деревом, вжавшись в кору, словно преступник. Сердце колотилось в горле. Сорок минут ожидания показались вечностью, пока к воротам не подрулило жёлтое такси. Дверь распахнулась, и из машины буквально выпорхнула она. Фил перестал дышать. Алисе было уже восемнадцать. Светлые волосы, строгая чёрная юбка, белая рубашка... и белый халат, накинутый сверху, как символ её победы. Она выглядела такой взрослой, такой целеустремлённой. Девушка уверенно зашагала к дверям, но на полпути резко замерла. Она медленно повернула голову, оглядывая улицу, словно почувствовала на себе чей-то до боли знакомый взгляд. Фил вжался в дерево, чувствуя, как внутри всё похолодело. «Неужели заметила? Неужели узнала со спины?» — паника накрыла его с головой. Но Алиса лишь забавно передернула плечами — тот самый жест, который она делала в детстве, когда ей казалось, что за ней следят — и, тряхнув волосами, скрылась за массивными дверями института. Фил стоял ещё несколько минут, глядя на закрытую дверь. На его губах впервые за долгое время появилась настоящая, тёплая улыбка. — Вот актриса... — прошептал он, и в этом слове было столько гордости, сколько не вместил бы весь Цифровой Цирк. Он развернулся и побрёл обратно к квартире. Его походка изменилась: исчезла напряжённость, плечи расправились. Ему стало удивительно легко дышать. Его Алиса справилась. Она не сломалась, когда он исчез. Она поступила туда, куда так хотела. Она живет. Утро в мастерской было серым, но уже не таким пугающим. Маша и Елена проснулись на старом матрасе, который чудом остался в углу. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь пыльные окна, подсвечивал кружащиеся в воздухе пылинки, и Елена, щурясь, проводила по ним пальцем, словно рисуя в воздухе. Они долго разговаривали о творчестве — о том, как страшно начинать с чистого листа, когда у тебя украли не только инструменты, но и саму искру. Елена призналась, что боится даже прикоснуться к карандашу, а Маша тихо рассказывала, как ей не хватает её тонких линий и японской каллиграфии. Когда в одном из ящиков старого стола Елена обнаружила «заначку» — пару смятых пятитысячных купюр, завалившихся за заднюю стенку еще два года назад, — это показалось им знаком свыше. — К чёрту экономию, — решительно сказала Елена. — Мы заказываем самую большую порцию японской лапши в этом городе. Спустя сорок минут они сидели на том же матрасе, скрестив ноги. В центре стояли коробочки с горячим раменом и лапшой, а в воздухе плыл аромат соевого соуса, имбиря и кунжута. — Настоящая... — прошептала Маша, неумело подцепляя палочками скользкую лапшу. — Она горячая. И у неё есть вкус. Не тот пластиковый привкус цифрового желе, а настоящий огонь. Елена впервые за всё время рассмеялась — коротко, но искренне. Она смотрела на то, как Маша забавно дует на лапшу, и чувствовала, как внутри потихоньку оттаивает лед. Они ели прямо из коробок, пачкаясь соусом и перекидываясь короткими фразами о том, какой шрифт лучше бы подошел для вывески японского ресторана. Удивительно, но в этой пустой, разоренной комнате, где не было даже стульев, они находили столько радости, сколько не могли найти во всех безумных праздниках Кейна. Это была радость осязания: тяжесть палочек в руках, пар от еды, вкус соли на губах. — Знаешь, — сказала Елена, обмакивая кусочек имбиря в соус. — Мы всё восстановим. Не так, как было, а по-другому. Но восстановим. Маша кивнула, и на её лице впервые за долгое время не было маски трагедии. Только тихая, мирная уверенность. В этот момент мастерская перестала быть кладбищем их прошлого. Она снова стала местом, где двое творцов строили планы на завтра. — Слушай... а что, если нам работать вместе? — Маша (Гэнгл) замерла с палочками в руках, глядя на Лену блестящими от волнения глазами. — Мы обе занимаемся творчеством, наши дела ведь такие похожие, если вдуматься. Ты — графический дизайнер, я — иллюстратор... Мы могли бы дополнять друг друга. Создать что-то своё, с нуля? Елена (Зубл) на мгновение перестала жевать. Она медленно подняла взгляд на подругу, и в её глазах промелькнула искра привычного скепсиса, который, впрочем, быстро сменился одобрением. — Это ты загнула, милочка, — Елена усмехнулась, облизывая палочку. — Но... чёрт возьми, мне нравится! Мы сделаем такую студию, что этот город содрогнётся. Она картинно взмахнула рукой, едва не задев пустую коробку. — Но вообще, сейчас я думаю только о том, какой соус выбрать — соевый или терияки, а ты всё про работу... — Лена запрокинула голову и искренне рассмеялась, и этот звук заполнил пустоту мастерской, делая её чуть более живой. Однако Маша не смеялась. Она опустила взгляд в свою коробочку с лапшой, помешивая остатки соуса. — Слушай, Лен... — тихо, почти шёпотом начала она. — А ты сердишься на... Егора? Смех Елены оборвался, как по щелчку. Она медленно опустила руку и тяжело вздохнула. Радость от вкусной еды на мгновение отступила, пропуская внутрь холод реальности. — На этого?.. — Лена нахмурилась, подбирая слова. — Сержусь ли я? Не знаю, Маш. Он сломал нам жизни. Вчера там, в офисе, все были на эмоциях, хотелось просто разорвать его на куски. Я очень хочу верить, что он не виноват, что он такая же жертва, как и мы... Она замолчала, глядя на пятно пыли на полу, и её голос стал жестче. — Но, Машуль, я не хочу переубеждать ни себя, ни тебя. Я не хочу закрывать глаза на всё это и убеждать себя в том, что «всё хорошо» и он святой мученик. Два года — это срок. Огромный срок. Я не собираюсь его оправдывать просто потому, что мне его жалко. Но... — она на секунду замялась, и её взгляд смягчился. — Но я буду правда рада, если окажется, что он действительно не причастен к этому кошмару. Если он просто... ошибся. Маша кивнула, принимая этот ответ. В мастерской снова стало тихо, но это была не та мёртвая тишина кладбища, а тишина ожидания. Они ели лапшу в своей разорённой крепости, понимая, что прощение — это долгий путь, и сегодня они сделали по нему только первый, крошечный шаг. Утро в квартире Фила было тихим и каким-то прозрачным. Солнечные лучи пробивались сквозь панорамные окна, подсвечивая пылинки, которые лениво танцевали в воздухе. Марта открыла глаза первой и несколько секунд просто смотрела в потолок, привыкая к мысли, что над ней не цифровой купол, а настоящий бетон. — Ты тоже не веришь, что это происходит? — раздался тихий голос Алёны с другого края дивана. Марта повернулась. Алёна уже не была той тряпичной куклой с приклеенной улыбкой; её лицо, чуть помятое после сна, выглядело по-настоящему человеческим и очень добрым. — Не верю, — прошептала Марта. — Кажется, что если я моргну слишком сильно, то снова окажусь в той комнате с дурацкими обоями. — Мы справимся, — Алёна села, поправляя плед. — Знаешь, я всё утро думаю о том детском садике... Наверное, те дети уже совсем взрослые. Но мне так хочется верить, что они меня помнят. Они проболтали около получаса — о мелочах, о запахах, о том, как странно снова чувствовать тяжесть собственного тела. Алёна рассказывала, как хочет найти свою старую кофейню, а Марта призналась, что боится даже подходить к компьютеру. Внезапно в коридоре послышался скрежет ключа. Девушки синхронно замерли и выпрямились на диване. Дверь распахнулась, и в квартиру вошёл Фил. Он выглядел... иначе. Его куртка была расстёгнута, волосы растрёпаны ветром, а на лице не было той колючей, защитной маски, с которой он уходил. Он замер в прихожей, встретившись с ними взглядом. — О, проснулись, сони? — бросил он, и хотя тон был привычно-ершистым, в голосе не было привычного яда. — Ты где был? — Марта внимательно посмотрела на него. — Сказал, что на час, а тебя не было дольше. Фил коротко усмехнулся и прошел на кухню, на ходу бросая ключи на тумбочку. Он ничего не сказал про Алису, про медицинский институт и про то, как у него дрожали колени у ворот. Этот секрет грел его изнутри, давая силы просто стоять здесь и дышать. — Гулял. Проверял, не построили ли на месте моего любимого бара торговый центр, — он обернулся к ним, опершись о дверной косяк. На его губах играла та самая лёгкая улыбка «актёра», которую он принёс с улицы. — Город на месте. Люди всё такие же суетливые. В общем, мир не рухнул без нас. Алёна облегченно выдохнула: — Это хорошо. А то я боялась, что ты пошёл... ну, к Егору. Фил на мгновение посерьезнел, кадык снова едва заметно дернулся, но он быстро взял себя в руки. — Много чести для него. Пусть сам разгребает свои завалы. А нам, — он кивнул в сторону окна, — пора решать, что мы будем есть на завтрак. У меня в холодильнике, как вы понимаете, только вековая пыль. Весь день в квартире Фила кипела жизнь, но не та, сумасшедшая и цифровая, а простая, земная. Они втроем устроили настоящий бой с пылью. Алена, вооружившись старой тряпкой, оттирала панорамные окна, Марта перебирала остатки вещей в шкафах, а сам Фил методично протирал полки стеллажа. Работа шла под тихие разговоры. Они учились заново пользоваться вещами: удивлялись тяжести пылесоса, запаху чистящего средства, тому, как приятно чувствовать под босыми ногами чистый холодный пол. Казалось, привычный быт лечит их израненные души. Но вот рука Фила дотянулась до той самой полки, где лежали перевернутые рамки. Он замер. Осторожно, кончиками пальцев, он поднял одну из них. На снимке Алиса — еще совсем девчонка — смеялась, зажмурив глаза от солнца. Фил смотрел на это фото, и в груди у него что-то болезненно ворочалось. Утренняя встреча у института не утолила жажду, а только раззадорила её. Одного мимолетного взгляда издалека было мало. Слишком мало. Он почувствовал, как внутри всё сжимается от невыносимой тоски по её голосу, по запаху её волос, по тому, как она всегда смешно морщит нос. Фил резко поставил рамку на место и выпрямился. Его движения стали дергаными. Он бросил тряпку на полку и обернулся к девушкам. Его лицо было бледным, а взгляд — лихорадочным. — Ален, Марта... — он запнулся, пытаясь придать голосу привычную небрежность, но голос подвел, сорвавшись на хрип. — Слушайте, я... я снова очень хочу прогуляться. Один. Марта перестала складывать вещи и внимательно посмотрела на него, заметив, как дрожат его руки. — Опять? Фил, ты же уже уходил, — мягко сказала она. — Да, опять! — почти огрызнулся он, но тут же смягчился, увидев, как Алена вздрогнула. — Извините. Просто... нужно проветриться. Слишком много всего. Вам лучше не идти со мной. Правда. Отдохните, посмотрите телевизор, если он еще работает... Просто побудьте здесь. Он не дождался их ответа. Он буквально вылетел в прихожую, на ходу натягивая куртку. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Он понял, что не успокоится, пока не увидит её еще раз. Пусть снова издалека, пусть тайком, но ему нужно было убедиться, что она — реальна, что она живет и дышит в этом мире. — Я скоро буду! — крикнул он уже из-за двери, и звук захлопнувшегося замка отрезал его от девушек, оставляя их в недоумении посреди наполовину убранной квартиры. Фил почти бежал к лифту. В его голове билась только одна мысль: «Алиса»