На грани твоей Тени

На Дом опустилась тьма. Коридорный свет давно выключили, и все давно сидели по своим комнатам, боясь выйти в темноту и наткнуться на что-либо нежеланное. Стервятник лежал на кровати с энциклопедией о растениях, выискивая новые виды и новые тонкости для их с братом богатой коллекции. Птенцы играли в карты, хотя уже было поздно, вернее, конечно, было послать их спать, но Вожак не спешил с этим. Стервятник окинул взглядом комнату. Вся стая на месте. Кроме Тени. Макс гулял. Им, почти единственным, темнота была не страшна. Что ж там, Тень любил тьму больше света. Со стороны коридора раздался крик, судя по голосу, кого-то из малолеток, а затем быстрый топот ног. – Пап, что это там? – дрожащим голосом спросили птенцы. – Я уверен, все нормально, не переживайте, – успокоил своих детей Стервятник, мысленно ругая брата за то, что именно Тень сейчас в коридоре и что именно Тень испугала незваного гостя тьмы, – Рекс просто знал. Он точно знал, где сейчас Макс, что делает и в каком настроении. Также пугать детей – прерогатива Тени. – Я схожу и посмотрю. Долго в карты не играть, ложитесь спать. Птенчики закивали. Стервятник взял трость и проковылял в коридор. Как только он закрыл дверь в Третью, его встретила темнота. Стервятник шагнул в густую, чуть липкую жижу разлитой ночи. Она плыла мимо лица, как черный дым, обтекала пальцы, заставляя каждый шаг быть шагом в бездну, обволакивала, притягивала к себе и не отпускала. Тут на него что-то налетело. Точнее, кто-то. Стервятник почувствовал чьи-то острые ногти. Коготки. Тень обнял его со спины, обвил со всех сторон, не давая пошевелиться. Как брат бесшумно оказался с ним рядом, как так быстро переместился, оставалось загадкой. Люди так не двигаются. Так двигаются Тени. Макс сегодня был в толстом шерстяном свитере. Близнец, вопреки ожиданиям, был теплым, мягким и приятно дышал в шею, целовал везде, куда доставал, успевая перемещать руки вверх-вниз, но не отпуская, будто боясь, что стоит Рекса отпустить, как он исчезнет. Стервятник расслабился, полностью доверяя и наслаждаясь нежностью Тени. Обмяк, растворяясь в ласке, в руках близнеца. – Я уже думал, ты не придешь, – все еще в шею прошелестел Макс, – я скучал. – Зачем ты ребенка напугал? Не стыдно тебе? Кто это был вообще? – Стервятник очень хотел смотреть своей Тени в лицо, но та изворачивалась и переместилась на другое плечо, вновь утыкаясь в шею, легко целуя и облизывая мягкую кожу. – Крысеныш вроде. А что он с фонариком ходит! Кто в темноту с фонариками вообще идет? Я бы их запретил. Все, – Тень, хотя был не способен видеть, был уверен, что Рекс смотрит неодобрительно. – Я не хотел прям так пугать. Только фонарь сломал и все. Эти Крыски такие пугливые! – Значит, он прибежит в Крысятник и на эмоциях будет рассказывать, как непонятно что выбило и сломало из его рук фонарик. Крысы, конечно, глуповаты, но я не хочу выслушивать Рыжего, который будет недоволен, что его подопечных пугают до смерти. Рыжий – не дурак и прекрасно понимает, кто гуляет в темноте, – вопреки недовольному голосу, Стервятник мягко поглаживал Макса по шелковистым волосам. – Прости. Но я видел Рыжего, он шел весь мокрый из душа в противоположном направлении. Вряд ли сегодня он будет ночевать в спальне. – Тень наконец поднял голову, встречаясь взглядом с Рексом. – Полетаем? – Конечно, – кивнул Стервятник. Ну как на это чудо можно злиться? Ну как можно смотреть в эти искорки в золотистых глазах, на эту со стороны хищную, но для него мягкую и любящую улыбку и злиться? Стервятник смотрел на свою Тень и улыбался в ответ. Так, как улыбаться мог только ему. Влюбленно. Лес принял их сразу. Он обнял близнецов корнями-змеями, провел по лицам паутиной, мокрой и липкой, как пленка с раны. Внутри пахло гнилой древесиной и чем-то сладковатым, отчего у братьев слегка закружилась голова. Трава была здесь не жесткой, а скользкой, как мыло. Под ногами хлюпал мох, пропитанный дождями. Стервятник скинул обувь, и Тень сделал то же самое, не глядя. Их ступни – две правые и одна левая на двоих – утонули в прелой листве. Пальцы нащупывали червей, мелкие косточки, что-то твердое, похожее на позвоночник. Близнецы переглянулись. Оба знали, что сейчас будет. Превращение не было мгновенным. Оно всегда начиналось с позвонков. Братья покачнулись, срастаясь заново – но уже не так, как в детстве. Кости лезли наружу, становясь полыми и легкими. Кожа темнела, покрываясь жестким пером, отвратительно пахнущим дождем и мертвечиной. Они росли вверх, вытягивались, но не разъединялись – наоборот, сшивались в единый комок плоти, из которого торчали два клюва, три лапы и четыре золотых глаза без зрачков. Птица взлетела беззвучно. Когти оторвались от мха, крылья распахнулись, но звука не было – только воздух, разрезанный с тихим, почти неслышным шипением. Лес внизу чернел, дышал сыростью, прелью, чем-то давно мертвым. Лес под ней был не просто темным. Он был живым. Птица чувствовала это каждой частью трехлапого тела: там, внизу, шевелились корни, перетекали с места на место, засасывали упавшие ветки, переваривали их медленно, годами. Из прогалин тянуло теплом – там лежала свежая падаль, и птица повела ноздрями, втягивая запах. Не сейчас. Потом. Она летела низко, над самыми кронами. Иногда крылья задевали верхние ветки, и тогда деревья вздрагивали, с них сыпались иголки, сухие листья, мелкие гнезда с пищащими птенцами. Птица не обращала внимания. Птенцы затихали, чуя ее – большую, пернатую, пахнущую смертью. Внизу, в прогалине, что-то блеснуло. Глаза. Много глаз. Стая свистунов задрала морды, проводила тень, но не тявкнула. Только сжалась в комок, зарылась в листву, притворилась мертвой. Птица прошла над ними, и тень ее на секунду закрыла поляну – огромная, двуглавая, трехногая. Свистуны замерли. Один не выдержал, пискнул –и тут же захлебнулся, когда его задушили свои же. Птица не смотрела вниз. Две головы повернулись вперед, туда, где лес был самым черным, самым старым. Туда, где деревья росли не вверх, а в стороны, переплетались стволами, душили друг друга, срастались гнилыми наростами. Оттуда пахло не просто смертью – оттуда пахло тем, что умерло давно, но забыло об этом. В воздухе птица была хозяйкой. Крылья работали с хрипом. Перья были влажными от тумана – не прозрачного, а серого, липкого, как паутина. Туман лез в клювы, оседал на глазах, заставлял моргать. Птица моргала – сначала левая голова, потом правая, попеременно, чтобы не потерять из виду Лес. Лес не прощал невнимательных. Луна спряталась за облако. Лес погрузился в непроглядную тьму, и птица стала невидимой – только две пары золотых глаз горели в черноте, как угли. Она летала на ощупь, на чутье, на тепло. Где-то внизу трепетали теплые пятна – мыши, лягушки, маленькие сонные птицы, забившиеся в дупла. Крупных не было. Крупные прятались, прекрасно зная, что, если птице будет надо, она найдет. Птица ждала. Лес ждал. Ночь была длинной. Первая добыча не заставила себя долго ждать. Сама бросилась им в лапы – выпавший из гнезда птенец, еще голый, розовый, с огромными мутными глазами. Он лежал на боку в развилке корней, слабо попискивал. Где же его мать? Что ж, она поплатится за свою небрежность. Птица сложилась в пике, и в падении оба близнеца на секунду перестали помнить, где чьи кости. Они ударили сверху, клювами – в мягкое. Тепло хлынуло в глотки. Когда от птенца осталась только мокрая кожица да несколько тонких косточек, похожих на спички, птица подняла обе головы. Запах крови разнесся по Лесу. И Лес ответил. Из чащи выскочили свистуны. Пятеро. Маленькие, с собачими головами на крысиных телах, с зубастыми пастями, распахнутыми в беззвучном визге. Они окружали птицу, прыгали, клацали, норовя вцепиться в лапы. Глупые, маленькие, беззаботные дети. Что ж, сами виноваты, не так ли? Птица ударила клювом – один свистун разлетелся на две половины. Второй удар клювом – второй получил сломанный хребет и забился в агонии. Но трое оставались. Быстрые, увертливые, лезли по перьям, искали незащищенную кожу. Но птица была умнее: взлетела на метр от земли и обрушилась вниз всем телом. Два свистуна оказались под тяжестью грудины – хрустнули, как сухие орехи. Последний, поджав хвост, бросился наутек. Птица поймала его за два шага, наступила когтем на позвоночник, добила одним ударом клюва. – Пять, – про себя сказал Тень, и Стервятник услышал. Добычи было много. Птица ела не спеша, переходя от одного тельца к другому, обдирая шкуры, высасывая костный мозг, вылизывая еще теплую кровь из черепных коробок. Лес вокруг молчал. Даже ветки не шевелились. Насытившись, птица тяжело поднялась и полетела к оврагу. Глубокому, с глинистыми стенами. На дне копошилась стая свистунов – крупная, голов двадцать. Птица замерла на краю, заглянула вниз. Свистуны задрали морды, зашипели, но не напали – эти были старше и умнее, чуяли хищника крупнее себя. Птица на секунду захотела спуститься, но вторая половина мотнула головой. Хватит с них. Птица послушалась. Птица все летела. Лес становился темнее, пахло здесь уже не мокрой травой, а торфом и стоячей водой. Внизу блеснуло озеро – черное, гладкое, как глаз мертвеца. На берегу кто-то пил. Крупный, серый, с горбатой спиной и длинным хвостом, волочащимся по земле. Собакоголовый. Зверь услышал шум крыльев, поднял морду. Красные маленькие глаза уставились на птицу. Низкий рык прокатился над озером. Собакоголовый не боялся. Он был почти такого же размера, как птица, и силен. Но он был один, а птиц было две – пусть и в одном теле, но это давало преимущество. Зверь оскалился. Птица опустилась на землю в десяти шагах, сложила крылья. Третья лапа нетерпеливо перебирала когтями. – Стой, – мысленно сказал Тень, и Стервятник замер. Они смотрели друг на друга. Собакоголовый, птица. Оба хищники, оба голодные, хотя птица уже ела. Но мясо – это всегда лишнее мясо. Можно убить и оставить про запас, до следующего раза, если получится утащить тушу в дупло. Птица шагнула вперед. Собакоголовый шагнул навстречу. Рык перешел в рев. Вдруг птица ударила крылом по земле – хлопок, громкий, как выстрел. Зверь отпрянул, потом бросился. Удар был быстрым. Когтистая лапа пронеслась в сантиметре от груди птицы, разорвав воздух. Не успев увернуться, птица получила порез в опасной близости от глаза. Она клюнула в ответ – попала в плечо зверя, вырвала кусок шкуры. Собакоголовый взвыл, но не отступил. Он сделал круг, птица попыталась клюнуть, но промахнулась. Клыки вонзились в общую лапу – не глубоко, но больно. Тело птицы пронзила боль. Тогда она сделала то, чего зверь не ожидал. Птица не отпрянула, а, наоборот, прыгнула вперед, навалилась всей тяжестью, прижала собакоголового к земле. Две головы впились ему в шею с обеих сторон. Клювы сомкнулись, раздавили трахею. Зверь захрипел, забил лапами, но уже было поздно, сила трех лап удерживала его. Через минуту он затих. Ела птица долго. Стервятник начал с печени, Тень – с языка. Мясо было жилистым, пахло псиной, но голод быстро перебивал отвращение. Птица вгрызалась в тушу, разрывала сухожилия, дробила кости. Кровь текла по перьям, смешивалась с грязью, делала их липкими и тяжелыми. К концу трапезы луна уже стояла высоко. Лес затих окончательно. Птица сидела на боку поверженного собакоголового, переваривая куски. Внутри она чувствовала сытость, усталость, удовлетворение, смутную печаль. Зверя было немного жалко, но в Лесу выживают не все. Головы птицы переглянулись, без слов понимая друг друга. Ночь была длинной, кровавой, гнилой, дурманяще-приятной. Но ей было суждено закончиться. Птица закрыла глаза. Кости захрустели обратно, сжимаясь, сокращаясь, втягиваясь внутрь. Перья опадали, как осенние листья, оставляя голую, дрожащую кожу. Клювы втянулись, челюсти стали человеческими, глаза обрели зрачки. Третья лапа исчезла последней – с мокрым, неприятным всхлипом, оставляя Тени лишь багровый шрам на бедре, а Стервятнику – целую, но плохо работающую ногу. – Пора, – прошептал Тень, мягко захватывая брата в поцелуй. Холодный, пахнущий сладкой гнилью, но такой нежный, привычный, лучший конец прекрасно проведенной ночи. Стервятник первый открыл глаза, уставившись в белый потолок. В такой же, как вчера. Как всегда. Рекс повернулся на другой бок, лицом к брату. Макс, чувствуя движения близнеца, также проснулся. Простыни на общей кровати сбились. Не от пота – от росы. На подушках остались комочки лесного мха, темно-зеленые, еще влажные. За импровизированной стеной из удачно расположенного шкафа и высоких растений доносились звуки. Скрип пружин, всхлип зевка, шаркающая походка, шорох сползающего одеяла. Птенцы просыпались. Обычные утренние шумы, от которых хотелось закрыть глаза и провалиться обратно в Лес. Но Лес ушел. Он всегда уходил на рассвете. Тень перевернулся на спину. Стервятник – тоже. Взгляды встретились. У Тени на щеке темнел свежий шрам, длинный, тонкий, как нитка. Макс, поняв, на что смотрит брат, лишь покачал головой. Рекс понимал его без слов. – Уже представляю, что начнут говорить Логи, увидев это, – Рекс закатил глаза, вспоминая этих дотошных журналистов. – Все равно. Но видя это, – Тень аккуратно провел подушечками пальцев сверху вниз по лицу Стервятника. Шикнув от внезапной боли, Рекс понял, что собакоголовый оставил шрам не только брату, – они вряд ли смогут обвинять тебя. – Ну, – хмыкнул Рекс, – посмотрим, что они придумают. – Пора вставать. Птенчики вовсю копошатся, – зевнул Макс. Стервятник кивнул. Они сели на кровати одновременно. Стервятник взял в руку трость, дожидаясь брата, застегивающего протез. Близнецы ступили на холодный пол – Тень на правую ногу, Стервятник на левую. Под ними хрустнули сухие чешуйки, похожие на раскрошенную скорлупу. Рекс посмотрел вниз – ничего. Макс тоже посмотрел – ничего. Близнецам не нужны были слова. Близнецам нужен Лес. Они переглянулись. Братья знали: Лес не исчез. Он просто спрятался. Лес обязательно вернется. Позовет, притянет, поглотит. Лес будет ждать. Он примет их. Лес всегда ждет таких, как они. Лес любит уродов.