What Hame Me Become

Юнги не спит. Он никогда не спит подолгу — привычка, выработанная за пять лет в аду. Сон — роскошь, которую могут позволить себе только мёртвые. Живые всегда должны быть настороже. Он сидит на ржавом стуле в коридоре, прислонившись спиной к бетонной стене. Напротив — дверь в комнату Чимина. Задвижка надёжно закрыта. Юнги слышит, как тот возится внутри, иногда стонет во сне. Генератор гудит ровно, где-то в глубине лагеря плачет ребёнок — Уён, наверное. Опять приснился кошмар. Юнги смотрит на свои руки. На них — чужая кровь. Кровь бегуна, которого он застрелил сегодня. Который был Санхёном. Другом Чимина. Парнем Алисы. Он не чувствует вины. Вина — роскошь, которую тоже могут позволить себе только мёртвые. Но что-то царапает изнутри. Может, усталость. Может, то, как смотрел на него Чимин в кузове пикапа — со страхом, с недоверием, с ожиданием предательства. Он думает, что я его брошу. Или убью. Юнги усмехается уголком губ. В этом мире каждый рано или поздно кого-то бросает или убивает. Чимин бросил своих друзей. Юнги убил одного из них. Они квиты. Но Алиса… Алиса беременна. Ребёнок Санхёна. Сирота, который родится в мире, где нет места детям. Юнги вспоминает Уёна, его рисунки на стенах, его смех, когда Чонгук носится по коридорам. Дети — единственное, ради чего ещё стоит жить. И этот ребёнок, которого никто не ждал, теперь будет жить здесь, в «Тэныне», если Намджун разрешит. А Намджун разрешит. Юнги знает его слишком хорошо. Намджун не умеет отказывать тем, кто слабее. — Юнги. Голос Намджуна раздаётся из полумрака. Он подходит неслышно — командир всегда ходит неслышно. — Не спишь? — Как видишь, — Юнги не поднимает головы. Намджун садится рядом, на перевёрнутый ящик. Кладёт руки на колени. В свете керосиновой лампы его лицо кажется вырезанным из дерева — усталое, но спокойное. — Чимин рассказал всё? — спрашивает Юнги. — Да. Ты был там, слышал. — Он врёт? Намджун молчит несколько секунд. — Не знаю. Может, не договаривает. Но в главном — похоже на правду. — Тест показал заражение. — Юнги наконец поднимает глаза. — Он может превратиться в любую минуту. — Может. А может, нет. Сокджин сказал, что кислота могла убить грибок на поверхности. Организм борется. — Намджун вздыхает. — Мы не учёные. Мы даже не врачи. Мы просто выжившие. — И что ты предлагаешь? Держать его здесь, пока он не начнёт щёлкать зубами? — Я предлагаю дать ему шанс. — Намджун смотрит на Юнги в упор. — Ты видел его лицо, когда он смотрел на Санхёна. Он не монстр. Он молодой парень, который ошибся, испугался, сбежал. Но он вернулся. За лекарствами для сестры. Юнги отворачивается. Он не хочет признавать, что Намджун прав. Но он прав. — Завтра пойдём в клинику, — говорит Намджун. — Чимин покажет дорогу. Ты будешь с ним. — Я всегда с ним, — бурчит Юнги. — Ты же велел следить. — Вот и следи. Но не как за врагом. Как за человеком, который может стать нашим. Юнги не отвечает. Намджун встаёт, хлопает его по плечу. — Иди поспи хотя бы пару часов. Я посижу. — Не надо, — Юнги качает головой. — Я не усну. — Как хочешь. Намджун уходит. Его шаги затихают в коридоре. Юнги остаётся один. Он думает об Алисе. О ребёнке. О Чимине, который носит в крови смерть, но пока жив. О Намджуне, который верит в людей больше, чем они того заслуживают. Идиот, — думает Юнги. — Все вы идиоты. Но на губах — не злая усмешка. А что-то другое. То, что он не позволяет себе чувствовать уже много лет. Тепло. Он закрывает глаза. Всего на минуту. Генератор гудит. Ребёнок перестал плакать. В лагере тишина. Юнги не помнит, когда сомкнул глаза. Может, на час, может, на два. Просыпается от того, что затекли шея и спина — он так и просидел на стуле, прислонившись к стене. В коридоре всё тот же тусклый свет керосиновых ламп. Генератор гудит. Где-то кашляют. Он встаёт, разминает затёкшие плечи. За дверью комнаты Чимина тихо — тот либо спит, либо притворяется. Юнги не проверяет. Он идёт по коридору к медблоку. Медблок — бывший капонир для бронетехники — находится в конце левого рукава. Дверь приоткрыта. Юнги толкает её, заходит. Внутри пахнет перекисью, сушёными травами и ещё чем-то кислым — возможно, мочой или рвотой. Алису тошнило, наверное. На койках никого. Только Сокджин сидит за столом, перебирает ампулы. Хван Мисон, видимо, ушла на кухню. — Не спится? — Сокджин поднимает голову. Под глазами круги, но он улыбается — устало, но тепло. — Не спится, — Юнги садится на табурет напротив, кладёт руки на стол. — Ты как? Выглядишь не лучше. — Спасибо, ты тоже, — усмехается Сокджин. — Работаем. Он отодвигает ампулы, достаёт из-под стола жестяную кружку с мутной водой, отпивает. — Что с Алисой? — спрашивает Юнги. — Спит. Дали успокоительное. — Сокджин ставит кружку. — Физически она в порядке, если не считать обезвоживания. А морально… — он пожимает плечами. — Ты сам видел. Узнать, что ты беременна от мёртвого парня, и что этот парень превратился в бегуна, а его застрелил твой брат… — он не договаривает. — Его застрелил я, — поправляет Юнги. — Чимин только стоял и смотрел. — Какая разница? — Сокджин качает головой. — Она этого не знает и не узнает. Намджун сказал молчать. Юнги молчит. Он смотрит на свои руки — чистые, без крови. Он отмыл их ещё вчера, но ощущение осталось. — Тест Чимина… — начинает он. — Положительный, — кивает Сокджин. — Я перепроверил. Грибок в крови, но концентрация низкая. Ниже, чем у тех, кто превращается за сутки. И внешних признаков нет. — Он трёт переносицу. — Я не знаю, что это значит. Может, кислота сожгла грибок на поверхности. Может, у него иммунитет. А может, процесс замедлился, но не остановился. — И что ты предлагаешь? — Юнги смотрит на него в упор. — Наблюдать. Если начнёт кашлять спорами или побелеет — пристрелить. А пока… — Сокджин разводит руками. — Пока он человек. — Ты слишком добрый, — бросает Юнги. — Это тебя когда-нибудь погубит. — Уже не раз, — усмехается Сокджин. — Но я жив. И ты жив. И Намджун жив. Значит, доброта — не самый плохой вариант. Юнги отворачивается. Ему не нравится, когда Сокджин прав. — Тот бегун в Йонсе, — Сокджин меняет тему. — Ты уверен, что это был Санхён? — Куртка. Походка. Чимин узнал его. — Юнги пожимает плечами. — Да и кто ещё мог там быть. — Значит, его укусили. Он превратился. А Чимин нет. — Сокджин задумчиво смотрит в потолок. — Интересно, почему. — Может, ему повезло, — равнодушно отвечает Юнги. — Не верю в везение, — качает головой Сокджин. — Но и в чудеса тоже. Они молчат несколько секунд. Слышно, как капает вода из трубы. Генератор гудит ровно. — Что будем делать с ребёнком? — спрашивает Юнги. — С каким? — С которым беременна Алиса. Сокджин вздыхает, трёт лицо руками. — Рожать. Что ещё. У нас нет абортивных средств, да и кто бы их делал в подвале. — Он смотрит на Юнги. — Если она выживет. Если ребёнок выживет. Если все мы выживем. — Оптимист, — хмыкает Юнги. — Реалист, — поправляет Сокджин. Он встаёт, подходит к стеллажу с бинтами, перекладывает их. — Ты говорил с Чимином после того, как… ну, в машине? — Нет. — Юнги кривит губы. — Он на меня смотрит как на палача. — А ты кто? — Сокджин оборачивается. — Я тот, кто делает то, что нужно. — Юнги встаёт. — А палачом меня делает не нож, а необходимость. Сокджин смотрит на него долго, потом кивает. — Ладно. Иди, может, поешь. Завтра — или уже сегодня — опять идти в клинику. Чимин покажет дорогу. — Я пойду с ним, — говорит Юнги. — Намджун велел. — Не только Намджун, — тихо замечает Сокджин. — Ты сам хочешь знать правду. Юнги не отвечает. Разворачивается и идёт к выходу. — Юнги, — окликает Сокджин. Тот замирает у двери. — Береги его, — говорит медик. — Не только ради Алисы. Он может быть полезен. И не только как карта. Юнги молчит секунду, потом выходит в коридор. Кухня в лагере — большая комнаты с низким потолком, парой газовых баллонов и чугунной печью, которая дымит, но греет. Здесь всегда пахнет варёной пшеницей и дымом. Сейчас здесь пусто — завтрак уже раздали, обед ещё не скоро. Только Чон Чончжон, девушка с косичками, моет в ведре какие-то банки. Увидев Юнги, она вытирает руки о передник и кивает: — Юнги-хён. Каша осталась в кастрюле на плите. И хлеб на полке. — Спасибо, — Юнги берёт миску, накладывает себе серой, жидкой каши, отрезает кусок чёрствого хлеба. Садится за стол — деревянные ящики, сколоченные наспех. Он уже подносит ложку ко рту, когда дверь скрипит и входит Алиса. Она бледнее, чем вчера. Под глазами тёмные круги, волосы собраны в неаккуратный пучок. На ней чья-то слишком большая толстовка — наверное, дали из общих запасов. Она выглядит потерянной, но держится прямо. Чончжон бросает на неё быстрый взгляд, потом на Юнги, потом отворачивается и продолжает мыть банки. Алиса подходит к плите, накладывает себе кашу. Меньше, чем Юнги. Берёт хлеб. Оборачивается, видит его, колеблется секунду, потом садится напротив. — Можно? — спрашивает тихо. — Ты уже села, — Юнги пожимает плечами. Она чуть улыбается — слабо, уголками губ. Начинает есть. Медленно, через силу. Юнги смотрит на неё. Думает о том, что она не знает, что Санхёна убил он. Что Чимин скрывает заражение. Что она носит под сердцем ребёнка, который родится в аду. — Как ты? — спрашивает он. Не потому, что ему правда интересно, а потому что молчать неловко. — Как все, — Алиса поднимает глаза. — Плохо, но жива. — Сокджин сказал, ты обезвожена. Пей больше воды. — Я пью. — Она делает глоток из кружки, стоящей на столе. Вода мутноватая, пахнет железом. — Спасибо, что дали лекарства. — Не нам спасибо, — Юнги кивает в сторону двери. — Чимин их нашёл. Алиса опускает взгляд в миску. — Он хороший брат, — говорит она тихо. — Всегда меня защищает. Даже когда сам в опасности. — Знаю, — Юнги отрезает кусок хлеба. — Он нам всё рассказал. — Всё? — Алиса поднимает голову. В её глазах — тревога. — Про Санхёна. Про то, как вы поехали в Йонсе. Алиса молчит несколько секунд. Потом говорит: — Он не хотел мне говорить. Но я заставила. Сказала, что не успокоюсь, пока не узнаю правду. — И правда оказалась хуже, чем он думал, — замечает Юнги. — Правда всегда хуже, — Алиса кривит губы. — Я уже привыкла. Она ест. Юнги ест. Тишину нарушает только стук ложек о миски и бульканье воды в ведре, где Чончжон полоскает банки. — А ты? — вдруг спрашивает Алиса. — Ты всегда был таким… холодным? Юнги замирает с ложкой у рта. — Что значит «холодным»? — Ну… — она ищет слова. — Собранным. Отстранённым. Как будто тебя ничего не трогает. — Пять лет в аду, — отвечает Юнги. — Это лечит от эмоций. — Не лечит, — качает головой Алиса. — Просто прячет. Я видела, как ты смотрел на Чимина вчера, когда мы приехали. — Как? — Как на человека, которого боишься потерять. Юнги откладывает ложку. Смотрит на Алису в упор. — Я не боюсь терять людей, — говорит он. — Я боюсь, что они сделают глупость, которая убьёт не только их. — И Чимин может сделать такую глупость? — Все могут. Алиса вздыхает. Доедает кашу, отодвигает миску. — Он боится, что вы его бросите. Или убьёте— говорит она. — Я знаю его. Он никогда не просит помощи. Но он нуждается в ней. — Мы не бросаем своих, — отвечает Юнги. — Пока они не становятся угрозой. — А Чимин — угроза? — Не знаю. — Юнги честно пожимает плечами. — Время покажет. Алиса встаёт, забирает свою миску, относит к ведру, где Чончжон моет посуду. Возвращается, останавливается напротив Юнги. — Он хороший человек, — говорит она. — Он не заслужил того, что с ним случилось. И если вы его убьёте… — её голос дрожит. — Я не знаю, что буду делать. — Никто не собирается его убивать, — Юнги тоже встаёт. — Пока. — Спасибо и на том, — Алиса разворачивается и идёт к выходу. У двери останавливается, не оборачиваясь. — Юнги? — Что? — Ты не такой холодный, каким хочешь казаться. Она уходит. Дверь закрывается. Юнги смотрит ей вслед. Потом садится обратно, доедает хлеб. Чончжон возится с банками, делает вид, что ничего не слышала. — Она права, — вдруг говорит девушка. — Ты не холодный. — Никому не говори, — бурчит Юнги. Чончжон улыбается и отворачивается. Юнги доедает, вытирает рот рукавом. Встаёт, выходит в коридор. Генератор гудит. Вдалеке слышен смех Уёна — он опять дразнит кого-то. Жизнь в лагере идёт своим чередом. Юнги идёт к комнате Чимина. Надо проверить, как там пленник. И подумать о том, что сказала Алиса. «Ты боишься, что они сделают глупость, которая убьёт не только их». Может, она права. Может, он слишком много думает о Чимине. Слишком много для того, кто должен быть просто наблюдателем. Он останавливается у двери, прислушивается. Тишина. — Эй, — говорит он негромко. — Ты там живой? — Живой, — доносится из-за двери глухой голос Чимина. — Есть хочешь? — Хочу. Юнги вздыхает. Идёт обратно на кухню, берёт ещё одну миску каши и кусок хлеба. Возвращается, открывает задвижку, заходит. Чимин сидит в углу, обхватив колени руками. Вид у него потерянный, но глаза живые. — Ешь, — Юнги ставит миску на пол. — Спасибо, — Чимин берёт ложку, но не ест. Смотрит на Юнги. — Алиса… как она? — Ела кашу. Она сказала, что ты хороший человек. Чимин усмехается — горько, без веселья. — Она всегда так говорит. — Может, она права, — Юнги садится на стул у двери. — Время покажет. Они молчат. Генератор гудит. В коридоре слышны шаги. Чимин ест. Юнги смотрит на него. Думает о том, что сегодня они пойдут в клинику. Чимин будет показывать дорогу. А он, Юнги, будет охранять его спину. Странно. Ещё вчера он был готов убить этого парня. А сегодня приносит ему еду и думает о том, как уберечь. Время покажет, — повторяет он про себя. Чимин доедает, отодвигает пустую миску. Поднимает глаза. — Юнги… — начинает он. — Что? — Спасибо. Не только за еду. За то, что не бросили там, в лаборатории. Юнги молчит несколько секунд. Потом встаёт, забирает миску. — Не благодари. Мы ещё не закончили. Он выходит, закрывает дверь, задвигает задвижку. Прислоняется лбом к холодному бетону. Время покажет, — снова думает он. И идёт готовиться к выходу.