Гипнозы

Сцена тонет в синем полумраке. Лазеры режут воздух, как ледяные клинки, а толпа внизу — живой океан, который дышит в унисон с битом. Я чувствую вибрацию от сабвуферов подошвами кроссовок. В ушах — пульс трека, который мы разучивали до четырех утра. Моё тело движется само, словно заведённая пружина. Хенджин, ты сейчас в центре этого безумия. Пот стекает по виску, но я не замечаю. Я — это музыка. Я слышу, как кричат «Stray Kids!», но для меня это просто белый шум. Я — змея, которую загипнотизировала флейта. Каждый щелчок пальцами, каждый взгляд в камеру — отработан до миллиметра. И тут я чувствую это. Спиной. Холод. И жар одновременно. Затылок немеет, будто кто-то приставил к нему невидимую ладонь. Ритм сбивается на долю секунды — я пропускаю движение бедрами. Внутри всё обрывается. Это не сценарий. Это не репетиция. Я чую кожей его присутствие за метр до того, как оборачиваюсь. В проходе между световыми пушками стоит Феликс. В белом костюме, который сияет, как начищенный панцирь жука. Волосы — серебряная паутина, рассыпанная по плечам. Весь такой… идеальный. Будто его вырезали из обложки журнала и вклеили в наш шумный, потный, живой мир. Он не танцует. Он просто смотрит. И от этого взгляда земля уходит из-под ног. В моём наушнике что-то трещит. Директор орёт: «Хенджин, твой выход на второй куплет!» — но я слышу это как сквозь вату. Я делаю шаг назад. Глаза, наверное, как две монетки. Потому что Феликс — только что же был в гримёрке, мы разошлись десять минут назад — теперь выходит из толпы техников. Медленно. Небрежно. Так выходят только те, кто знает, что весь мир смотрит на него. — Что ты… — вырывается у меня шёпотом в микрофон. К счастью, звукорежиссёр вовремя убирает мой канал. Феликс улыбается. Не той вежливой улыбкой для камер. Другой. Опасной. Той, от которой у девчонок в первом ряду подкашиваются колени. Он подходит вплотную. Я чувствую запах его парфюма — горький апельсин и дым. Мои руки безвольно висят вдоль тела. Толпа затихает на секунду, а потом взрывается таким визгом, что у меня закладывает уши. Люди тычут пальцами в экраны. Операторы в панике крутят камерами. Феликс встаёт за моей спиной. Так близко, что я чувствую тепло его груди сквозь тонкую ткань моей футболки. — Чего ты… — начинаю я, но голос садится. Ком в горле размером с теннисный мяч. Его ладони ложатся мне на талию. Медленно. С нажимом. Я сглатываю. Сердце теперь стучит где-то в горле, перекрывая басы. Пальцы Феликса скользят выше, обхватывают рёбра, притягивают меня к нему. Он обнимает сзади — крепко, собственнически, так, что я слышу, как скрипит молния на его пиджаке. — Феликс, там же трансляция, — шепчу я осипшим голосом. — Нас увидят. Все. — А я и хочу, — выдыхает он прямо в ухо. Губы почти касаются мочки. И у меня мурашки от шеи до копчика. Потом его голос становится громче — для всех. Хриплый, низкий, тот самый «голос Феликса», от которого у фанатов истерика. Но сейчас он звучит иначе. Не для шоу. Для меня. — Танцуй со мной. Не просьба. Приказ. Я застываю. Потому что в наших отношениях всегда я был тем, кто тащит. Я — ведущий. Я — тот, кто обнимает первым. А тут… он. Тихий австралиец в белом костюме. Перехватил инициативу. И сделал это на глазах у двадцати тысяч человек и ещё у миллионов у экранов. Я медленно поворачиваю голову. Вижу его профиль — острые скулы, родинки под глазом, серьгу, которая блестит в свете софита. Он серьёзен. Ни тени улыбки. Только твёрдый взгляд. — Ты с ума сошёл, — выдыхаю я. Но уголки губ уже предательски ползут вверх. Феликс чуть наклоняет голову, вжимаясь носом в мои волосы. — Возможно. Но ты мне нравишься. И я устал прятаться. Музыка затихает. Наступает странная пауза. Продюсеры в наушниках матерятся, требуя что-то делать. Свет на сцене переливается с синего на розовый. А я стою в кольце его рук и не могу шелохнуться. В динамиках начинает играть медленная партия — кто-то из диджеев, видимо, решил импровизировать. Судьба, да? Я смотрю на наши руки. Его пальцы переплетены у меня на животе. Белый рукав касается моего чёрного. — Хорошо, — говорю я тихо, чтобы слышал только он. — Но потом ты мне объяснишь, как ты прошёл мимо охраны. — Не прошёл, — шепчет Феликс. — Я их загипнотизировал. Я фыркаю. И расслабляюсь в его объятиях. Потому что выхода нет. Потому что когда человек, которого ты тайно любишь чуть ли не предебюта, делает такое… ты не сопротивляешься. Ты просто кладёшь свои ладони поверх его ладоней и начинаешь медленно двигаться в такт музыке. А зал кричит. И кажется, что это никогда не кончится. *** Ритм сменился. Теперь это не тот агрессивный бас, под который я ломал кости минуту назад. Что-то тягучее, дымное, с пульсирующей низкой частотой — будто сердце бьётся прямо в колонках. Свет стал густым, янтарно-розовым, как сироп. Толпа затихла ровно на три секунды, а потом взвыла с новой силой — кто-то понял, что это не технический сбой. Это наша импровизация. Феликс всё ещё держит меня за талию. Его ладони горячие даже сквозь ткань. — Доверься мне, — шепчет он так тихо, что я чувствую движение воздуха у шеи. И начинает двигаться. Он ведёт. Я не сразу понимаю это — потому что привык сам быть стержнем, осью, вокруг которой кружится танец. Но сейчас он разворачивает меня в своих руках, как страницу книги. Медленно. Невесомо. Я поворачиваюсь к нему лицом. В трёх сантиметрах от его подбородка. Феликс смотрит сверху вниз — я забываю, что он выше. В этом белом костюме, с рассыпанными по плечам серебряными волосами, он похож на принца из тех снов, которые не рассказывают вслух. Только глаза не принцевские. Тёмные. Глубокие. С искрами, которые ловят каждый мой вздох. — Ты дрожишь, — замечает он. — Это адреналин, — вру я. Это он. Его рука скользит с талии мне на спину, пальцы веером расходятся между лопаток. Вторая переплетается с моей. И мы начинаем танцевать — без хореографии, без счёта, без правил. Его бёдра задают волну, и я подхватываю её своим телом, потому что иначе нельзя. Потому что он ведёт так уверенно, что сопротивляться — всё равно что плыть против течения водопада. — Красивый, — выдыхает Феликс мне в висок. — Ты даже не представляешь, какой ты сейчас красивый. У меня немеют кончики пальцев. Ком в горле возвращается. Я смотрю куда-то в район его ключиц — потому что если встречусь с ним взглядом, то провалюсь. Навсегда. — Не говори так, — бормочу я в ответ. — У меня камера на поясе. — Пусть смотрят. — Феликс усмехается, и я чувствую вибрацию его грудной клетки. — Пусть все видят, как ты краснеешь. Он наклоняется ближе. Теперь его губы почти касаются моего виска. — Твоя кожа пахнет ванилью. Знаешь? — его голос становится ниже, интимнее, будто мы не на арене двадцатитысячника, а в пустой комнате. — Я всегда хотел сказать тебе это. Но боялся. Мои руки сами поднимаются и ложатся ему на плечи. Белый пиджак под пальцами — шёлк и пыльца софитов. Я чувствую, как напряжены его мышцы под тканью. Он тоже волнуется. Просто прячет лучше. — Чего боялся? — шепчу я одними губами. — Что ты оттолкнёшь. Что я перепутаю дружбу. Что ты скажешь «нет». Феликс делает паузу, кружит меня на месте — я едва успеваю переставлять ноги, потому что всё внимание приковано к его голосу. Он мягко притягивает меня обратно, и теперь мы стоим грудь в грудь. Мои ресницы касаются его щеки. — Но когда я увидел, как ты танцуешь этот танец один… — продолжает он. — Такой свободный. Такой… мой. Я сорвался. Просто встал и пошёл. — А если бы охрана тебя скрутила? — спрашиваю я с хрипотцой. — Тогда бы это того стоило. — Он чуть отстраняется, заглядывает мне в глаза. В упор. Без защиты. — Ты для меня — всегда того стоишь. Я сглатываю. Сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые вцепились в его пиджак. — Ты невозможен, — выдыхаю я. — Я знаю. — Феликс улыбается — ту самую улыбку, опасную, от которой мир идёт кругом. — Но тебе нравится. Он снова начинает двигаться, и я подчиняюсь. Его руки теперь везде — на талии, на плечах, на затылке. Он шепчет мне в волосы что-то на корейском, смешивая с английским, и я не разбираю половины слов, потому что он говорит слишком тихо и слишком горячо. «Ты — свет», — разбираю я. — «Мой дом. Моя тишина». Я зажмуриваюсь. Потому что если открою глаза — заплачу. Прямо здесь. На сцене. Перед миром. — Не останавливайся, — прошу я. — Танцуй со мной. Ещё немного. — Всю ночь, — обещает Феликс. — Я буду танцевать с тобой всю ночь. И не только танцевать. Он прижимает меня крепче, утыкается носом в макушку, и мы просто качаемся под музыку, которую никто не заказывал. Два силуэта в розовом дыму. Один в белом, другой в чёрном. А в наушниках у режиссёра — тишина. Потому что никто не решается нас остановить. *** Феликс шепчет мне в волосы что-то про «звёзды в твоих глазах», и я вдруг понимаю одну странную вещь. Я не двигаюсь. То есть физически мы всё ещё качаемся в такт музыке — его руки на моей пояснице, мои пальцы в изгибе его шеи. Но внутренне я замираю. Потому что в моей голове щёлкает переключатель. Как будто кто-то включил свет в тёмной комнате. Я — Хенджин. Я — тот, кто флиртует. Это моя территория. Моя игра. Мои «нечаянные» прикосновения на репетициях, мои шутки про «какие у тебя ресницы», мои взгляды в зеркале танцевального зала, от которых Феликс отводит глаза и краснеет до корней волос. Это я — ведущий. Я — тот, кто заставляет его смущаться. А сейчас… Сейчас он украл мою роль. И я в шоке не потому, что он меня обнимает. И не потому, что он вышел на сцену без разрешения. А потому что он делает мои вещи. И делает их лучше. — Ты… — начинаю я и замолкаю. Голос не слушается. Феликс наклоняет голову, пытаясь заглянуть мне в лицо. — Что? — Ты… — я сглатываю. — Ты ведёшь себя как я. Он моргает. Один раз. Второй. — В смысле? — В прямом. — Я чувствую, как к щекам приливает кровь, и ненавижу себя за это. — Обычно я такой. Я тебя трогаю. Я тебе шепчу. Я заставляю тебя краснеть. А ты… — мой голос срывается на шёпот. — Ты сейчас делаешь то же самое. Со мной. Феликс замирает. Я чувствую, как его пальцы на моей спине на секунду перестают дышать. Он смотрит на меня сверху вниз — и я вижу, как расширяются его зрачки. Как на скулах проступает розовый, даже сквозь тонны тонального крема и свет софитов. — Я… — Он открывает рот. Закрывает. — Я просто… Он мнётся. Феликс — тот, кто минуту назад осмелился выйти на сцену перед миллионами, — сейчас выглядит так, будто его поймали за кражей печенья. Он отводит глаза в сторону, в пол, в потолок — куда угодно, только не на меня. — Просто хотел… — Он закусывает губу. Нижнюю. Ту самую, которую обычно закусываю я, когда он делает вид, что не замечает моего флирта. И тут до меня доходит. Он смутился. Феликс. Который только что шептал мне про «мой дом и мою тишину». Который вёл меня в танце, как заправский кавалер. Который прижал меня к себе перед всем миром. Смутился. От моих слов. Внутри у меня всё переворачивается. Страх уходит. Шок превращается в нечто другое — тёплое, озорное, знакомое. Ах, вот ты какой, мой тихий австралиец. Храбрый только до первого моего ответа? — Феликс, — зову я тихо. Он не поднимает глаз. Только ресницы дрожат — длинные, золотистые на розовом свету. — Феликс, посмотри на меня. Медленно, очень медленно, он поднимает взгляд. И я вижу всё: и смущение, и панику, и тот самый румянец, который я так люблю ловить в зеркалах танцевального зала. Только сейчас он в тысячу раз ярче. Потому что мы не в зале. Мы на сцене. И я не смотрю на его отражение — я смотрю на него. — Ты чего? — мой голос становится мягче, я почти не узнаю себя. — Ты же смелый. Ты вышел на сцену. Ты обнял меня. Ты шептал всякое… — Это другое, — выдавливает Феликс. Голос сел на полтона ниже обычного, даже ниже его знаменитого «ра-ра-ра». — Когда ты так на меня смотришь… я забываю, что хотел сказать. Я не могу сдержать улыбку. Она расползается по лицу, и я даже не пытаюсь её спрятать. Моя ладонь скользит с его плеча на затылок — пальцы запутываются в серебряных прядях. — Забываешь? — М-м-м. — Он прикрывает глаза. Как кот, которого гладят за ухом. И это настолько трогательно, что у меня внутри всё сжимается. — А что ты хотел сказать? — шепчу я, приближаясь к его уху. Теперь я веду. Снова. Как всегда. Феликс вздрагивает. Его руки на моей талии дёргаются, но он не отстраняется. — Я… э-э-э… — Феликс Ли, — мурлычу я, и чувствую, как под моими пальцами напрягаются его плечи. — Ты вышел на сцену MAMA, нарушил все правила, обнял меня перед камерами, а теперь не можешь связать двух слов? — Хенджин, — выдыхает он с мольбой. — Что «Хенджин»? — я чуть отстраняюсь, чтобы видеть его лицо. И едва сдерживаю смех — он красный. Весь. Шея, уши, даже ключицы, выглядывающие из ворота белой рубашки. — Ты покраснел сильнее, чем когда я впервые сказал тебе, что у тебя красивая улыбка. — Потому что сейчас не впервые, — бормочет он куда-то в моё плечо. — Сейчас… сейчас всё по-настоящему. И от этих слов у меня перехватывает дыхание. Потому что он прав. Все мои «случайные» касания, все намёки в гримёрке, все взгляды в отражениях — это была игра. Красивая, безопасная игра, где я мог отступить в любой момент и сказать «да я просто шучу». А сейчас — нет. Сейчас он вытащил нас обоих на свет. И игра кончилась. — Феликс, — зову я шёпотом. Он поднимает глаза. В них — надежда и страх в равной пропорции. — Я тоже, — говорю я. — Всё по-настоящему. И он выдыхает. Так громко, что я слышу этот выдох даже сквозь гул толпы. Его лоб падает на моё плечо, и он стоит так несколько секунд — тяжёлый, тёплый, сдавшийся. — Ты меня добьёшь, Джинни, — глухо говорит он в ткань моей футболки. — Ты первый начал, — смеюсь я тихо. И мои руки обнимают его за плечи — крепко, по-настоящему, не для камер. — Ты первый. *** Тишина длится ровно три удара сердца. А потом я чувствую, как в мои бёдра возвращается память тела. Музыка меняется снова — кто-то из диджеев, уловив наше безумие, запускает трек с тяжёлым, пульсирующим битом. Том-том, хай-хэт, и эта низкая частота, которая заставляет кости вибрировать. Я знаю этот ритм. Мы репетировали под него «Red Lights», но никогда не танцевали вдвоём. Никогда так. Феликс всё ещё уткнулся лбом в моё плечо. Его дыхание горячее, сбитое. Пальцы расслабленно лежат на моей пояснице — он думает, что самый опасный момент позади. Что мы просто постоим так ещё минуту, а потом свет погаснет и нас растащат по гримёркам. Он не знает, что у меня включился режим «Хенджин». Я закрываю глаза на секунду и слушаю себя. Где-то в груди ещё трепещет тот шок — от его смелости, от его признания, от того, как он покраснел, когда я посмотрел ему в глаза. Но под шоком… под ним что-то другое. Тёплое. Озорное. Опасное. Мы никогда себе этого не позволяли. Никогда. Флирт в гримёрке — да. Случайные касания — да. Взгляды в зеркалах — сколько угодно. Но танцевать бёдрами? Прижиматься друг к другу так, что между нами не просунуть лист бумаги? Нет. Это была невидимая черта. И мы оба её чувствовали — и оба боялись переступить. Но сегодня… Сегодня Феликс сам переступил все черты. Вышел на сцену без спроса. Обнял меня перед миром. Прошептал «ты мой дом». А теперь стоит и дрожит, потому что я посмотрел на него в ответ. Он первый начал. Теперь моя очередь. Я медленно отстраняюсь. Феликс поднимает голову — его глаза всё ещё затуманены, на щеках горит розовый румянец. Он выглядит таким уязвимым в этом белом костюме. Таким красивым. Таким моим. — Феликс, — говорю я. Голос звучит ниже, чем обычно. Тягуче. Как будто я облизываю каждый слог. — М? — Он моргает, пытаясь сфокусироваться на моём лице. Я делаю шаг вперёд. Один. Наши грудные клетки почти касаются. — Ты слышишь этот бит? Он кивает. Адамсово яблоко дёргается. — Ты знаешь, что под него нужно делать? Феликс молчит. Я вижу, как в его глазах медленно зажигается понимание — и ужас. Потому что он догадывается. Потому что он видел, как я танцую сольно. Видел эти движения. И знает, что я никогда — слышишь, никогда — не танцевал их с ним. — Хенджин, — выдыхает он предупреждающе. — Бёдрами, — шепчу я, приближаясь к его уху. — Раз, два. Сладкий. Я чувствую, как он вздрагивает всем телом. Словно я провёл пальцем по оголённому нерву. Его руки на моей талии дёргаются — он хочет оттолкнуть меня или притянуть ближе, но не может выбрать. Замирает. — Давай удивим фанатов? — мой голус стелется шёпотом, в котором смесь вызова и ласки. Феликс смотрит на меня. Глаза огромные, тёмные. Зрачки расширены так, что радужка почти исчезла. Он открывает рот — и ничего не говорит. Просто сглатывает. И тогда я начинаю двигаться. Не резко. Медленно. Так, чтобы он чувствовал каждое моё движение до того, как оно случится. Моё левое бедро идёт вперёд — и встречается с его правым. Через ткань брюк я чувствую жар его тела. Феликс ахает — беззвучно, одними губами. Я смотрю на его лицо. И понимаю, что никогда не видел его таким. Никогда. Даже когда мы были на грани после концертов, даже когда он пил вино в нашей гостиной и смеялся слишком громко. Сейчас его лицо — это портрет человека, который перестал контролировать реальность. — Хенджин, — шепчет он. Голос ломается. — Не надо. Пожалуйста. — Почему? — Я повторяю движение — теперь правое бедро. Медленная восьмёрка. Наши тела соприкасаются там, где не должны соприкасаться на сцене. Никогда не соприкасались. — Ты сам начал. Ты вышел. Ты обнял меня. — Это другое, — Феликс почти стонет. Его пальцы впиваются в мою талию — не оттолкнуть, уже нет. Удержаться. Не упасть. — Это… Хенджин, это слишком. Я наклоняю голову, разглядывая его. Он красный. Весь. Даже уши — розовые, почти прозрачные на свету софитов. На шее вздулась вена. Губы приоткрыты, он дышит часто-часто, как после спринта. Моё сердце колотится где-то в горле. Потому что я тоже никогда этого не делал. Потому что я тоже боюсь. Потому что граница, которую мы оба берегли полгода, сейчас рассыпается в пыль под нашими бёдрами. Но я не могу остановиться. Не потому, что хочу его унизить или напугать. А потому что хочу увидеть — как далеко он готов за мной пойти. Он сделал первый шаг на сцену. Сделает ли второй — в этот танец? Я прижимаюсь сильнее. Теперь уже не бёдра — бёдра. Наши тела встречаются в такт музыке: раз, два, раз, два. Я веду. Он зажат, напряжён, но не отступает. Стоит. Дрожит. Смотрит на меня так, будто я — единственный человек в этом зале, в этой стране, в этой вселенной. — Сладкий, — повторяю я шёпотом. — Ты хотел показать всем, что я твой. А теперь покажи. — Я не… — он закусывает губу до белизны. — Я не умею так. — А я умею. — Моя рука скользит с его плеча на затылок, пальцы сжимают серебряные пряди. — Смотри на меня. И повторяй. Феликс закрывает глаза. На секунду — я думаю, что он сдался, что сейчас развернётся и уйдёт со сцены. Но когда он открывает их снова… что-то меняется. Страх не уходит — он трансформируется. В решимость. В вызов. В нечто дикое и голодное. Его бёдра двигаются навстречу моим. Я чувствую удар собственного пульса в паху — и это не то, что я планировал чувствовать на сцене MAMA. Это не то, что можно показать по телевизору. Но мы уже зашли слишком далеко. Обратной дороги нет. — Молодец, — выдыхаю я, и мой голос дрожит — чёрт, я сам дрожу. — Ещё. Раз. Два. Наши тела двигаются в унисон. Бёдра встречаются — расходятся — встречаются снова. Это не танец в том смысле, который вкладывают в это слово на музыкальных премиях. Это танец в том смысле, который вкладывают в это слово ночью, когда гаснет свет. Толпа визжит. Я слышу этот визг как сквозь вату — где-то далеко, неважно. Важно только его лицо в десяти сантиметрах от моего. Глаза, которые стали чёрными. Губы, которые шепчут что-то, чего я не разбираю. Потому что кровь шумит в ушах слишком громко. — Ты… — Феликс сглатывает. Голос сел до хрипоты. — Ты никогда… не танцевал со мной так. — Ты никогда не просил, — отвечаю я. — Я боялся. — А теперь? Он смотрит на меня долго. Так долго, что я успеваю забыть, где мы. Кто мы. Что завтра будет утро и нужно будет объясняться с агентством, с фанатами, с миром. — Теперь… — он делает вдох, и я чувствую, как его грудная клетка расширяется, касаясь моей. — Теперь я хочу, чтобы ты танцевал со мной так всегда. И это не про танец. Я знаю. Он знает. Мы оба знаем. Мои движения замедляются. Становятся мягче. Глупее — потому что я больше не дразню. Я просто хочу быть ближе. Так близко, как только возможно в одежде и при свете софитов. — Феликс, — шепчу я. — Ты в порядке? Он кивает. Но я вижу — не совсем. Потому что его пальцы всё ещё впиваются в мою талию, как спасательный круг. Потому что он смотрит на меня так, будто я — единственное, что удерживает его на этой сцене. — Просто… — он выдыхает. — Не останавливайся. Пожалуйста. Я не останавливаюсь. Мы танцуем. Бёдрами. Раз, два. Раз, два. Медленно. Тягуче. Так, как танцуют только те, кто только что понял, что боялся зря. Что граница была в их головах. И что по ту сторону границы — не падение. А полёт. А в наушниках у режиссёра — мёртвая тишина. Потому что никто в этом мире не знает, как остановить то, что мы начали. Никто нас не уводит.

***

Я жду этого каждую секунду — что сейчас из-за кулис вылетит менеджер Пак с красным лицом и гарнитурой в ухе, схватит нас за шиворот и растащит в разные стороны. Или режиссёр врубит белый свет и объявит технический перерыв. Или кто-то из наших — Чанбин, Минхо, кто угодно — выбежит и закричит: «Вы с ума сошли, там же дети в первом ряду!» Но никто не приходит. Никто не дёргает нас за локти. Не шепчет в наушники: «Хватит, идиоты, вы и так переиграли». Тишина в эфире продолжается. И это пугает больше, чем если бы нас начали растаскивать. Потому что это значит — фанаты одобряют. Я краем глаза вижу экраны над сценой. Трансляция идёт в четырёх ракурсах одновременно. Главная камера берёт нас крупным планом — наши лица, наши бёдра, наши переплетённые пальцы на талиях. Вторая камера снимает зал. И то, что я вижу на этом экране, заставляет мой пульс пропустить удар. Зал не кричит. Зал ревёт. Это другая энергия. Не та, когда фанаты просто радуются любимой песне. Это животный, первобытный звук — смесь восторга, шока и какого-то коллективного безумия. Девочки в первом ряду держатся за руки и плачут. Кто-то из парней встал на кресло и размахивает лайтстиком так, будто пытается вызвать дождь. Над головами танцуют волны светящихся палочек — океан искр, который пульсирует в такт нашим бёдрам. Одобряют. Им это нравится. Я чувствую, как внутри разжимается что-то тугое. Страх отпускает меня, как хищник, который понял, что добыча слишком велика для его пасти. Остаётся только возбуждение — чистое, горячее, почти болезненное. Потому что мы сделали это. Мы переступили черту. И мир не рухнул. Мир зааплодировал. — Хенджин, — шепчет Феликс, и его голос дрожит. — Они… — Я вижу, — отвечаю я. И не могу сдержать улыбку. Такую широкую, что сводит скулы. — Им нравится, Ли. Им реально нравится. Феликс поворачивает голову к залу — на секунду, и я вижу, как его глаза расширяются. Он не ожидал. Никто из нас не ожидал. Мы готовились к скандалу, к удалению записей, к экстренному собранию в агентстве. А получили это — океан розового света и двадцать тысяч человек, которые скандируют что-то неразборчивое, но явно одобрительное. Где-то в глубине зала я замечаю плакат. Крупными буквами: «YES». И сердце, нарисованное маркером. Феликс его тоже видит — я чувствую, как его пальцы на моей талии сжимаются сильнее. — О господи, — выдыхает он. — Мы влипли. — В хорошем смысле, — поправляю я. За кулисами движение. Я замечаю краем глаза — шторы колышутся. Там кто-то есть. И не один. Менеджер Пак стоит в проходе между мониторами. Его лицо — отдельный спектакль. Челюсть отвисла так, что я вижу пломбы на коренных зубах. Он держится за гарнитуру, но не говорит — просто смотрит. Глаза квадратные. На лбу испарина. Я почти слышу, как в его голове щёлкают счёты: контракты, спонсоры, репутация группы, иски от родителей, заголовки в газетах… Но он не двигается. Потому что даже он понимает: сейчас нас нельзя трогать. Сейчас любое вмешательство будет хуже, чем наше безумие. Потому что фанаты смотрят. И фанаты — за нас. Рядом с Паком я замечаю Чанбина. Мой лучший друг, голос нашего рассудка, тот, кто всегда тащит меня в сторону от опасности. Сейчас он стоит, прижав ладонь ко рту. Глаза у Чанбина — размером с блюдца. Он переводит взгляд с меня на Феликса, с Феликса на экраны, с экранов на зал — и обратно. И я вижу, как его лицо медленно меняется. От ужаса — к изумлению. От изумления — к дикому, недоверчивому смеху. Он качает головой. Беззвучно шевелит губами. Кажется, он говорит: «Вы ёбанулись». Но в его глазах — не злость. Там что-то вроде гордости. Или зависти. Или просто шока настолько глубокого, что он ещё не решил, как к этому относиться. За спиной Чанбина — Минхо. Ли Минхо, который никогда ничему не удивляется. Который видел, как мы падали с лестниц, дрались в гримёрке и засыпали на полу после концертов. Я думал, его невозможно пронять. Но сейчас его рот приоткрыт, и он не моргает. Он смотрит на мою руку на затылке Феликса, на наши бёдра, которые всё ещё двигаются в такт музыке — медленно, пьяно, неприлично близко. Минхо моргает один раз. Второй. И медленно поднимает бровь. Это эквивалентно крику для него. Джисон выглядывает из-за плеча Минхо — весь взъерошенный, с гарнитурой, съехавшей набок. Он что-то говорит, но я не слышу. По движению губ читаю: «Они что, трахаются на сцене?» Минхо отвечает ему коротким взглядом — и Джисон зажимает рот обеими ладонями. Его глаза сияют. Он в восторге. Он всегда был за наш с Феликсом безумный флирт, но чтобы так… Сынмин появляется последним. Он держит в руках бутылку воды и, кажется, не понимает, что происходит. Переводит взгляд с экрана на сцену, со сцены на экран — три раза, пока до него не доходит. А когда доходит — вода падает на пол. Пластиковая бутылка с глухим стуком ударяется об пол за кулисами, и я слышу этот звук даже сквозь музыку. Сынмин смотрит на меня. На Феликса. На наши бёдра. Его лицо становится белым, потом розовым, потом красным. Он отворачивается и утыкается лбом в плечо Чанбина. Я вижу, как вздрагивают плечи Чанбина. Он смеётся. Беззвучно, но всем телом. Сквозь шок, сквозь ужас, сквозь «что же теперь будет» — он смеётся. Потому что это настолько безумно, что не остаётся ничего другого. Феликс тоже замечает их. Я чувствую, как его тело напрягается — на секунду, прежде чем он выдыхает и расслабляется снова. — Они смотрят, — шепчет он мне в висок. — Все смотрят, — отвечаю я. — Весь мир. — Нет, я про наших. — Он чуть отстраняется, кивает в сторону кулис. — Они там… в ахере. Я смеюсь. Коротко, с хрипотцой. Потому что слово «ахере» в его устах с австралийским акцентом звучит одновременно смешно и трогательно. — Ты видел лицо Пака? — спрашиваю я. — Я видел лицо Чанбина, — отвечает Феликс. — Он выглядит так, будто хочет нас убить и обнять одновременно. — Это Чанбин. Он всегда так выглядит. Феликс улыбается — и эта улыбка расслабляет меня больше, чем любой разговор. Значит, он в порядке. Значит, он не жалеет. Значит, мы справимся. Музыка начинает затихать — не резко, а постепенно, как будто диджей даёт нам время закончить. Я чувствую, как ритм замедляется, как басы становятся тише, как свет из розового превращается в тёплый золотой. Закат на сцене. Конец песни. Но мы не расцепляемся. Феликс смотрит на меня. Его глаза — влажные, но он не плачет. Он счастлив. Испуган. Возбуждён. Влюблён. Всё сразу. — Что теперь? — спрашивает он. — Не знаю, — честно отвечаю я. — Но что бы ни было — мы сделали это вместе. Он кивает. И его лоб снова касается моего плеча. А за кулисами я вижу, как менеджер Пак наконец берёт себя в руки. Он подносит гарнитуру ко рту, что-то говорит — быстро, резко. Я не слышу слов, но вижу, как за его спиной начинают двигаться техники. Осветители меняют программу. Операторы переключают камеры. Сейчас нас разведут. Но не сейчас. Ещё несколько секунд. Я зажмуриваюсь и позволяю себе просто быть. Чувствовать тяжесть Феликса на своём плече. Жар его ладоней на своей талии. Шум зала, который стал тише — но не исчез. Люди смотрят. Люди помнят. Люди одобряют. И когда свет гаснет — окончательно, до черноты — я шепчу в темноту: — Спасибо, что вышел. — Всегда, — отвечает Феликс. — Теперь всегда. И нас накрывает тьма, аплодисменты и чьи-то руки, которые наконец тянут нас в разные стороны. Но я успеваю почувствовать — его губы на своей щеке. На секунду. Мокрые. Тёплые. Настоящие. А потом начинается хаос.

***

Свет за кулисами — резкий, белый, больничный. Меня ведут под локоть. Или несут. Я не понимаю. Мои ноги двигаются сами, но я их не чувствую. В голове — вата, перемешанная с адреналином и его поцелуем на щеке, который до сих пор горит. Феликса тащат в другую сторону. Я вижу, как его серебряные волосы мелькают между спин кресел, как белый пиджак исчезает за чёрной шторой. Наши взгляды встречаются на секунду — и он улыбается. Виновато. Безумно. Счастливо. Я не успеваю улыбнуться в ответ. Меня заталкивают в какую-то комнату без окон. Стены обиты серым войлоком. Пахнет пылью, кабелями и чужим потом. Передо мной — менеджер Пак. Он стоит, скрестив руки на груди. Его лицо — закрыто. Я не могу прочитать ни одной эмоции. — Садись, — говорит он. Я сажусь. Стул пластиковый, скрипучий. Мои колени дрожат, и я сжимаю их ладонями, чтобы остановить. Пак молчит. Секунду. Две. Десять. Я слышу, как тикают часы на стене. Как где-то за дверью кричат техники. Как мой пульс стучит в висках: виноват-виноват-виноват. — Я знаю, — начинаю я, потому что тишина душит. — Я знаю, что мы перешли все границы. Я знаю, что это было непрофессионально. Я знаю, что нас могут оштрафовать, отстранить, исключить… — Хенджин, — перебивает Пак. — …и я готов понести наказание, только не трогайте Феликса, это я начал, это я… — Хенджин, заткнись. Я замолкаю. Пак трет переносицу. Долго. Так долго, что я начинаю думать, что он уснул с открытыми глазами. — Ты идиот, — говорит он наконец. — Вы оба идиоты. — Я знаю. — Вы могли разрушить всё. Группу. Карьеру. Мои нервы. — Знаю. — На вас смотрели миллионы. Миллионы, Хенджин. — Знаю. Пак открывает глаза. И я вижу — он не злой. Он… растерянный. Как отец, который поймал сына с сигаретой, а оказалось, что сын потушил этой сигаретой пожар. — Через двадцать минут, — говорит он медленно, — у вас церемония награждения. Я моргаю. — Что? — Награждение. MAMA. У вас номинация «Лучший перформанс». — Но мы же… — я не понимаю. — Мы же опозорились. Мы же… — Вы собрали три миллиона твитов за сорок минут, — перебивает Пак. Он достаёт телефон, тычет экраном мне в лицо. — Тренд номер один в мире. «Hyunjin Felix MAMA» — на всех языках. На корейском, английском, японском, даже на арабском, чёрт возьми. Я смотрю на экран. Цифры плывут перед глазами. 3.2 миллиона. 4.1. 5.8. Они растут прямо сейчас, на моих глазах. — Оргкомитет звонил пять минут назад, — продолжает Пак. — Они в шоке. Но они в хорошем шоке. Рейтинги взлетели до небес. Рекламодатели счастливы. Фанаты… — он делает паузу, и я впервые вижу на его лице что-то похожее на улыбку. — Фанаты требуют, чтобы вы получили награту. Вместе. На двоих. — На двоих? — переспрашиваю я шёпотом. — Особую номинацию. «Дуэт года». Которой не существовало до сегодняшнего вечера. У меня перехватывает дыхание. Я чувствую, как глаза начинают щипать. Нет, только не плакать. Только не сейчас. — И это ещё не всё, — Пак садится напротив. Смотрит на меня в упор. — К нам пришли спонсоры. Три бренда. Хотят заключить контракты. С вами. С вами двоими. Как с парой. — С парой? — мой голос срывается на петуха. — С парой, Хенджин. Они хотят снимать вас вместе. Для рекламы. Для обложек. Для… — он вертит в руках какой-то лист, — для «эксклюзивного контента». Полный бланш. Два года. С правом продления. Я не дышу. Полный бланш. Это значит — никаких ограничений. Никаких «не прикасайтесь друг к другу на камеру». Никаких «держите дистанцию в три метра». Никаких «вы слишком близко, фанаты неправильно поймут». Это значит — мы можем быть собой. После всех этих лет. Потому что было время. Когда нам было по восемнадцать и двадцать один. Когда мы только дебютировали и ещё не знали правил. Когда Феликс мог упасть мне на колени во время интервью, а я мог погладить его по голове, и никто не называл это «фансервисом». Когда мы спали в обнимку в общежитии, потому что ему было страшно в новой стране, а я был единственным, кто говорил с ним по-английски после полуночи. А потом пришли ограничения. «Не обнимайтесь слишком долго». «Не смотрите друг на друга так». «Не держитесь за руки на сцене». «Фанаты всё увидят, вы же знаете, как они всё интерпретируют». И мы послушались. Мы отдалились. Мы научились смотреть друг на друга через плечо, касаться случайно, любить украдкой. Пять лет. Пять грёбаных лет мы играли в эту игру. А сегодня — я даже не знаю, что сегодня произошло. Срыв крыши? Помешательство? Любовь? Всё сразу. — Полный бланш? — переспрашиваю я. Голос чужой. — Полный бланш, — подтверждает Пак. — Можете делать что хотите. В разумных пределах, — добавляет он быстро. — Не убивайте друг друга. Я смеюсь. Горько, надрывно, так, что из глаз текут слёзы, которых я не замечал. Пять лет. Пять лет мы ждали этого разрешения. И оно пришло — не после умных слов, не после долгих переговоров, а после того, как мы станцевали бедрами на глазах у всего мира. — Где Феликс? — спрашиваю я, вставая. — В соседней комнате. Но Хенджин, церемония через… — Плевать на церемонию. Я выхожу, не слушая. Иду по коридору, толкаю дверь. Комната такая же — серая, пыльная, с пластиковыми стульями. Феликс сидит на полу. Прямо на полу, прислонившись спиной к стене. Белый пиджак расстегнут, галстук съехал набок, волосы растрепаны. Он смотрит в потолок и улыбается. Улыбается так, как не улыбался года три. — Ты знаешь? — спрашиваю я с порога. Он поворачивает голову. Глаза красные — он плакал. Или плачет до сих пор. Но улыбка не сходит с лица. — Знаю, — говорит он. Голос хриплый, севший. — Мне только что сказали. Мы победили, Хенджин. Мы победили жизнь. — Мы победили идиотизм, — поправляю я, подходя ближе. — Мы сделали что-то настолько тупое, что это стало гениальным. — Классика, — кивает Феликс. — Помнишь, когда мы впервые встретились? Я уронил твою бутылку с водой. Ты сказал: «Ты идиот». А потом мы два часа разговаривали на лестнице. — Помню, — сажусь рядом с ним на пол. Войлок колючий, пол холодный. — Ты рассказывал про свою собаку в Австралии. Я ничего не понял из-за акцента, но кивал. — А я думал, ты гений и понимаешь всё, — смеётся Феликс. — Боялся сказать лишнее. Мы сидим на полу, как тогда. Восемнадцать и двадцать один. Никакой славы, никаких ограничений, никаких «не обнимайтесь». Просто два парня, которые не знали, что их ждёт. — Я скучал по этому, — говорю я тихо. — По нам. По тем, кто мы были до правил. — Я тоже, — Феликс берёт мою руку. Переплетает пальцы. — Я скучал по этому каждую чёртову секунду. — Даже когда стоял в двух метрах на сцене? — Особенно когда стоял в двух метрах. — Он сжимает мою ладонь. — Ты не представляешь, как трудно не прикасаться к человеку, когда каждая клетка тела хочет этого. — Представляю, — шепчу я. — Потому что я тоже. Мы молчим. Секунду. Две. Тишина не душит — она лечит. В коридоре кто-то бегает, кричит, что мы опаздываем. Но нам плевать. Мы сидим на полу в комнате без окон, и мир наконец-то перестал давить. — Ты помнишь, — Феликс поворачивается ко мне, — как мы танцевали на дне рождения Чанбина? Когда все ушли, а мы остались на кухне? — Ты наступил мне на ногу. — А ты сказал: «Сладкий, танцуй аккуратнее». — А ты покраснел до ушей. — А ты поцеловал меня в щёку. Я замираю. Потому что это было. И мы никогда об этом не говорили. Потому что на следующее утро пришёл менеджер и сказал: «Парни, хватит нежностей. У вас контракт». — Сегодня ты поцеловал меня в щёку, — говорю я медленно. — На сцене. При всех. — Знаю, — Феликс улыбается. У него ямочки на щеках. Я забыл, как они выглядят. — Теперь можно. Полный бланш. — Полный бланш, — повторяю я, как заклинание. И делаю то, что хотел сделать пять лет. Я целую его. Не в щёку. В губы. Феликс ахает в поцелуй — тихо, удивлённо, счастливо. Его пальцы впиваются в мою футболку, притягивают ближе. Пахнет пылью, потом и его парфюмом — горький апельсин и дым. Я чувствую, как он улыбается в мои губы. Как его ресницы щекочут мои скулы. — Хенджин, — шепчет он, отстраняясь на миллиметр. — Нас увидят. — Пусть смотрят, — отвечаю я, как он мне час назад. — Полный бланш, детка. Он смеётся. Звонко, по-детски, так, что эхо разносится по коридору. Смеётся и плачет одновременно. Я вытираю его слёзы большими пальцами — солёные, горячие. — Мы старые, — говорит он сквозь смех. — Нам уже не восемнадцать и двадцать один. У нас спины болят и кредиты. — И полный бланш на два года, — напоминаю я. — Успеем накуролесить. — О господи, — Феликс закрывает лицо руками. — Что мы творим? — То, что должны были творить пять лет назад. В дверь врывается Пак. Красный, запыхавшийся, с гарнитурой, которая запуталась в проводах. — Вы! — орет он. — Церемония! Через три минуты! Быстро встали и пошли! Мы переглядываемся. Феликс смотрит на меня — глаза мокрые, счастливые, безумные. Я смотрю на него — и вижу того парня с лестницы, который уронил мою воду. — Бежим? — спрашиваю я. — Бежим, — кивает он. Мы вскакиваем. Я поправляю ему галстук — криво, но плевать. Он приглаживает мои волосы — и от этого жеста у меня перехватывает дыхание. Так просто. Так по-домашнему. Так, как мы не делали годами. Пак хватает нас обоих за плечи и выталкивает в коридор. — Улыбаетесь, — шипит он на бегу. — Вы счастливы, понятно? Вы только что выиграли главную награду в своей жизни. И не вздумайте плакать на сцене, у меня косметичка не резиновая. — Не обещаем, — говорит Феликс. — Я вас ненавижу, — выдыхает Пак, но я вижу — он тоже улыбается. Мы вылетаем за кулисы. Свет ослепляет после серой комнаты. Музыка гремит так, что вибрируют кости. Ведущий объявляет: «И победители в специальной номинации «Дуэт года» — Хенджин и Феликс!» Зал взрывается. Я не слышу себя, не слышу его, не слышу ничего, кроме стука собственного сердца. Феликс сжимает мою руку — сильно, до боли. — Готов? — кричит он мне в ухо. — С тобой — всегда. Мы выходим на сцену. Вдвоём. Под светом софитов. Под крики двадцати тысяч человек. Под одобрительный рёв мира, который наконец-то разрешил нам быть собой. Феликс отпускает мою руку только чтобы взять статуэтку. А потом снова берёт — и не отпускает до самого конца церемонии. Мы стоим на сцене. Наши пальцы переплетены. Наши улыбки — до ушей. И мы счастливы так, будто под наркотой. Потому что это и есть наркота. Наркота под названием «наконец-то». — Я люблю тебя, — шепчет Феликс мне в ухо, пока ведущий говорит что-то про спонсоров. — Я знаю, — отвечаю я. — И я тебя. С восемнадцати и двадцати одного. Он смеётся. Зал аплодирует. А мы просто стоим и держимся за руки. И мир наконец-то в порядке. *** Такси пахнет ванилью и чужим табаком. Феликс всю дорогу молчит, но его пальцы впиваются в мою ладонь так, что хрустят суставы. Я смотрю в окно — Сеул ночью, неоновые вывески, пустые улицы. В зеркале заднего вида водитель косится на нас, но молчит. Наверное, узнал. Или нет. Какая разница. Ключи от общежития тяжелые, знакомые. Я открываю дверь подъезда — автоматически, на подкорке. Лифт пахнет дешевым освежителем. Феликс прислоняется к стене лифта, закрывает глаза. Под веками — тени. У него макияж до сих пор не снят, серебряная пудра блестит на скулах. — Я хочу спать, — бормочет он. — Сто лет. — Потерпи. Сейчас скинем шмотки — и в койку. Лифт останавливается. Коридор. Наши кроссовки тихо шаркают по линолеуму. Знакомая дверь с царапиной — это Чанбин когда-то не попал ключом, напился после концерта. Знакомая ручка. Знакомый замок. Я вставляю ключ. Поворачиваю. Дверь открывается. Темнота. Я щелкаю выключателем. Свет заливает комнату. И я замираю. Пусто. Полностью пусто. Наша гостиная, где всегда были разбросаны пульты, носки, зарядки, пустые стаканы из-под рамена, где стоял продавленный диван, на котором мы смотрели фильмы впятером, где висели наши плакаты и фотографии фанатов на холодильнике… Ничего нет. Голые стены. Голый пол. Только пыль и солнечные зайчики от уличных фонарей. — Что за… — шепчет Феликс за моей спиной. Я захожу внутрь. Шаги гулко отдаются в пустоте. Комната Джисона и Чанбина — пуста. Комната Минхо и Сынмина — пуста. Наша комната. Моя и Феликса, с двухъярусной кроватью, на которой мы менялись местами каждую неделю, потому что верхняя полка прогибалась… Пусто. Даже розетки заклеены изолентой. Я поворачиваюсь к Феликсу. Он стоит в дверях, белый как простыня, даже серебряная пудра не спасает. Глаза огромные, в них ужас. — Хенджин, — голос у него сел до шепота. — Нас… уволили? — Не может быть, — говорю я, но сам не верю. — Мы же перешли все границы. Нас могли… — он проводит дрожащей рукой по волосам. — О господи. Я знал. Я знал, что это слишком. Что будет выговор. Иск. Увольнение. — Феликс, тормози. — А что ещё?! — голос срывается на фальцет. — Комнаты пустые! Мебели нет! Даже холодильника нет! Нас вышвырнули, Хенджин! Прямо посреди ночи! Он садится на пол. Прямо на голый ламинат. Закрывает лицо руками. Плечи трясутся. — Я всё испортил, — говорит он в ладони. — Я вышел на сцену. Я обнял тебя. Я… мы танцевали… это было слишком. Я дурак. — Феликс. — Австралийский дурак, который не умеет держать себя в руках. — Феликс, послушай меня. Я опускаюсь перед ним на колени. Снимаю его ладони с лица. Он смотрит на меня — глаза мокрые, красные, в них паника. — Если бы нас уволили, — говорю я медленно, — Пак не дал бы нам награду. Он бы не говорил про полный бланш. Он бы не улыбался, когда мы целовались в подсобке. — Но мебель… — Мебель могли вывезти. Переезд. Ремонт. Мало ли. — Без нашего ведома? Я замолкаю. Потому что это странно. Очень странно. Никто нам ничего не говорил. Ни звонка, ни сообщения. Тишина. В кармане вибрирует телефон. Я достаю — сообщение от Пака. «Забрали вещи? Всё в новой квартире. Адрес скинул. Кодовый замок — ваши дни рождения. Справятся сами или помочь?» Я смотрю на экран. Перечитываю три раза. — Феликс, — говорю я. — Что? — Нас не уволили. — А что тогда? Я протягиваю ему телефон. Он читает. Лицо медленно меняется — от ужаса к неверию, от неверия к шоку, от шока к… чему-то светлому, нежному, такому, от чего у меня сжимается сердце. — Новая квартира? — переспрашивает он. — Наша? — На двоих, — киваю я. — Полный бланш, помнишь? Он смотрит на меня. Моргает. И вдруг смеётся — громко, облегчённо, истерично. Смеётся и плачет одновременно, и я обнимаю его прямо на голом полу пустой квартиры, в которой мы больше не живём. — Ненавижу Пака, — бормочет Феликс мне в плечо. — Мог бы предупредить. — Он хотел сюрприз. — Идиотский сюрприз. Я поседел, наверное. — У тебя и так серебряные волосы, не заметно. Он бьёт меня кулаком в грудь — слабо, по-детски. Я смеюсь. Мы сидим на полу, в пустой комнате, где прошли пять лет нашей жизни. Стены помнят наши ссоры, наши объятия, наши ночные разговоры. Теперь они пустые. Но это ничего. Потому что впереди — новая. — Поехали, — говорю я, вставая и подавая ему руку. — Посмотрим, что там за квартира. — А если там тоже пусто? — Тогда будем спать на полу. Как в первые месяцы после дебюта. — У нас тогда не было одеял, — вспоминает Феликс, вставая. — Мы накрывались пуховиками. — И ты храпел. — Я не храпел! — Храпел. Я даже запись делал, хочешь скину? — Ты ужасный человек. Мы выходим из пустой квартиры. Я закрываю дверь — в последний раз. Ключи оставляю под ковриком, как велит Пак. Для кого-то следующего. Для новой жизни. Такси ловим быстро. Феликс называет адрес — район Ханнам-дон, я знаю эти места. Дорогие. Очень дорогие. Я смотрю на него вопросительно. — Откуда у нас деньги на Ханнам-дон? — спрашиваю. — Понятия не имею, — пожимает плечами Феликс. — Может, Пак продал почку. — Или мы продали душу. — Стоило того. Подъезд — мраморный пол, зеркальные стены, консьерж в униформе. Он кивает нам, как старым знакомым. Лифт бесшумный, пахнет кожей и деньгами. Феликс смотрит на свои кроссовки на этом мраморе и хихикает. — Мы не вписываемся, — шепчет он. — Зато теперь вписываемся в полный бланш. Дверь на нашем этаже — тяжёлая, деревянная, с панелью кодового замка. Я набираю цифры. Его день рождения. Мой день рождения. Замок щёлкает. Я толкаю дверь. Свет включается автоматически — мягкий, тёплый, приглушённый. И я не могу выдохнуть. Потому что внутри — не квартира. Внутри — мечта. Пол — тёплый паркет, под ногами приятно. Стены — цвета слоновой кости, с чёрными деревянными панелями. Огромные окна от пола до потолка, за ними — ночной Сеул, огни, мост через Ханган. Диван — белый, мягкий, утопающий, таких диванов у нас никогда не было. На стенах — наши фотографии. Наши. Не групповые. Я и Феликс. Фото с дебюта. Фото с тура. Фото, которое я сделал тайком, когда он спал на моём плече в самолёте. — Это… — шепчет Феликс за моей спиной. Я захожу внутрь. На кухне — мраморная столешница, кофемашина, которую я всегда хотел, и огромный холодильник, из которого торчат бутылки с водой. На столе — корзина фруктов и бутылка шампанского. Рядом записка. Я беру её. Почерк Пака: «С новосельем, идиоты. Не разрушьте квартиру за первую же ночь. П.С. Феликс, не забудь выключать свет». Феликс читает через плечо и краснеет. До ушей. — Почему это он мне? — возмущается он. — Ты тоже не выключаешь! — Потому что я люблю свет, — говорю я, пожимая плечами. — А ты любишь тратить электричество. — Я люблю тебя, это дороже. Я замираю. Потому что он сказал это так просто. Так буднично. Как «я люблю кофе» или «я люблю дождь». И у меня внутри всё переворачивается. — Феликс, — начинаю я. — Не надо, — перебивает он. — Не порти момент. Он идёт дальше. Я за ним. Коридор — широкий, с встроенными шкафами. Спальня — огромная кровать с белым постельным бельём, на тумбочке наши зарядки, моя книга, его наушники. Гардеробная — и там висят наши вещи. Все наши вещи. Аккуратно развешанные по цветам. Мои чёрные рубашки рядом с его белыми свитерами. — Пак упаковал наши шмотки? — удивляюсь я. — Или кто-то из ребят, — Феликс трогает вешалку. — Минхо. Точно Минхо. Только он так педантично раскладывает. Ванная — чёрный мрамор, огромная ванна на двоих, два полотенца, два халата, две зубные щётки в одном стакане. Я смотрю на эти щётки. Рядом. В одном стакане. Как будто мы всегда жили так. — Хенджин, — зовёт Феликс из другой комнаты. — Иди сюда. Я захожу. Это кабинет. Два стола. Мой — с компьютером, ноутбуком, кучей стикеров на мониторе. Его — с микрофоном, звуковой картой, стопкой нот. На стене — наша общая доска с расписанием. «Репетиция 10:00», «Обед 13:00», «Запись 16:00», «Свидание ♥» — я смотрю на последнюю строчку. Свидание. Сердечко. Кто это написал? Пак? Минхо? Или они просто знали? — Они знали, — говорит Феликс, будто прочитав мои мысли. — Всё это время знали. — Про нас? — Про нас. Про то, что мы друг друга… — он не договаривает. Внизу, в углу, я замечаю движение. Маленький диск. Он выезжает из-под стола, аккуратно объезжает мои кроссовки, шуршит по паркету. — Это… — я сглатываю. — Робот-пылесос, — заканчивает Феликс. И смеётся. — У нас есть робот-пылесос, Хенджин. — Мы достигли успеха, — говорю я торжественно. — У нас есть квартира, полный бланш и чёртов робот-пылесос. — Что дальше? Робот-кофеварка? — Не искушай судьбу. Феликс подходит к окну. Смотрит на Сеул — огни, мосты, миллионы окон, за которыми живут миллионы людей. Я подхожу сзади. Обнимаю за талию. Утыкаюсь носом в его макушку — пахнет пудрой и усталостью. — Мы переехали, — говорит он тихо. — Мы больше не живём в общаге. — Мы больше не живём в общаге, — подтверждаю я. — Мы живём вдвоём. — Вдвоём. — И нам не нужно прятаться. — Не нужно. Он поворачивается в моих руках. Смотрит на меня — усталый, счастливый, не верящий. Глаза красные от слёз, но он улыбается. — Я боюсь, что это сон, — шепчет он. — Что я сейчас проснусь в своей кровати, а тебя нет рядом. Что мы снова будем делать вид, что ничего не чувствуем. — Тогда давай не будем спать, — предлагаю я. — Проверим. — Проверим что? Я наклоняюсь и целую его. Долго. Медленно. Так, чтобы он почувствовал каждую секунду. Он выдыхает мне в губы — и расслабляется. Обвивает руками мою шею. Прижимается всем телом. — Не сон, — говорит он, когда мы отстраняемся. — У нас есть робот-пылесос. В снах роботов-пылесосов не бывает. — А бывают большие кровати и чёрный мрамор в ванной? — Бывают. Но без робота-пылесоса. Я смеюсь. Он смеётся. Мы стоим у окна, обнявшись, и смотрим на город, который теперь стал нашим чуть больше, чем раньше. Где-то внизу робот-пылесос натыкается на ножку стула, пикает и разворачивается. Маленький, трудолюбивый, такой же неуклюжий, как мы. Как наша любовь, которая наконец-то нашла свой дом. — С новосельем, Ли, — говорю я. — С новой жизнью, Хван, — отвечает он. И мы идём в ванную — смывать с себя этот бесконечный день, чтобы начать новый. Настоящий. Наш. *** Вода течёт из крана, наполняя ванну. Тёплая, с паром, который поднимается к потолку и оседает на зеркалах мелкими каплями. Феликс возится с флаконами на полочке — их тут целая коллекция. Масла, пены, соли. Дорогие, с французскими названиями, которые я не могу прочитать без гугла. — Откуда это всё? — спрашиваю я, прислонившись к косяку. — Пак сказал, подарок от спонсоров, — Феликс не оборачивается. — Для релакса после стресса. — Это они про нас? — Это они про всех айдолов. Но в основном про нас. Я смотрю на его спину. Белая рубашка — та самая, со сцены — расстёгнута наполовину, открывая лопатки. Острые. С тёмными родинками, которые я знаю наизусть, хотя никогда не касался их губами. Сегодня касался. Только что. В гостиной, у окна. Феликс поворачивается. В руках — бутылёк с розовым маслом. — Раздевайся, — говорит он. Просто. Как будто просит передать соль. У меня пересыхает в горле. — Феликс… — Хенджин, — он смотрит на меня в упор. Глаза тёмные, усталые, но в них — что-то мягкое. Не то, что на сцене. Домашнее. — Ты танцевал четыре часа подряд. Твои мышцы сейчас как камень. Дай мне позаботиться о тебе. Я молчу. Потому что он прав. Потому что моя поясница ноет, икры сводит, и плечи забиты так, что я не могу поднять руку выше головы. И потому что я хочу этого. Хочу, чтобы он прикасался ко мне. Не в танце, не на публике. По-настоящему. Я стягиваю футболку через голову. Медленно — плечо болит. Феликс подходит ближе, помогает. Его пальцы прохладные на моей горячей коже. Он проводит ими по моим рёбрам, и я вздрагиваю. — Замёрз? — Нет, — вру я. Он усмехается. Знает, что вру. Джинсы расстёгиваются легко — молния, пуговица, ткань скользит по ногам. Феликс опускается на колени, чтобы помочь мне вытащить ноги из штанин, и я смотрю на его макушку. Серебряные волосы, пробор, макушка, которую я так хотел поцеловать вчера, позавчера, год назад. — Ты слишком добр, — говорю я хрипло. — Ты слишком напряжён, — отвечает он, поднимаясь. Остаюсь в одних боксерах. Феликс смотрит. Откровенно. Не отводя глаз. Я чувствую этот взгляд кожей — от шеи до паха. Моё тело откликается — быстро, жарко, непроизвольно. Я пытаюсь прикрыться рукой, но он перехватывает запястье. — Не надо, — тихо говорит он. — Не прячься. — Феликс… — Хенджин. — Он подносит мою руку к своим губам. Целует пальцы. Каждый. По очереди. — Я ждал этого пять лет. Дай мне насладиться. Я сдаюсь. Просто сдаюсь. Потому что нет сил бороться с тем, что я хочу больше воздуха. Феликс отворачивается, чтобы выключить воду. Ванна наполнена почти до краёв — тёплая, мутная от пенки и масел. Поверхность плавают лепестки роз. Настоящие. Красные. Я никогда не принимал ванну с лепестками роз. — Залезай, — командует Феликс. Я осторожно перешагиваю через край. Вода горячая — идеально, так, что мышцы начинают отпускать сразу. Я опускаюсь, и вода доходит мне до груди. Пахнет розами, иланг-илангом, чем-то сладким и дорогим. Я откидываю голову на край ванны и закрываю глаза. — Боже, — выдыхаю я. — Я что, умер и попал в рай? — Почти, — слышу я его голос рядом. — Но там я бы не пропустил. Я открываю глаза. Феликс стоит надо мной, расстёгивает ремень. Снимает брюки. Потом рубашку — медленно, пуговица за пуговицей. Его тело — бледное, худое, с едва заметными мышцами. Не такое, как у меня. Не накачанное. Нежное. С тёмными сосками и полоской волос ниже пупка, которая прячется за резинку боксеров. Он садится на край ванны. За мной. Я чувствую его бёдра у своей головы. — Волосы, — объясняет он. — Я хочу помыть тебе волосы. — Ты это серьёзно? — Я никогда не был серьёзнее. Он наливает шампунь на ладонь — тоже пахнет розами. Я закрываю глаза. Его пальцы погружаются в мои волосы — длинные, влажные, спутанные после сцены. И я перестаю дышать. Потому что это — не просто мытьё. Это молитва. Феликс массирует мою голову медленно, круговыми движениями. Его пальцы скользят от висков к макушке, от макушки к затылку. Он уделяет внимание каждому сантиметру — тактично, нежно, трепетно. Как будто мои волосы — святыня. — Как я мечтал тебя так коснуться, — шепчет он. У меня слёзы наворачиваются на глаза. Я не плакса. Я никогда не плачу. Но сейчас — я чувствую, как солёные капли скатываются по вискам в воду. — Не говори так, — прошу я. — Почему? — его голос дрожит. — Это правда. Я просыпался ночью и думал: «Что, если бы я мог просто погладить его по голове? Что, если бы он позволил?» — Позволил бы, — шепчу я. — Всегда бы позволил. — Знаю теперь, — он проводит пальцами по моей шее, собирая сбежавшую воду. — А тогда — нет. Тогда я боялся даже смотреть на тебя слишком долго. Он берёт ковшик, аккуратно поливает мои волосы, смывая пену. Вода течёт по лицу, по шее, по груди. Я не вытираюсь. Хочу чувствовать каждую каплю. — Повернись, — просит Феликс. Я переворачиваюсь в воде. Встаю на колени в ванне — мокрый, горячий, расслабленный до состояния желе. Теперь моя грудь на уровне его лица. Он наносит кондиционер — уже другой флакон, с белыми розами. Пальцы скользят по моим волосам, распутывая узлы. Я смотрю на него сверху вниз. На его сосредоточенное лицо. На родинку под глазом. На губы, которые он закусил от усердия. — Ты знаешь, — говорю я тихо, — ты сейчас похож на монаха, который служит богу. — Может быть, — он поднимает глаза. В них — тепло. — А ты — мой бог. — Богохульство. — Любовь. Он заканчивает с кондиционером. Споласкивает. Потом его ладони ложатся на мои плечи — и начинают массировать. Сильно, глубоко, пальцами разминая узлы, которые накопились за месяцы репетиций. Я стону. Не потому, что хочу его дразнить. Просто потому, что это вырывается само. Из самой глубины, где заперты все «нельзя», «не время», «не сейчас». Феликс замирает на секунду, а потом продолжает — и в его движениях появляется что-то новое. Более жадное. Более требовательное. — Тебе нравится? — шепчет он мне в грудь. — Слишком, — выдыхаю я. Его пальцы спускаются ниже — по лопаткам, по позвоночнику, до поясницы. Вода плещется, лепестки роз прилипают к моей коже, к его рукам. Я чувствую каждое касание как удар тока. Мои мышцы, которые минуту назад были расслаблены, снова напрягаются — но теперь по-другому. Не от боли. От желания. — Феликс, — предупреждаю я. — Я знаю, — его голос сел на октаву. — Я тоже. Он наклоняется. Я чувствую его дыхание на своей ключице — горячее, прерывистое. Его губы касаются моей мокрой кожи. Легко. Как лепестки роз, которые плавают вокруг. — Боже, — шепчу я. — Боже, блядь. — Хорошо? — спрашивает он, не поднимая головы. — Слишком хорошо. Я будто обдолбался. — Это масла, — усмехается он. — И эндорфины. — И ты. Он поднимает голову. Его глаза — тёмные, расширенные, с огромными зрачками. Он тоже под кайфом. Не от масел. От меня. От того, что наконец может прикасаться. От вида моей мокрой шеи, моих плеч, моей груди, которая тяжело вздымается в ритме дыхания. Я смотрю на его губы. На них блестит вода. Я хочу её слизать. — Феликс, — голос не мой. Чужим кажется. Низким, хриплым, опасным. — М-м-м? — Ты… я… Я не могу говорить. Потому что всё моё тело кричит. Не словами. Ощущениями. Жаром внизу живота. Пульсацией в паху, которую я не могу скрыть даже в мутной воде. Феликс смотрит вниз. Видит. Я понимаю, что он видит. Его щёки заливаются розовым — но он не отворачивается. — О, — говорит он одними губами. — Извини, — бормочу я, пытаясь отодвинуться. — Это не… я не специально… — Хенджин. — Он берёт моё лицо в ладони. Смотрит прямо. — Не извиняйся. Пожалуйста. Никогда не извиняйся за то, что хочешь меня. — Я не хочу, чтобы это было… так быстро. Мы только… — Мы только начали жить, — заканчивает он за меня. — Я знаю. Мы никуда не спешим. Но его руки дрожат. И мои — тоже. И ванна становится тесной для двоих, хотя мы ещё даже не поместились вместе. Феликс отпускает моё лицо и откидывается назад, на край ванны. Проводит рукой по своим мокрым волосам. Его боксеры промокли насквозь, прилипли к телу, и я вижу — он тоже. Тоже хочет. Не меньше. — Давай просто… — он закрывает глаза. — Давай просто полежим. Я хочу почувствовать тебя рядом. Без ничего. Просто рядом. Я киваю. Переворачиваюсь обратно, прислоняюсь спиной к его груди. Он обнимает меня — руки скользят по мокрой коже, ложатся на живот. Его подбородок — на моём плече. Его дыхание — у моего уха. Вода остыла. Лепестки роз плавают вокруг нас, как конфетти. Где-то в квартире тихо гудит робот-пылесос. А мы сидим в ванной и не двигаемся. Просто дышим. Просто чувствуем. Просто есть друг у друга. — Я люблю тебя, — шепчет Феликс в моё плечо. — Я знаю, — отвечаю я. — Я тоже. Слишком сильно для одного человека. — Хорошо, что нас двое. — Хорошо. И я закрываю глаза. И позволяю себе просто быть. В его руках. В этой ванне. В этой новой жизни, которая началась сегодня вечером и, кажется, никогда не закончится. *** Неделя проходит как в тумане. Сладком, тёплом, розовом — как масла в той самой ванне. Мы живём вдвоём, и это до сих пор не укладывается в голове. Утром я просыпаюсь от того, что Феликс возится на кухне — кофемашина шипит, чашки звенят, он что-то напевает себе под нос с австралийским акцентом, который становится смешным, когда он пытается петь на корейском. Я выхожу к нему в одних боксерах, сонный, с взъерошенными волосами, и он смотрит на меня так, будто я — восьмое чудо света. — Ты красивый, — говорит он. Каждое утро. Как мантру. — Ты зануда, — отвечаю я. Но улыбаюсь до ушей. Днём — репетиции, записи, встречи. Но теперь мы не делаем вид, что мы просто коллеги. Мы держимся за руки под столом на переговорах. Я кладу голову ему на плечо в гримёрке, пока он красит губы. Он кормит меня печеньем между дублями, и Минхо закатывает глаза, но никто не говорит ни слова. Полный бланш работает. Вечером — квартира. Диван, Netflix, заказы еды, потому что мы оба не умеем готовить. Феликс дразнит меня, что я кладу слишком много острого соуса. Я дразню его, что он ест рис палочками как пингвин. Мы спорим, кто будет мыть посуду, и в итоге моем её вместе — медленно, с поцелуями в затылок и пальцами, испачканными в пене. Но ночью… Ночью всё меняется. Первые три дня мы просто спим. В обнимку, под одним одеялом, на огромной кровати, где можно разлечься в любую сторону. Феликс сворачивается клубочком у моей груди, и я чувствую, как его ресницы щекочут мою ключицу. Мы слишком уставшие и слишком счастливые, чтобы делать что-то ещё. Нам хватает просто быть рядом. Но на четвёртую ночь приходит сон. Я стою на сцене. Но сцена не MAMA. Другая. Тёмная, с красным светом, с дымом, который стелется по полу, как живой. Музыка — медленная, тягучая, пульсирующая. И я не один. Феликс передо мной. В том самом белом костюме, но костюм будто тает на нём — открывая плечи, грудь, живот. Он танцует. Не так, как на репетициях. Так, как никто никогда не видел. Его бёдра двигаются в приглашающем ритме, руки скользят по собственному телу, голова откинута назад, обнажая шею — длинную, бледную, такую хрупкую. — Хенджин, — зовёт он. Голосом, который не его. Ниже. Хриплее. С обещанием. Я хочу подойти. Но не могу. Ноги приросли к полу. А он приближается сам — медленно, покачивая бёдрами, облизывая губы. Останавливается в сантиметре. Его дыхание — горячее, с запахом мяты и чего-то сладкого. — Ты хотел меня, — говорит он. Не спрашивает. Утверждает. — Танцуй со мной. Он берёт мою руку. Кладёт себе на грудь — под рубашку, на голую кожу. Сердце колотится под ладонью, быстро, как у загнанной птицы. — Чувствуешь? — шепчет он. — Это для тебя. Я просыпаюсь. В поту. С тяжелым дыханием. И с эрекцией, которая пульсирует в такт сердцу. Феликс спит рядом — безмятежный, тихий, его губы приоткрыты, на щеке отпечаток подушки. Он даже не шевелится. А я смотрю на него и чувствую, как внутри разгорается что-то тёмное, запретное, то, что я прятал все эти годы. Я иду в душ. Холодный. В пятый раз за ночь. На пятый день повторяется. Сон другой — но суть та же. Мы в нашей ванной. Я сижу в воде, как в тот первый вечер, но Феликс не за мной. Он передо мной. Тоже в воде. Без одежды — я вижу его всего, каждую родинку, каждый изгиб. Он смеётся и брызгает в меня водой. А потом ныряет и выныривает у моих ног. Его волосы — тёмные, не серебряные, а чёрные, как смоль — прилипают к лицу. Он смотрит на меня снизу вверх. И его рот открывается. — Хенджин, — говорит он. И тянется к моим бёдрам. Я просыпаюсь от того, что кричу. В пустоту. Феликс испуганно садится рядом, включает ночник. — Тебе приснился кошмар? — спрашивает он сонным голосом. Трогает мою щёку. Ладонь прохладная, успокаивающая. — Нет, — выдыхаю я. — Не кошмар. — Тогда что? Я смотрю на него. На его голые плечи (спит в одной майке). На ключицы, которые я так хочу поцеловать. На губы, которые во сне шептали моё имя. И понимаю, что не могу сказать правду. — Забыл, — вру я. — Просто темно. Он не верит. Я вижу. Но не давит. Ложится обратно, прижимается ко мне спиной. Я обнимаю его — и чувствую, как мои пальцы дрожат на его животе. На шестой день сны становятся ярче. Я больше не просыпаюсь в холодном поту. Я просыпаюсь мокрым — в прямом смысле. И каждый раз бегу в душ, пока Феликс не проснулся. Он начинает замечать. — Ты много моешься в последнее время, — замечает он за завтраком. — Жарко, — пожимаю плечами. — На улице минус два. — В квартире жарко. Он смотрит на меня с подозрением. Я отвожу глаза. Кладу в рот слишком большой кусок тоста и давлюсь. Феликс хлопает меня по спине, его ладонь задерживается на лопатках дольше, чем нужно. — Ты странный, — говорит он. — Ты красивый, — отвечаю я, как попугай. Он краснеет. А я думаю о том, что сегодня ночью мне снилось, как он шепчет моё имя, лёжа на спине, с запрокинутой головой, с моими руками на его бёдрах. На седьмой день я сдаюсь. Сон приходит, как только я закрываю глаза. Феликс не спит рядом — он уехал на запись до утра, и я остался один. Может, поэтому подсознание отпускает тормоза. Может, поэтому сон такой реальный, что я чувствую запах его кожи. Мы в нашей спальне. Свет приглушённый, горит только ночник. Феликс стоит у окна в одном моём свитере — огромном, сером, который сползает с плеча. Он оборачивается. Улыбается. Медленно стягивает свитер через голову — и я вижу его спину, позвоночник, ямочки на пояснице. — Иди ко мне, — зовёт он. Я иду. Не могу не идти. Мои руки сами тянутся к его талии, разворачивают его лицом ко мне. Он смотрит снизу вверх — ресницы дрожат, губы приоткрыты. — Хенджин, — шепчет он. — Я хочу тебя. Так давно хочу. — Я тоже, — слышу я свой голос. Чужой, низкий, почти звериный. Я целую его. Жёстко, жадно, с языком, с прикусами. Он стонет мне в рот — тихо, по-детски. Его пальцы впиваются в мои плечи, ногти оставляют следы. Мы падаем на кровать — я сверху, он снизу, его ноги обхватывают мою талию. — Не останавливайся, — просит он. — Пожалуйста. Я ждал так долго. Я провожу рукой по его животу — вниз, ниже, к резинке его боксеров. Он выгибается навстречу, и его глаза закатываются. Он кусает губу, пытаясь сдержать звук, но я хочу слышать. Хочу, чтобы весь дом слышал. Я наклоняюсь к его уху. — Кричи, — шепчу. — Я хочу слышать. Он кричит. Моё имя. Громко, отчаянно, счастливо. Я просыпаюсь. В пустой постели. В мокрых простынях. С пульсирующей болью в паху, которая не проходит после холодного душа. Я смотрю на часы — 3:47. Феликс вернётся только к утру. Я ложусь на спину. Смотрю в потолок. В голове — его стон. Его «Хенджин». Его глаза, закатившиеся от удовольствия. — Что ты со мной делаешь? — шепчу я в пустоту. И чувствую, как моя рука сама скользит вниз. В первый раз за эту неделю. Не во сне. Наяву. Потому что ждать больше нет сил. Я закрываю глаза и позволяю себе представить. Его руки. Его рот. Его бёдра, двигающиеся навстречу. Феликс. Только Феликс. И когда волна накрывает, я шепчу его имя в подушку. Так тихо, как будто он может услышать через весь город. А в прихожей в этот момент щёлкает замок. Феликс вернулся раньше. И я не успел убрать простыни. Замок щёлкает. Я слышу этот звук сквозь вату в ушах, сквозь тяжелое дыхание, сквозь стук сердца, который гремит так, будто я только что пробежал марафон. Простыни подо мной — влажные, скомканные. Моя рука замирает на полпути, пальцы ещё помнят собственное прикосновение, и это унизительно. Это постыдно. Это горячо, до дрожи в коленях. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Я дёргаюсь, пытаясь натянуть одеяло, но оно где-то на полу — я сбросил его час назад, когда сон стал слишком реальным. В спальне полумрак — только ночник горит розовым, тот самый, который мы купили вместе в Итхэвоне. Я хочу встать, но ноги не слушаются. Я хочу крикнуть «не входи», но голос садится. В коридоре — шаги. Лёгкие, босые. Феликс всегда ходит босиком, говорит, что носки сжимают пальцы. Шаги приближаются. Останавливаются у двери. — Хенджин? — его голос сонный, мягкий, с хрипотцой. — Ты не спишь? Свет горит. Я молчу. Надеюсь, что он подумает, будто я уснул под ночником. Что он развернётся и уйдёт в душ, на кухню, куда угодно, только не сюда. Дверь открывается. Феликс входит. В том самом сером свитере — моём, огромном, который сползает с плеча. Тёмные джинсы, расстёгнутые на верхнюю пуговицу. Волосы растрёпаны, под глазами тени — запись была тяжёлой. Он смотрит на меня. На моё лицо, которое, наверное, красное. На мои глаза, которые наверняка безумные. — Ты чего? — он щурится, не понимая. — Ты заболел? — Всё нормально, — выдавливаю я. Голос — как наждак. — Иди спать. Я сейчас приду. Но он уже сделал шаг в комнату. Второй. Третий. Его босые ступни бесшумно ступают по паркету. Он подходит к кровати. Останавливается у моего края. Смотрит вниз. Я отвожу глаза. Потому что если я посмотрю на него — он всё поймёт. Он всегда всё понимал. Даже когда мы делали вид, что не чувствуем друг друга, он понимал. Просто молчал. Феликс садится на край кровати. Пружины скрипят. Я чувствую тепло его бедра через одеяло, которое я всё-таки натянул до подбородка. Он молчит. Я молчу. Тишина длится вечность. — Хенджин, — говорит он наконец. — Ты дышишь как загнанная лошадь. — Я бегал во сне. — Во сне не потеют так. Он протягивает руку. Кладёт ладонь мне на лоб — проверяет температуру. Его пальцы холодные, пахнут студией и кофе. Я закрываю глаза. Если не видеть — может, не будет так стыдно. — Температуры нет, — констатирует Феликс. — Но ты горишь. — Отойди, — прошу я. — Пожалуйста. — Нет. Он не отодвигается. Наоборот — наклоняется ближе. Я чувствую его дыхание — мятное, свежее, он наверняка жевал жвачку по дороге домой. — Ты плакал? — спрашивает он шёпотом. — Нет. — Глаза красные. — Это аллергия. — На что? — На тебя. Слова вылетают раньше, чем я успеваю их прикусить. Феликс замирает. Его рука, которая всё ещё лежит у меня на лбу, вздрагивает. — Что? — переспрашивает он. — Ничего. Забудь. — Хенджин. — Его голос меняется. Становится ниже. Твёрже. — Посмотри на меня. Я не хочу. Я боюсь. Потому что если я посмотрю — он увидит всё. Мои сны. Мои мысли. Мою руку, которая десять секунд назад была там, где быть не должна. Но он ждёт. И я сдаюсь. Поднимаю глаза. Феликс смотрит на меня в упор. Его зрачки расширены — может, от темноты, может, от чего-то ещё. На щеках — розовый румянец, хотя в комнате прохладно. Он переводит взгляд с моего лица на одеяло, которым я прикрыт до подбородка. Потом ниже — туда, где одеяло предательски натянуто. Я понимаю, что он видит. Он видит всё. — О, — выдыхает Феликс одними губами. — Я могу объяснить, — начинаю я, но голос ломается. — Это сны. Мне снятся сны. Я не хотел, это просто… — Хенджин. — …случилось само, я не контролировал, я думал, ты не вернёшься до утра, я бы успел… — Хенджин, заткнись. Я замолкаю. Феликс наклоняется ещё ближе. Теперь его лицо в пяти сантиметрах от моего. Я вижу каждую родинку. Каждый волосок на бровях. Блеск на губах — он наверняка нанёс бальзам перед выходом из машины. — Тебе снятся эротические сны, — говорит он. Не спрашивает. Утверждает. — Откуда ты… — Я не дурак. — Он усмехается, но в усмешке нет насмешки. Только тепло. И что-то ещё. Тёмное. Голодное. — Ты моешься по пять раз на дню. Ты перестал смотреть мне в глаза за завтраком. Ты краснеешь, когда я просто беру соль. Я ждал, когда ты скажешь сам. — Я не мог, — шепчу я. — Это стыдно. — Почему? — Потому что мы только начали жить вместе. Потому что я не хочу, чтобы ты думал, что я озабоченный маньяк. Потому что… — Хенджин. — Его ладонь сползает с моего лба на щёку. Большим пальцем он гладит скулу. — Я думаю, что ты мужчина, который меня хочет. И я хочу тебя. Мы оба взрослые. И мы оба ждали пять лет. У меня перехватывает дыхание. — Ты… хочешь? — переспрашиваю я как дурак. — Я хочу тебя каждую секунду, — говорит Феликс. Просто. Без пафоса. — Каждую секунду с того момента, как ты впервые засмеялся на мою шутку. Даже когда шутка была глупой. Даже когда мы спали в разных комнатах. Даже когда я делал вид, что смотрю в телефон, а сам смотрел на твои руки. — Мои руки? — Твои длинные пальцы. Твои вены на запястьях. То, как ты крутишь ручку между пальцами на записях. Я сходил с ума. — Феликс… — Я хочу тебя, — повторяет он. — И я знаю, что ты хочешь меня. Потому что я вижу, как ты смотришь на мои губы. Как задерживаешь дыхание, когда я раздеваюсь. Как твои руки дрожат, когда ты обнимает меня перед сном. Он прав. Он прав во всём. И я больше не могу притворяться. — Сладкий, — говорю я. Голос — чужой, низкий, почти рык. — Ты даже не представляешь, что мне снилось. — Покажи, — шепчет Феликс. И я срываюсь. Я хватаю его за талию и переворачиваю на кровать — резко, так, что он охает от неожиданности. Теперь я сверху. Он снизу. Мои колени по бокам от его бёдер. Мои руки — по обе стороны от его головы. Его глаза — огромные, тёмные, бездонные. — Хенджин, — выдыхает он. — Ты хотел посмотреть? — я наклоняюсь к его уху. Губы касаются мочки. — Смотри. Он дрожит. Всем телом. Я чувствую, как его сердце колотится через свитер. Как его пальцы вцепляются в мою футболку — ту самую, влажную от пота. — В моём сне, — шепчу я, — ты был в одном свитере. Вон в том, сером, который сейчас на тебе. — Совпадение, — выдыхает он. — Не верю в совпадения. Я тяну свитер вверх. Медленно. Наслаждаясь каждым сантиметром открывающейся кожи. Феликс поднимает руки, помогая снять. Свитер летит на пол. Под ним — ничего. Только бледная грудь, розовые соски, которые уже встали от холода — или от меня. — Боже, — шепчу я. — Ты красивый. Ты всегда был красивым, но сейчас… — Что сейчас? — Сейчас я могу до тебя дотронуться. И я дотрагиваюсь. Ладонями — от ключиц до живота. Пальцами — по рёбрам, по впалому животу, по тёмной дорожке волос, которая уходит за резинку джинсов. Феликс выгибается навстречу, закрывает глаза, закусывает губу. — Хенджин, — стонет он. — Это нечестно. — Почему? — Ты меня дразнишь. — Я тебя изучаю. — Я наклоняюсь и целую его живот. Чуть ниже пупка. Он вздрагивает, и его пальцы вцепляются в мои волосы. — У нас будет много времени. Я хочу запомнить каждую родинку. — Запоминай быстрее, — голос у него сел до хрипоты. — Я сейчас взорвусь. Я усмехаюсь. Расстёгиваю его джинсы — пуговица поддаётся легко, молния со свистом едет вниз. Он приподнимает бёдра, помогая стянуть их вместе с боксерами. Всё вместе. Одно движение. И он лежит передо мной. Весь. Без одежды. Такой, каким я видел его только в своих снах. — Ох, — выдыхает Феликс, прикрываясь рукой. — Не смотри так. — Как? — Будто я десерт. — А ты и есть десерт. — Я убираю его руку. Осторожно, но настойчиво. — Сладкий десерт, который пропитался мной. Моими мыслями. Моими снами. — Хенджин, я сейчас умру. — Не раньше, чем я попробую. Я наклоняюсь. Целую его в губы — сначала нежно, почти благоговейно. Феликс отвечает — жарко, жадно, с языком, с прикусами. Он пахнет кофе, усталостью и чем-то сладким — может, тем самым бальзамом для губ. Я провожу рукой по его боку, спускаюсь к бедру, сжимаю. Он стонет мне в рот. — Тише, — шепчу я. — Соседи. — Наплевать. — У нас робот-пылесос. Он слышит. — Хенджин, если ты сейчас не перестанешь говорить про пылесос, я за себя не ручаюсь. Я смеюсь. Прямо в его губы. И спускаюсь ниже. Целую шею — там, где бьётся пульс. Ключицы — острые, солёные на вкус. Грудь — сосок в рот, и Феликс выгибается дугой, впиваясь пальцами мне в плечи. — Боже, — выдыхает он. — Откуда ты… откуда ты знаешь… — Я наблюдал, — шепчу я, поднимая голову. — Пять лет, Феликс. Я знаю, как ты дышишь, когда тебе больно. Как ты смеёшься, когда тебе весело. И как ты стонешь во сне. — Я стону во сне? — Тихо. Так, что только я слышу. Рядом. У него глаза становятся влажными. Не от боли — от чего-то другого. От осознания, что я видел его. Всегда видел. — Хенджин, — шепчет он. — Пожалуйста. Хватит слов. — Что ты хочешь? — Тебя. Внутри. У меня темнеет в глазах. — Ты уверен? — Я никогда не был так уверен. Я тянусь к тумбочке — там, в ящике, лежит всё, что мы купили «на всякий случай» в первую же неделю. Феликс смотрит на меня, пока я достаю тюбик. Его лицо — красное, сбитое, счастливое. — Ты купил? — удивляется он. — Мы купили. Ты был в аптеке вместе со мной. — Я думал, это на будущее. — Будущее наступило. Я открываю тюбик. Смазываю пальцы — холодно, но я не чувствую. Всё моё тело — огонь. Феликс раздвигает ноги — медленно, но без стеснения. Смотрит на меня. Ждёт. — Не бойся, — шепчу я. — Я не боюсь, — отвечает он. — Я хочу. Давно хочу. Мой палец касается его. Осторожно, едва ощутимо. Он вздрагивает и выдыхает — длинно, со свистом. Я смотрю на его лицо, пока продвигаюсь внутрь. Глаза закрыты, губы приоткрыты, брови сведены — не от боли. От переизбытка. От того, что реальность оказалась ярче сна. — Феликс, — зову я. Он открывает глаза. — Я люблю тебя, — говорю я. — Это не просто секс. Я правда люблю. — Я знаю, — его голос ломается. — Я тоже. Давно. Всегда. Я добавляю второй палец. Он стонет — громче, чем планировал, и тут же зажимает рот ладонью. Я убираю его руку. — Не надо, — прошу я. — Я хочу слышать. Всю ночь. — Ты меня добьёшь. — Умрёшь счастливым. Я двигаю пальцами медленно, находя ритм. Его тело расслабляется — принимает, открывается. Он смотрит на меня снизу вверх — доверчиво, беззащитно, так, как не смотрел никогда. Даже в самые тёплые наши моменты. — Хватит, — выдыхает он. — Хватит пальцев. Я готов. — Ты уверен? — Хенджин. Если ты меня ещё раз спросишь, я сделаю всё сам. Я улыбаюсь. Убираю руку. Надеваю презерватив — движения дрожащие, неуклюжие, потому что мои пальцы плохо слушаются. Феликс наблюдает — и на его губах появляется улыбка. — Ты дрожишь, — замечает он. — Я волнуюсь. — Ты меня трахать будешь или признаваться в любви? — И то, и другое. Я нависаю над ним. Наши тела соприкасаются — грудь с грудью, живот с животом. Я чувствую, как его сердце бьётся в унисон с моим. Как его дыхание смешивается с моим. — Смотри на меня, — прошу я. Он смотрит. Не отрываясь. Я вхожу в него. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Феликс закусывает губу так сильно, что выступает кровь. Его пальцы впиваются в мои плечи, ногти оставляют полумесяцы. — Больно? — шепчу я. — Нет. — Его голос — нить. — Тесно. Хорошо тесно. Я замираю, когда вхожу полностью. Даю ему привыкнуть. Даю себе — не кончить сразу, как мальчишка. Потому что ощущения такие, будто я вернулся домой после пятилетнего путешествия. — Двигайся, — просит Феликс. — Пожалуйста. Я двигаюсь. Медленно. Глубоко. Смотрю на его лицо — как меняется выражение от боли к удовольствию, от удовольствия к экстазу. Он стонет — тихо, почти беззвучно, но я слышу каждый звук. — Громче, — шепчу я. — Не могу. — Можешь. Мы одни. — Соседи. — Пусть завидуют. Он смеётся — сквозь стон, сквозь всхлип. И я ускоряюсь. Ритм становится жёстче, глубже. Кровать скрипит. Где-то внизу просыпается робот-пылесос и начинает нарезать круги по гостиной. — Хенджин, — Феликс запрокидывает голову, открывая шею. — Боже. Ещё. Я целую его шею. Всасываю кожу — оставляю след. Он вздрагивает и сжимается вокруг меня, и я понимаю, что он на грани. — Не торопись, — шепчу я. — Я с тобой. — Я не могу. Я слишком долго ждал. — Тогда не жди. Он кончает. Без звука — только выдох, только дрожь, только слёзы, которые катятся по вискам в подушку. Его тело содрогается, и это сжимает меня так, что я теряю контроль. Ещё несколько движений — и я следую за ним. В темноту. В пустоту. В него. Мы лежим. Переплетённые. Мокрые. Счастливые. Феликс гладит меня по спине — медленно, успокаивающе. Я целую его ключицу, пахнущую потом и розами. — Сладкий десерт, — шепчу я. — Пропитался? — усмехается он. — Весь. Он смеётся. Я смеюсь. А в гостиной робот-пылесос натыкается на стену, пикает и разворачивается. Маленький свидетель нашей первой ночи в новой жизни. — Я люблю тебя, — говорит Феликс. — Я знаю, — отвечаю я. — Теперь знаю точно.