Гипнозы

Утро приходит не через окно — через его дыхание. Я просыпаюсь от того, что Феликс шевелится рядом. Не резко — плавно, как волна. Его нога скользит по моей, и я чувствую, что мы всё ещё голые, всё ещё липкие, всё ещё не расцепились окончательно. Где-то в районе рёбер его ладонь — расслабленная, тёплая, пальцы чуть согнуты, как у спящего ребёнка. Я не открываю глаза. Хочу побыть здесь ещё — между сном и явью, между прошлой ночью и этим утром, которое пахнет им. Нашим потом. Нашим сексом. Нашей усталостью. И чем-то сладким — может, тем самым маслом из ванны, которое въелось в простыни. Феликс вздыхает. И я чувствую этот вздох грудной клеткой — потому что он прижимается ко мне всем телом, как будто хочет стать моей второй кожей. Его нос утыкается мне в яремную ямку, и он делает вдох — глубокий, шумный. Как будто нюхает меня. — Ты не спишь, — говорит он. Голос утренний, низкий, с хрипотцой, от которой у меня внутри всё переворачивается. — Откуда знаешь? — Ты дышишь по-другому. Когда спишь, выдыхаешь дольше. Я открываю глаза. Комната серая — шторы задёрнуты, солнце только пытается пробиться сквозь ткань. Но его лица мне хватает. Феликс смотрит на меня — сонный, растрёпанный, с отпечатком подушки на щеке. Ресницы слиплись после сна, губы сухие, под глазами тени — он почти не спал. Я тоже. — Доброе утро, — шепчу я. — Доброе. — Он улыбается. Просто. Ничего не требуя. Не проверяя, не стесняясь. Улыбается так, будто мы сто лет просыпаемся рядом. Я поднимаю руку и провожу пальцами по его щеке. Кожа тёплая, мягкая, чуть колючая у скулы — не побрился вчера. Он закрывает глаза от моего прикосновения, как кот, которого гладят за ухом. Выгибает шею, подставляясь. — Ты такой красивый по утрам, — говорю я. — Знаешь? — Врун. — Серьёзно. Днём ты — Феликс из Stray Kids. Вечером — Феликс с обложки. А утром ты просто мой. Он открывает глаза. В них — влажный блеск. Не слёзы, нет. Что-то другое. Что-то, для чего у меня нет названия. — Ты становишься поэтом после секса, — усмехается он, но усмешка выходит дрожащей. — Я всегда был поэтом. Просто не с кем было делиться. Я убираю волосы с его лба. Серебряные пряди — тусклые после сна, спутанные. Я распутываю их пальцами — медленно, аккуратно, чтобы не дёрнуть. Феликс терпит. Он всегда терпит, когда я возюсь с его волосами. Ещё в общежитии я замечал: он закрывает глаза и позволяет делать всё, что угодно. Стричь, красить, заплетать. Доверяет. — Тебе не больно? — спрашиваю, наткнувшись на узел. — Нормально. — Я аккуратно. — Знаю. Я распутываю узел. Провожу ладонью по всей длине — от макушки до кончиков. Волосы скользят между пальцами, как вода. Феликс выдыхает — длинно, счастливо. — Как ты это делаешь? — шепчет он. — Что именно? — Заставляешь меня чувствовать себя… — он ищет слово, морщит нос. — В безопасности. Даже когда я голый. Даже когда мы только что… — он не договаривает, краснеет. Я наклоняюсь и целую его в лоб. Долго. Так, чтобы он почувствовал тепло моих губ. — Потому что ты в безопасности, — говорю я в его кожу. — Ты со мной. А я тебя не отдам. Никому. Никогда. Он молчит. Дышит. Его рука, которая лежала у меня на рёбрах, сползает ниже — на живот. Не эротично. Просто — касание. Как будто он проверяет, что я настоящий. — Хенджин, — зовёт он. — М? — Я хочу тебя спросить. И ты не смейся. — Обещаю. Он отстраняется — совсем чуть-чуть, чтобы видеть моё лицо. В его глазах — робость. Такой я его почти не видел. Феликс всегда был смелым на сцене и тихим в жизни, но сейчас в нём что-то детское, уязвимое. — Ты… — он закусывает губу. — Ты будешь меня утром целовать? Перед завтраком? Не только когда мы… ну, ты понял. У меня сердце останавливается на секунду. А потом бьёт так сильно, что рёбрам тесно. — Феликс, — говорю я. — Я знаю, это глупо. Просто я всегда хотел, чтобы кто-то… чтобы ты… не только в постели. А просто так. Потому что я рядом. Потому что утро. — Он замолкает, прячет глаза. — Забудь. Я беру его лицо в ладони. Сжимаю осторожно — так, чтобы он смотрел на меня. — Слушай меня, — говорю я твёрдо. — Я буду целовать тебя каждое утро. Каждый день. Каждый раз, когда захочу. А захочу я постоянно. В очереди за кофе. На репетиции. В лифте. На сцене, если Пак не будет ругаться. — Пак будет ругаться. — Тогда за сценой. Феликс улыбается — неуверенно, но уже теплее. Я наклоняюсь и целую его. В губы. Не страстно, как ночью. Нежно. Медленно. Так, как целуют, когда никуда не спешат. Он отвечает — расслабленно, доверчиво. Его губы сухие, потрескавшиеся, но для меня они самые мягкие в мире. — Вот, — говорю я, отстраняясь. — Первый поцелуй этого утра. — А второй когда? — Через минуту. Я целую его снова. И снова. И снова. Короткие, быстрые поцелуи — в губы, в щёки, в кончик носа, в подбородок, в закрытые веки. Феликс смеётся — тихо, грудью, запрокидывая голову. Я целую его в кадык, и он вздрагивает. — Щекотно, — пищит он. — А так? — я целую в шею. — Тоже. — А так? — в ключицу. — Хенджин, прекрати, — он смеётся уже в голос, пытаясь оттолкнуть меня, но без сил. Его руки просто скользят по моим плечам, не отталкивая. — Не могу, — говорю я. — Ты слишком вкусный. — Я не завтрак. — Ты лучше завтрака. Я останавливаюсь. Смотрю на него. Он лежит на подушке — растрёпанный, красный, счастливый. Простыня сбилась где-то на уровне талии, и я вижу его бёдра, его живот, его грудь, на которой остались следы — мои следы. Красные пятна там, где я прикусывал. Синяки от пальцев там, где держал. — Я сделал тебе больно? — спрашиваю я, касаясь одного из синяков. — Нет, — он накрывает мою ладонь своей. — Это приятно. Носить тебя на себе. — Я тебя не ношу. Я тебя помечаю. — Ещё как. Я провожу большим пальцем по его ключице, потом по ямочке между грудями, потом по животу — вниз, до пупка. Феликс следит за моим пальцем. Дышит часто, но не от возбуждения — от того, что моя нежность его перегружает. — Можно я тебя обниму? — спрашиваю я. — Просто обниму. Без секса. — Хенджин, ты никогда не спрашивал раньше. — Раньше я не был твоим парнем. А теперь — твой. И я хочу, чтобы тебе было комфортно. Феликс смотрит на меня долго. Так долго, что я начинаю бояться — не переборщил ли, не слишком ли много нежности, не слишком ли быстро. А потом он кивает. И сам прижимается ко мне — всем телом, вжимаясь в мою грудь, пряча лицо у меня под подбородком. Его ноги переплетаются с моими. Руки обхватывают мою талию. Он дрожит — мелко, как осиновый лист. — Ты чего? — шепчу я в его макушку. — Я счастлив, — голос у него глухой, придушенный. — Так счастливо, что страшно. — Чего боишься? — Что это закончится. Что я проснусь. Что ты скажешь, что это была ошибка. Я сжимаю его крепче. Так, чтобы он почувствовал — каждая косточка, каждый сантиметр его тела прижат ко мне. — Слушай сюда, Ли Феликс, — говорю я тихо, но жёстко. — Это не ошибка. Это не сон. Это моя жизнь. И я выбрал тебя. И я буду выбирать тебя каждый день. Даже когда мы будем старые, седые и будем забывать, куда положили очки. — У меня не будет седых. Я буду красить. — Тогда я буду красить с тобой. Вместе. Он поднимает голову. Глаза красные, но он не плачет. Сдерживается. — Ты правда такой? — шепчет он. — Или это только в первый месяц отношений? — Какой? — Нежный. Внимательный. Говорящий всё это. Я задумываюсь. На секунду. Потому что он задал хороший вопрос. — Я не знаю, — отвечаю честно. — Я никогда ни с кем не был так нежен. Раньше у меня были… ну, встречи. Разовые. Быстрые. Без имён. А с тобой — всё по-другому. Я хочу гладить тебя по голове. Я хочу слушать, как ты дышишь. Я хочу знать, что ты съел на обед и не болит ли у тебя спина после репетиции. — Это скучно. — Это жизнь. И я хочу её с тобой. Феликс закрывает глаза. По щеке скатывается слеза — одна. Я вытираю её большим пальцем. — Ты плачешь? — Это счастье, — говорит он. — Это просто счастье вытекает. У меня нет для него места внутри. — Я сделаю для него место. Я обнимаю его снова. Мы лежим так долго — минут десять, может, двадцать. Я считаю его вдохи. Шесть вдохов в минуту — он успокаивается. Его сердце бьётся ровно — тук-тук, тук-тук, как метроном. Моё подстраивается под него. — Хенджин, — зовёт он. — М-м-м? — Ты будешь завтрак готовить или мне? — А ты умеешь готовить? — Нет. — Тогда буду я. Но предупреждаю: только яичница. И то подгорает. — Я люблю подгорелую. — Ты любишь меня. — И тебя тоже. Он целует меня в грудь — просто так, не сексуально. Губами в сердце. Я чувствую тепло даже через кожу. — Вставай, — говорю я, хотя сам не хочу. — А то мы так и пролежим до вечера. — А что плохого? — У нас репетиция через три часа. — Заболеем. — Нельзя. — Тогда пять минут. — Идёт. Мы лежим. Пять минут превращаются в десять. Десять — в пятнадцать. Я глажу его по спине — круговыми движениями, от лопаток до поясницы. Его кожа под моими пальцами — как шёлк. Прохладная, гладкая, с редкими родинками, которые я целую, когда дохожу до них. — Знаешь, — говорит он в мою грудь, — я вчера боялся, что ты не захочешь меня после снов. Что я тебе приснился неправильно. Не такой. — Ты приснился мне идеальным. — А наяву? — Ещё лучше. — Я поднимаю его лицо за подбородок. — Во сне ты не дрожал, когда я к тебе прикасался. А мне нравится, как ты дрожишь. — Это не дрожь. Это вибрация. — О, теперь ты вибрируешь? — Как телефон на беззвучном. Мы смеёмся. Оба. Громко, по-дурацки, так, что эхо идёт по пустой квартире. Где-то в гостиной робот-пылесос просыпается и начинает свой бесконечный танец. — Пойдём, — я сажусь на кровати, тяну его за руку. — Я покажу тебе, какой я нежный на кухне. — Ты будешь нежным с яичницей? — С яичницей я грубый. А с тобой — нежный. Феликс встаёт. Голый, растрёпанный, с моими следами на шее и ключицах. Я смотрю на него и думаю: «Боже, спасибо за эту неделю. За сны. За его смелость. За то, что он вышел на сцену. За то, что он есть». — Хенджин, — он замечает мой взгляд. — Ты опять смотришь как на десерт. — Ты и есть десерт. — Сладкий? — И сладкий, и солёный. Идеальный. Я подхожу к нему. Беру за талию. Притягиваю к себе — так, что наши носы касаются. И целую. Долго. Неспешно. Так, как целуют на рассвете, когда впереди — целый день, целая жизнь, целый мир, который мы только начинаем завоёвывать. — Люблю тебя, — шепчу я. — Люблю, — отвечает он. И улыбается. Тем утром. Тем светом. Тем счастьем, которое мы заслужили.

***

Репетиция отменяется за пятнадцать минут до выхода. Я уже натягиваю спортивные штаны, когда приходит сообщение от Пака: «Технические проблемы в зале. Всем отдыхать. Хенджин, присмотри за Феликсом, у него голос садится». Я смотрю на экран, потом на Феликса — он сидит на краю кровати в одних боксерах и трет глаза кулаками, как ребенок. — Отмена? — зевает он, даже не спрашивает, просто читает по моему лицу. — Отмена, — кидаю телефон на тумбочку. — Весь день свободны. — Весь день? — Он моргает. Сонный, растрепанный, с моими вчерашними засосами на шее, которые стали фиолетовыми за ночь. — То есть мы можем… никуда не идти? — Можем даже не вставать с кровати. Феликс смотрит на меня. У него такой взгляд — будто я только что сказал, что мы выиграли в лотерею. Или что завтра не наступит никогда. — Хенджин, — говорит он медленно, — если ты меня сейчас обнимешь, я, кажется, заплачу. — Это плохо? — Это хорошо. Просто непривычно. Я сажусь рядом. Обнимаю за плечи — он такой маленький в моих руках, хотя мы почти одного роста. Просто он умеет сжиматься, прятаться, становиться комфортным. Как кот, который влезает в любую коробку. — Ложись, — говорю я. — На живот. — Зачем? — Сделаю массаж. У тебя спина каменная. — Откуда знаешь? — Ты скрипишь, когда поворачиваешься во сне. Он ложится. Медленно, как будто боится, что я передумаю. Я смотрю на его спину — лопатки острые, позвоночник буграми, поясница узкая. На коже — россыпь родинок, как карта созвездий, которую я хочу выучить наизусть. — У тебя кожа горячая, — замечаю я, кладя ладони на его плечи. — Я всегда горячий, — бормочет он в подушку. — Это ты сейчас о чем? — О температуре. А ты о чем подумал? Я усмехаюсь. Начинаю водить ладонями — от плеч к лопаткам, от лопаток к пояснице. Без масла, просто кожа к коже. Феликс выдыхает — длинно, со свистом, как воздушный шарик, который медленно сдувается. — Ох, — говорит он. — Твои руки… они огромные. — Нормальные. — Нет, правда. У тебя пальцы как у пианиста. Я всегда на них смотрел. — На репетициях? — Везде. Когда ты крутишь ручку. Когда ты берешь микрофон. Когда ты… — он замолкает. — Когда я что? — Ничего. Забудь. Я нажимаю сильнее — большими пальцами разминаю мышцы вдоль позвоночника. Феликс стонет — низко, протяжно, не стесняясь. Вчера он ещё прикусывал губу, прятал звуки в подушку. Сегодня — нет. Сегодня он отпустил тормоза. — Хорошо? — спрашиваю я. — Слишком, — выдыхает он. — Ты слишком хорошо это делаешь. — Я смотрел уроки на YouTube. — Ты смотрел уроки массажа на YouTube? — Я смотрел всё, что могло тебе понравиться. Феликс поворачивает голову, чтобы видеть меня. Один глаз прячется в подушке, второй — огромный, блестящий — смотрит с обожанием. — Ты ненормальный, — говорит он. — Знаю. — Я серьезно. Кто учится массажу ради парня, с которым даже не встречается? — Я встречался с тобой в своей голове пять лет. Этого достаточно. Он молчит. Но я чувствую, как под моими пальцами его кожа покрывается мурашками. Не от холода — в комнате тепло. От слов. Я спускаюсь ниже. Поясница — самая забитая зона. Феликс охает, когда я надавливаю на ямочки над копчиком. — Больно? — Терпимо. — Скажи, если что. — Скажу. Я работаю медленно — круговыми движениями, разогревая мышцы, разминая узлы. Его тело под моими руками становится мягче, податливее. Он буквально растекается по кровати, как масло на горячей сковородке. — Хенджин, — мурлычет он. — М? — У тебя золотые руки. Я серьезно. Ты мог бы зарабатывать этим. — Я уже зарабатываю танцами. — Но массаж у тебя лучше. — Скажешь Паку? Пусть включит в наш контракт. — Обязательно. Пункт «Хенджин делает Феликсу массаж каждый вечер». — Каждое утро и каждый вечер. И в обед, если захочется. Феликс смеётся — в подушку, глухо, счастливо. Я смотрю на его спину, на изгиб талии, на то, как боксеры сидят на ягодицах, открывая поясницу. Там, где ткань встречается с кожей, у меня темнеет в глазах. — Феликс, — говорю я тише. — Что? — Ты хочешь, чтобы я продолжал? — Конечно, — он не понимает подтекста. — Это же приятно. Я провожу ладонями по его бокам — от талии к подмышкам, потом обратно. Пальцы задерживаются на рёбрах — скользят по ним, считают. Феликс вздрагивает. — Хенджин, это уже не массаж, — голос у него садится. — А что? — Ты меня… заводишь. Я наклоняюсь. Целую его между лопаток — позвонок за позвонком, медленно, губами, языком. Он выгибается навстречу — всем телом, как натянутая тетива. — Хенджин… — стонет он. — Тише, — шепчу я в его кожу. — Весь день впереди. — Я не выдержу весь день. — Выдержишь. Я спускаюсь губами по позвоночнику — к пояснице, к ямочкам, к резинке боксеров. Феликс сжимает подушку обеими руками, и я вижу, как напрягаются мышцы на его руках — бицепсы, предплечья, вены, которые вздуваются от усилия. — Ты делаешь это специально, — говорит он сдавленно. — Что именно? — Сводишь меня с ума. — А ты думал, массаж бесплатный? Нужно платить. — Чем? Я стягиваю его боксеры. Медленно — сначала до середины ягодиц, потом ниже, оголяя бёдра. Феликс не сопротивляется. Только выдыхает — шумно, дрожаще — и утыкается лицом в подушку. — Вот чем, — отвечаю я. Я целую его поясницу. Потом копчик. Потом спускаюсь ниже — туда, где кожа самая тонкая, где бёдра встречаются с ягодицами. Феликс дрожит — мелко, часто, как осиновый лист на ветру. — Хенджин, — шепчет он. — Ты уверен? — В чем? — Что хочешь… этого. Меня. Всего. Я поднимаю голову. Смотрю на его затылок — волосы разметались по подушке, шея красная, уши горят. — Феликс, — говорю я. — Я хочу тебя всего с восемнадцати лет. Я хочу каждый твой миллиметр. Я хочу знать, какой ты на вкус везде. Я хочу слышать твои стоны, когда тебе хорошо. И я хочу, чтобы ты перестал сомневаться. Он поворачивает голову. Глаза влажные, губы прикушены — но не от стеснения. От нетерпения. — Тогда не останавливайся, — говорит он. — Пожалуйста. Я провожу языком по внутренней стороне его бедра. Он пахнет мылом, потом и чем-то сладким — может, тем гелем для душа с ванилью, который он любит. Феликс стонет — громко, без стеснения, выгибаясь дугой. — Боже, — выдыхает он. — Твой язык… — Что с ним? — Он горячий. Слишком. — Тебе нравится? — Ты знаешь, что да. Я двигаюсь выше. Целую ягодицы — сначала одну, потом другую. Покусываю — легонько, чтобы остались следы. Феликс дёргается, но не от боли — от удовольствия. Его пальцы впиваются в подушку так, что трещит ткань. — Хенджин, я сейчас… — Не сейчас, — останавливаю я. — Рано. — Ты издеваешься? — Я дразню. Есть разница. Я переворачиваю его на спину. Резко — он не успевает пискнуть, как уже лежит лицом ко мне. Его лицо — красное, мокрое от слёз, которых он сам не заметил. Глаза огромные, зрачки расширены так, что радужка почти исчезла. Губы припухли — он их искусал. — Ты плакал? — спрашиваю я. — Не знаю, — он проводит рукой по щеке, удивляясь влаге. — Я не чувствовал. — Тебе больно? — Нет. Мне… — он ищет слова, не находит. — Мне слишком хорошо. Мозг отключается. Я не могу контролировать. — А ты не контролируй. — Я ложусь рядом, на бок, лицом к нему. Провожу пальцем по его груди — от ключицы до соска. — Просто чувствуй. — Я боюсь. — Чего? — Что я тебя напугаю. Что я слишком… громкий. Что я хочу слишком много. — Феликс. — Я наклоняюсь и целую его в уголок губ. — Я хочу, чтобы ты был громким. Я хочу, чтобы соседи вызывали полицию. Я хочу, чтобы робот-пылесос записал твои стоны и поставил их как рингтон. Он смеётся сквозь слёзы. Истерично, счастливо, сбивчиво. — Ты ненормальный, — повторяет он. — Уже говорил. Я целую его в губы — жадно, с языком, с прикусами. Он отвечает — без стеснения, без тормозов, его руки блуждают по моей спине, ногти царапают кожу. Он стонет мне в рот — низко, протяжно, так, что у меня темнеет в глазах. — Хенджин, — шепчет он, отрываясь от губ. — Я хочу тебя. Прямо сейчас. — Я здесь. — Нет. Я хочу… — он краснеет, но не отводит глаз. — Я хочу почувствовать тебя. Внутри. Снова. — Ты уверен? — Хенджин, если ты ещё раз спросишь «ты уверен», я сделаю всё сам. Я смеюсь. Тянусь к тумбочке за тюбиком. Феликс следит за каждым моим движением — не отрываясь, как будто боится пропустить что-то важное. — Смотри на меня, — прошу я, выдавливая гель на пальцы. — Смотрю, — шепчет он. Я опускаю руку вниз. Он раздвигает ноги — широко, без стеснения, приподнимая бёдра навстречу. Я касаюсь его — и он выдыхает, закрывая глаза. — Открой, — говорю я. — Я сказал, смотри на меня. Он открывает глаза. В них — доверие, желание, какая-то дикая, первобытная благодарность. — Я никогда не был таким, — говорит он тихо. — Ни с кем. — Каким? — Открытым. Громким. Настоящим. Я всегда играл роль — милого, тихого, застенчивого. А с тобой… — он сглатывает. — С тобой маска слетает. — Может, потому что я тебя вижу. Настоящего. С первого дня. Я ввожу палец. Медленно, осторожно, следя за его лицом. Он не морщится — выдыхает и расслабляется, принимая меня. Второй палец — и он стонет, запрокидывая голову, открывая шею. — Вот так, — шепчу я. — Просто будь собой. — А если я… — он кусает губу. — А если я хочу кричать? — Кричи. — А если я хочу просить? — Проси. — А если я хочу… — его голос срывается на всхлип. — А если я хочу быть твоим? Весь. Навсегда. Без остатка. У меня сердце пропускает удар. Я нависаю над ним — убираю пальцы, на секунду замираю, глядя ему в глаза. — Ты уже мой, — говорю я. — С того самого дня, как уронил мою воду. — Я не ронял твою воду. Ты сам её уронил. — Нет, ты. Я помню. — Ты врёшь. — Вру. Но красиво. Он смеётся — сквозь стоны, сквозь возбуждение, сквозь слёзы, которые текут по вискам в подушку. Я целую его мокрые щёки, солёные губы, дрожащие веки. — Я люблю тебя, — говорю я. — Застенчивый ты или нет. Тихий или громкий. Без разницы. — Тоже мне, нашёл красавчика. — Самый красивый. Самая сладкая ванильная булка в мире. — Я булка? — он возмущённо хмурится, но улыбка выдаёт. — Булка. С ванилью. С корицей. С глазурью. — Хенджин, если ты сейчас не войдёшь в меня, я скормлю тебя твоему же роботу-пылесосу. Я смеюсь. Наконец надеваю презерватив — руки дрожат, и Феликс это видит. Он накрывает мои ладони своими — успокаивает. — Я волнуюсь, — признаюсь я. — Из-за чего? — Из-за тебя. Из-за того, чтобы не сделать больно. Из-за того, что ты этого заслуживаешь — лучшего. — Ты — лучший, — говорит он. — Ты всегда был лучшим. Просто не знал этого. Я наклоняюсь. Целую его в лоб. В переносицу. В кончик носа. — Смотри на меня, — шепчу в последний раз. Он смотрит. Я вхожу. Медленно — сантиметр за сантиметром, чувствуя, как его тело открывается мне, принимает, обхватывает. Феликс выдыхает — длинно, громко, с рыданием в голосе. — Боже, — говорит он. — Ты такой… большой. Я забыл, какой ты. — Больно? — Нет. Хорошо. Так хорошо, что я сейчас умру. — Не умирай. Я не разрешаю. Я двигаюсь. Медленно — сначала, чтобы он привык. Его руки обхватывают мою шею, ноги — талию. Он притягивает меня ближе, до хруста в костях, до того, что между нами нет воздуха. — Быстрее, — просит он. — Пожалуйста. — Боишься, что я кончу? — Нет. Хочу чувствовать тебя сильнее. Я ускоряюсь. Ритм становится глубже, жёстче. Кровать скрипит — громко, в такт движениям. Феликс стонет — не скрывая, не прикусывая губу, не пряча лицо. Стон такой, что эхо идёт по всей квартире. — Хенджин, — кричит он почти. — Там где… ещё. Вот там. Я нахожу это место. И вижу, как его глаза закатываются, как рот открывается в беззвучном крике, как всё его тело выгибается дугой. — Сладкий, — шепчу я. — Моя сладкая булка. — Не называй меня булкой, когда я кончаю, — выдыхает он. — Это странно. — А как называть? — Феликс. Или детка. Или… — он не договаривает, потому что я снова попадаю в нужную точку. Он кончает. Громко — с криком, с моим именем, с проклятиями на английском, которые я не понимаю, но которые звучат как музыка. Его тело сжимается вокруг меня, и это толкает меня за край — следом за ним, в ту же бездну, в тот же крик, в то же «люблю-люблю-люблю». Мы лежим. Тяжело дышим. Липкие. Счастливые. Феликс гладит меня по спине — медленно, круговыми движениями, как я его утром. — Куда делся мой застенчивый Енбок? — спрашиваю я в его плечо. — Его больше нет, — отвечает он. — Ты его убил. — Чем? — Тем, что разрешил быть собой. Я поднимаю голову. Смотрю на него — растрёпанного, красного, с мокрыми щеками и счастливыми глазами. — Ну что, сладкая булка, — говорю я, — заказать обед или закажем ещё один раунд? Феликс смотрит на меня. Улыбается той улыбкой, от которой я влюбился пять лет назад. — А можно и обед, и раунд? В разном порядке? — В каком сначала? — Сначала раунд. Потом обед. Потом ещё раунд. Потом ужин. Потом ещё. — А спать? — Будем спать на третий день. — Договорились. Я тянусь за телефоном — заказать еду. Феликс прижимается ко мне сзади, обнимает, целует в лопатку. — Хенджин, — шепчет он. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что не сбежал. За то, что выдержал меня. За то, что ждал. Я откладываю телефон. Переворачиваюсь к нему. Смотрю в его глаза — тёмные, бездонные, мои. — Феликс, — говорю я. — Я бы ждал тебя вечность. Пять лет — это так, разминка. Он улыбается. Я целую его. И мы заказываем еду уже через час — потому что сначала был раунд. Потом ещё один. А потом мы просто лежали и говорили ни о чём. Как в тот раз на лестнице, пять лет назад. Только теперь без одежды и с разрешением трогать друг друга. Застенчивый Енбок умер. Да здравствует Феликс — громкий, настоящий, мой.

***

— Хочу булку с корицей, — говорит Феликс в моё плечо. Голос мокрый, сбитый, счастливый. Я замираю с телефоном в руке. Только что открыл приложение доставки, пролистывал рестораны, думал, заказать суп или рисовые шарики. А он говорит это. С такой интонацией, будто не булку просит, а мою душу. — Какую булку? — переспрашиваю я, хотя прекрасно понял. Феликс поднимает голову. Его лицо — красное, припухшее, волосы слиплись сосульками. Он похож на ребёнка, которого только что разбудили, и на мужчину, которого только что трахали так, что он забыл своё имя. И это сочетание сносит мне крышу каждый раз. — С корицей, — повторяет он. — Тёплую. С глазурью. Чтобы сладко было. — В смысле булку? — В прямом. Я голодный. — Ты только что сказал «сначала раунд, потом обед». Мы раунд сделали. Теперь должен быть обед. — А булка — это не обед. Булка — это десерт. Десерт после раунда. Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Глаза огромные, блестящие, в них нет ни капли стеснения — только голод. И не только тот, про который мы оба молчим. Настоящий. Человеческий. Он правда хочет булку с корицей. — Феликс, сейчас одиннадцать утра. — И что? — Булку с корицей едят в четыре часа дня. С чаем. В уютной кофейне. Под джаз. — А я хочу сейчас. В кровати. Голый. Под твоими стонами. Я смеюсь. Громко, от души, запрокидывая голову. Феликс обиженно поджимает губы — но в глазах пляшут чёртики. — Ты ненормальный, — говорю я. — Ты уже говорил это раз сто. — Потому что это правда. Я всё-таки открываю приложение. Листаю до кафе. «Булка с корицей, доставка, сорок минут». Феликс заглядывает через плечо и одобрительно мычит. — Закажи две, — просит он. — Две? — Одну съем я. Вторую — ты скормишь мне с рук. — С каких рук? — С любых. С твоих. У тебя красивые руки. — У меня руки как руки. — У тебя руки, которые утром делали мне массаж. А потом делали мне… — он замолкает, потому что подбирать слово — а он подбирает, я вижу — и наконец выдаёт: — …делали меня счастливым. Я заказываю две булки. И капучино. И ему, и себе. Кладу телефон на тумбочку и снова смотрю на Феликса. Он лежит на спине, раскинув руки, абсолютно голый, абсолютно счастливый. На шее — мои следы. На груди — мои поцелуи. На бёдрах — синяки от моих пальцев. — Ты похож на картину, — говорю я. — На какую? — На ту, что висит в спальне у богатых людей. «Утро после греха». — Мы согрешили? — Мы сделали очень много хорошего, чтобы это называлось грехом. Он поворачивает голову. Улыбается — медленно, томно, так, что у меня внутри всё переворачивается. — Хенджин, — зовёт он. — М? — А почему ты такой? — Какой? — Словоохотливый. После секса — да. До секса — тоже. А другие парни просто… ну, знаешь. Отворачиваются к стене и засыпают. — А я хочу на тебя смотреть. Потому что если я отвернусь — ты исчезнешь. — Я никуда не исчезну. — А вдруг? Он перекатывается на бок. Кладёт голову мне на грудь. Я запускаю пальцы в его волосы — влажные, спутанные, пахнущие нами. — Я тут, — говорит он. — Буду тут. Даже когда надоем друг другу. — Мы не надоедим. — А если поссоримся? — Будем мириться сексом. — А если секс не поможет? — Тогда булками с корицей. Он смеётся. Тихо, грудью, так, что вибрация передаётся мне. Я закрываю глаза и чувствую его всего — вес, тепло, запах. Где-то в груди разливается что-то тягучее, сладкое. Как та самая глазурь, которую мы ещё не попробовали. — Феликс, — шепчу я. — М-м-м? — Я хочу запомнить это утро. Навсегда. — Зачем? — Чтобы, когда мы будем старыми и седыми — ну, ты будешь крашеным — я мог закрыть глаза и вернуться сюда. Он молчит. Долго. Я чувствую, как его ресницы щекочут мою грудь — он моргает. — Ты невозможен, — говорит он наконец. — Это ты невозможен. Булку с корицей в одиннадцать утра. — Это я знаю, чего хочу. — И чего ты хочешь? Он поднимает голову. Смотрит мне в глаза. Взгляд твёрдый, без игры. — Я хочу, чтобы ты всегда был рядом. Чтобы мы ели эти чёртовы булки вместе. Чтобы ты делал мне массаж, даже когда у тебя болят руки. Чтобы ты целовал меня перед сном, даже когда мы поругаемся. Я хочу… — он замолкает, сглатывает. — Я хочу прожить с тобой всю жизнь. Начиная с сегодняшнего утра. У меня перехватывает дыхание. Я не готов к таким словам. Думал, он скажет что-то про секс, про булки, про то, как хорошо ему было. А он говорит про жизнь. — Феликс, — выдыхаю я. — Что? — Ты меня похоронишь. Сразу после завтрака. — Неееет… Ты нужен мне живым. — Для чего? Он наклоняется и шепчет мне на ухо. Так тихо, так горячо, что мои пальцы впиваются в простыни. — Для всего, — говорит он. — Для всего, что мы ещё не сделали. Звонок в дверь. Доставка. Феликс вскакивает с кровати — голый, счастливый, бежит к двери. Я кричу ему вслед: — Накинь халат! — Не хочу! — Феликс! — Там всего лишь курьер! — А если это Пак?! — Тогда он увидит, что я счастлив! Я слышу, как открывается дверь. Как курьер вежливо говорит: «Ваш заказ». Как Феликс благодарит — на корейском, но с таким акцентом, что бедный парень, наверное, ничего не понял. Потом он возвращается. С двумя пакетами. Пахнет корицей, сдобой, глазурью. Он прыгает на кровать, пакеты летят в разные стороны. — Давай сюда булку! — командует он. — Ты бы хоть штаны надел. — Зачем? Ты всё равно их снимешь через пять минут. — С чего ты взял? — С того, что я хочу вторую булку. Но не ту, что в пакете. Он смотрит на меня. И я понимаю, что застенчивый енбок не просто умер. Его никогда не существовало. Был только Феликс — громкий, голодный, требующий. И он маскировался пять лет. А теперь сорвал маску. — Ты опасен, — говорю я, открывая пакет. — Я сладкий, — поправляет он, откусывая половину булки с корицей. Глазурь остаётся на его губах. Белая, тягучая, сладкая. Он облизывается — медленно, с удовольствием. Я смотрю на это и забываю про свою булку. — Что? — спрашивает он с набитым ртом. — У тебя на губах… — Что? — Глазурь. — Слижи, — говорит он. Просто. Без кокетства. Как будто просит передать соль. Я наклоняюсь. Провожу языком по его нижней губе. Сладко. Очень. Феликс закрывает глаза и улыбается. — Вкусно? — шепчет он. — Слишком, — отвечаю я. — Боюсь, я подсяду. — Подсаживайся. У нас полный бланш. — И две булки с корицей. — И целый день впереди. Он откусывает ещё. Я смотрю. И понимаю, что это утро я действительно запомню навсегда. Даже когда состарюсь. Даже когда у нас будут седые волосы — ну, у меня седые, у него крашеные. Даже когда робот-пылесос сломается. Я запомню, как он сидит голый на кровати, жуёт булку с корицей и смотрит на меня так, будто я — главное, что случилось в его жизни. — Хенджин, — говорит он с набитым ртом. — М? — Ты тоже ешь. А то я не начну второй раунд, пока ты не поешь. — Это шантаж. — Это забота. Я откусываю свою булку. Тёплая, мягкая, корица щиплет язык. Феликс смотрит, как я жую, и улыбается. — Ты милый, когда ешь, — заявляет он. — Я всегда милый. — Нет. Когда ты злой — ты страшный. А когда ешь — милый. — Запомню. Он допивает свой капучино, ставит чашку на тумбочку и падает на спину. Живот сытый, губы сладкие, глаза сонные. — Я мог бы так жить, — говорит он в потолок. — Как? — В кровати. С тобой. С булками. До конца дней. — А музыка? А танец? А сцена? — Сцена подождёт. Сейчас — только ты. Только кровать. Только булка с корицей. Я ложусь рядом. Беру его за руку. Переплетаю пальцы. — Феликс, — говорю я. — М? — Я люблю тебя. Даже когда ты ешь с набитым ртом. Даже когда требуешь булки в одиннадцать утра. Даже когда ты — самая невыносимая сладкая ванильная булка в мире. Он поворачивает голову. Улыбается. В глазах — миллиард звёзд. — А я люблю тебя, — говорит он. — Даже когда ты слишком много говоришь. Даже когда не даёшь мне спать. Даже когда называешь меня булкой. — А ты и есть булка. — Тогда иди сюда. Доедать. — Что доедать? — Меня. Я же десерт. Я смеюсь. Он смеётся. А за окном — утро, город, жизнь. А у нас — целый день. И две булки с корицей. И ничего больше не надо.