Цена человечности

Прошло две недели. Жизнь в Акацуки текла своим чередом. Снова приезжали сваты, и снова Вивиан, краснея и опуская глаза, отказывала им под разочарованные вздохи отца. Она всё чаще уходила в свой лесной домик, который после той встречи стал казаться ей ещё более особенным и в то же время тревожным местом. Она ловила себя на мысли, что прислушивается к каждому шороху в лесу, и сама не понимала, ждёт ли его возвращения или боится его. Однажды вечером, когда она перебирала травы в своём убежище, дверь резко распахнулась. На пороге, освещённый последними лучами заката, стоял он. Его светлое кимоно было в крови. На этот раз раны были не такими глубокими, но снова с тем же чёрным, некротическим отливом по краям. Он снова попал под удар проклятого оружия. Он ничего не сказал. Просто прошёл внутрь и тяжело опустился на ту же циновку у очага, выжидающе глядя на неё. Вивиан, подавив вздох - то ли облегчения, то ли усталости, - молча принялась за работу. На этот раз он не терял сознания. Он сидел и смотрел, как её пальцы светятся, как затягиваются его раны. В его взгляде читалось что-то новое - не благодарность, нет. Скорее, признание полезности. Как у воина, который наткнулся на редкий и эффективный инструмент. Так это и началось. Он стал приходить. Не часто, но регулярно. Иногда его ранили тем же оружием, и тогда он появлялся, молчаливый и злой, требуя исцеления. Но со временем Вивиан стала замечать перемену. Сначала он пришёл с раной от обычного меча - не проклятого. Такую он мог бы залечить и сам, своей собственной регенерацией. Но он пришёл к ней. В другой раз на нём была просто глубокая царапина. А потом и вовсе - просто синяки. Она не задавала вопросов. Она просто лечила. А он... он просто был рядом. Иногда он даже начинал разговор. Вернее, это были монологи, полные презрения ко всему миру. Он рассказывал о битвах, о заклинателях, которые «слишком слабы, чтобы называться противниками», о скуке, которая пожирает его изнутри. Вивиан слушала, не перебивая. Её молчание и спокойствие, казалось, его... забавляли. А её улыбка - та самая, очень и очень милая, скромная улыбка, которой она одаривала его, когда он, сам того не замечая, говорил что-то почти человеческое, - сбивала его с толку. Он не понимал, как можно улыбаться, зная, кто он такой и на что способен. Именно эта улыбка и стала той трещиной в его броне. Он не понимал её доброты. Она была лишена для него всякого смысла. И это его бесило. И в то же время... притягивало. В один из таких вечеров, когда он сидел в её домике и смотрел, как она перебирает травы, он вдруг сказал: — Ты отказываешь всем, кто сватается. Вивиан вздрогнула. Она никогда не рассказывала ему о своей жизни в деревне. — Откуда вы знаете? — Я много чего знаю. — Он усмехнулся. — Ты ждёшь принца? Или просто боишься, что твой дар раскроют? — Я не знаю, чего я жду, — честно ответила она, не поднимая глаз. — Просто... ни с кем из них я не чувствую, что это моё место. Он долго смотрел на неё. А потом произнёс фразу, которая заставила её похолодеть: — Твоё место не здесь. И ты сама это знаешь. Она подняла на него свои фиалковые глаза, полные непонимания и тревоги. Но он больше ничего не сказал.