Молодежка: Два павлина

Через час Романова рухнула на скамейку снимая шлем, из-под которого влажные пряди прилипали ко лбу. На лице девушки была заметна усталость. — Ну как, выплеснул свою злобу? — с усмешкой произнесла Лера облокачиваясь спиной об спинку скамейки. Грудь ритмично опускалась вверх-вниз явно показывая, что адреналин ещё присутствует в крови Леры, словно наркотик. — Ещё бы. — он плюхнулся рядом с ней тяжело дыша. Было видно, что гонки разрядили его из своих мыслей. Парень запрокинул голову наверх, затем — прикрыл глаза. — Я говорила. — она закинула ногу на ногу, поправляя мокрые пряди на лбу. — Я, конечно, не волшебница, которая может все решить по щелчку пальца, но я могу тебя выслушать. Даже дать совет. Советы у меня всегда были те, что были нужны. Егоров усмехнулся не поворачивая свою голову в её сторону, да и она на него не смотрела. Её взгляд был зациклен на дороге, по которой до сих пор гоняли спортивные машины. — Даёшь советы налево и направо? Да ты в ударе. Кому только "советы" не давала. — огрызнулся он, однако все равно приоткрыл глаз наблюдая за собеседницей. — Язвишь, Кирюш. — ответила она не отрывая взгляда от машин. — С тренером также разговариваешь? Или, может, со своим спортивным директором? Казанцев не против твоих "брысканий ядом"? — Уже полностью изучила «Акул»? Похвально. Раз так тщательно изучила, то под каким я номером? — с ухмылкой произнес он. — Тринадцатый. Нападающий. — спокойно произнесла Валерия, затем — повернула голову к нему. — Ну так, может, всё-таки расскажешь, что у тебя внутри? Закатывая глаза, парень отвернул голову в другую сторону. — Помнишь женщину, которая стояла у входа во дворец? — Помню. — Мама моя. Вернулась спустя десять лет. Бросила тогда ничего не объяснив, теперь вернулась в качестве спонсора и "любящей мамочки". — на его устах появилась горькая усмешка. Кирилл замолчал. Горькая усмешка всё ещё висела на его губах, но взгляд стал тяжелее — будто он сам не ожидал, что скажет это вслух. — Десять лет, — повторила Лера тихо. — И теперь она спонсор? — Ага. Явилась не запылилась. Денег дала на команду, на форму, на выезды. Представляешь? А мне ни слова. И Кирилл, конечно, "талантливый мальчик, надо поддерживать". — Он передразнил чей-то тонкий, слащавый голос. — Поддерживать, блин. Лера молчала. Смотрела на его профиль — резкий, сжатый, как пружина. — Она хотела сегодня поговорить, — продолжал он, уже тише. — Приехала во дворец. Сказала, что хочет "наладить отношения". Что всё эти годы думала обо мне. Что скучала. — Ты не поверил. — А должен? — Он резко повернулся к ней. В глазах — боль, которую он пытался спрятать за злостью. — Где она была, когда отец вкалывал? Когда я в больницу попал с сотрясением, а она была на Мальдивах? Где она была, Романова? Лера выдержала его взгляд. Не отвела. Не моргнула. — Я не знаю, — сказала она просто. — Но я знаю, каково это — когда родители выбирают не тебя. Кирилл замер. — Что ты имеешь в виду? Она отвернулась. Посмотрела на трассу — там кто-то в красном карте проходил вираж, визжа шинами. Лера проводила взглядом, потом выдохнула. — Мои родители развелись, когда мне было четырнадцать, — начала она ровно, без надрыва. — До этого они постоянно работали. Мама была занята своей карьерой, отец — строительным бизнесом. Нас с сестрой воспитывали в основном няни и телевизор. Она замолчала на секунду, поправила выбившуюся прядь. — Полина старше. Она больше запомнила, как они ссорились. А я запомнила тишину. Когда они оба дома, но никто ни с кем не разговаривает. Просто жили вместе, словно соседи. — Жесть, — тихо сказал Кирилл. — Потом они подали на развод. Я была в том возрасте, когда уже всё понимала, но ещё ничего не могла изменить. Мама быстро нашла другого. Любовник, с которым она встречалась последние два года брака. Представляешь? Два года. Кирилл присвистнул. — Она ушла к нему, вышла замуж. До восемнадцати я жила с ними, в Питере. А потом — свалила. Сначала в общагу, с соседками, которые орали по ночам. Потом перевелась сюда, в Политех. Подальше от всего этого. — А отец? — спросил Кирилл тихо. — Ты с ним говорила тогда? — Редко. Он звонил на дни рождения. Присылал деньги — много, чтобы не думала, что он меня бросил. Но сам… — Лера пожала плечом. — Сам не приезжал. У него бизнес, новая жена, новый ребёнок. Мы там были не в приоритете. Она замолчала. В горле першило, но она не позволила себе раскиснуть. Уже давно научилась. — Поэтому, когда ты говоришь про мать, которая вернулась через десять лет, я понимаю. Не твою ситуацию, нет. Но понимаю это чувство — будто ты был не нужен, а теперь вдруг понадобился. И ты не знаешь: они правда изменились? Или им просто от тебя что-то нужно? Кирилл смотрел на неё широко открытыми глазами. Обычный его цинизм куда-то испарился. — Ты никогда не говорила, — сказал он хрипло. — Про родителей. Про семью. Я думал, у тебя всё… — Что? Идеально? — Лера усмехнулась, но незло. — Белый мерс, кожаная куртка, поступление без экзаменов. Да, выглядит красиво. Но за красивой картинкой всегда что-то стоит, Егоров. У меня — разведённые родители, сестра, которая заменила мне мать, и отец, которого я видела три раза за последние пять лет. Последний раз — когда просила помочь с твоим отцом. Кирилл вздрогнул. — Ты из-за меня… позвонила ему? После восьми лет? — После восьми лет молчания — да, — Лера посмотрела ему прямо в глаза. — Не из-за тебя. Из-за вашего дела. Но да, пришлось переступить через свою гордость. Это было… нелегко. Он отвернулся. Провёл ладонью по лицу — жест усталого человека, который только что получил удар там, где не ждал. — Ты поэтому сказала тогда, что жалость — не для меня? Потому что сама не выносишь, когда тебя жалеют? — Я не выношу, когда меня жалеют, потому что жалость — это форма превосходства, — ответила Лера твёрдо. — "Бедная девочка, у неё не было счастливого детства". Я не хочу, чтобы меня так видели. И тебя, кстати, тоже. Кирилл долго молчал. Вокруг уже начало смеркаться, трасса опустела, только далеко у будки Владимир курил, опершись на косяк. — Романова, — наконец сказал Кирилл. — А ты сильная. — Я знаю. — И противная. — И это тоже знаю. — И всё равно… — он замялся. На секунду. На две. Потом выдохнул и договорил: — И всё равно я рад, что ты влезла не в своё дело. Тогда, два месяца назад. У дворца. Лера улыбнулась — мягко, почти незаметно. — Я тоже рада, Егоров. Даже если ты иногда бываешь невыносимым придурком. — Иногда? — Часто. Но сегодня — нет. Сегодня ты был почти человеком. Кирилл хмыкнул, опустил голову, и они сидели так ещё несколько минут — в тишине, которая не давила, не требовала, не спрашивала. Потом Лера встала, отряхнула джинсы. — Погнали, герой. Хватит с тебя эмоций на сегодня. Отвезу тебя до твоей машины. Завтра учёба, у меня очередная курсовая не дописана, а у тебя, наверное, тренировка. — Тренировка, — кивнул он. — Только боюсь, после картов ноги не будут слушаться. — Привыкнешь. Ты же хоккеист. Они пошли к машине, и Лера поймала себя на мысли, что впервые за долгое время ей не хочется, чтобы этот вечер заканчивался. Но она ничего не сказала. Просто завела мотор и включила музыку. Ту самую — тяжёлую, честную, где слов больше, чем мелодии. И Кирилл на этот раз не спросил, что за дерьмо она слушает. Просто откинулся на сиденье и закрыл глаза. И это молчание было громче любых разговоров. Дорога от картодрома до города заняла около получаса. За окнами медленно проплывали фонарные столбы, редкие машины, тёмные силуэты деревьев. В салоне играла та же тяжёлая музыка, которую Лера убавила почти до фона. — Ну и как тебе? — спросила она, не глядя на пассажира. — В смысле? — Кирилл приоткрыл один глаз. — Карты. Помогло? — Помогло бы ещё раза два, — он зевнул, потянулся и вдруг добавил: — Слушай, а ты всегда так уверенно за рулём? Или это только на картодроме? — Я всегда уверенно за рулём. И вообще во всём. — А скромность где потеряла? В Питере, когда из общаги выезжала? Лера хмыкнула. — Скромность — это для тех, кому есть чего стесняться, Егоров. Мне нечего. — О да, — он хмыкнул в ответ, приосаниваясь на сиденье. — Конечно. Идеальная Валерия Романова. Поступает без экзаменов, гоняет на мерседесе, жучки находить умеет, да ещё и на картодроме любого мальчика обгонит. Только вот язык у неё — как лезвие бритвы. Не устаёшь? — А ты не устаёшь ныть? — Я не ною. Я констатирую факты. — Ноешь, Егоров. Ещё как. Он повернулся к ней всем корпусом. — Слушай, Романова, может, хватит ядом брызгать? А то отравишь кого-нибудь ненароком. — Я ядом брызгаю? — Лера на секунду оторвала взгляд от дороги, повернула голову и впилась в него глазами. — Это ты у нас мастер едких замечаний. "Дрожу от страха, милая", "потом будешь плакать в туалетной кабинке'. Забыл, да? — Это было два месяца назад! Ты ещё это помнишь? — У меня память хорошая. — И злопамятность тоже, — он сложил руки на груди. — Ладно, признаю. Я тогда был… — он замялся, подбирая слово. — Придурком? — Грубым. — Синоним. — Романова! — Что? — она свернула на главную улицу, город за окном стал плотнее. — Ты хотел сказать что-то умное? — Я хотел сказать, что ты тоже, между прочим, не подарок. Первая встреча — и сразу палец. Кому ещё такое показывали, а? — Только тем, кто заслужил. — О, то есть я заслужил? — Безусловно, — Лера бросила короткий взгляд в зеркало заднего вида, перестраиваясь в ряд. — Стоишь, как павлин, распушил хвост, "ты здесь впервые, милая, не знаешь, кого сбиваешь". Конечно, заслужил. Кирилл пару секунд молчал, потом фыркнул. — Ты невыносима. — Это я уже слышала. — И наглой была тогда. И сейчас наглая. Ничего не изменилось. — А должно было? — спросила Лера, наконец останавливаясь на светофоре. Она повернулась к нему и спокойно, с лёгкой усмешкой, посмотрела прямо в глаза. — Егоров, давай так: ты не брызгаешь ядом, я не брызгаю ядом. И отойдём от темы, пока мы кого-нибудь реально не отравили? Он прищурился. Потом уголок его губ дёрнулся вверх. — Договорились. Но ты первая начала. — Я первая закончила. — Спорим? — Егоров, — Лера нажала на газ, когда загорелся зелёный. — Закрой рот и дай спокойно доехать. А то высажу на полпути. — Не высадишь. — Проверим? Он усмехнулся, но замолчал. Отвернулся к окну, но Лера краем глаза видела — он улыбается. Не той горькой улыбкой, что была днём, а почти по-настоящему. И от этого на душе стало чуть теплее. Остаток пути они проехали в тишине. Когда машина остановилась у его машины у дворца. Кирилл не выходил несколько секунд. — Романова. — Мм? — Ты… — он помолчал. — Ладно. Завтра увидимся. — Увидимся, — кивнула она. Он вышел, хлопнул дверью и, не оглядываясь, пошёл к машине. Лера смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за водительским сидением. Только тогда она выдохнула — шумно, как после забега, и положила обе руки на руль. — Идиотка, — сказала она себе. — Идиотка, идиотка… И завела мотор. Потому что завтра действительно нужно было учиться. А сегодняшний вечер — оставить в памяти и больше к нему не возвращаться. Но, конечно, не вернуться не получилось.