Второй шанс

Солнце только-только позолотило краешек шторы в спальне, когда Энтони открыл глаза. Сегодня был не просто день — сегодня был день «Ц». Цирк. Он приехал в их город всего на три дня, и огромные шатры в парке манили яркими полотнищами даже сквозь утренний туман. Энтони бесшумно выскользнул из постели, стараясь не разбудить Хаска, и подошел к соседней комнате. Приоткрыв дверь, он заглянул в кроватку, где сопела его дочь Нана. Ей , она верила, что единороги живут за радугой, а феи забирают молочные зубы по ночам. Цирк для неё был чем-то из разряда другой вселенной. — Эй, соня, — прошептал он, но Нана даже не шевельнулась. Вернувшись на кухню, Энтони включил кофеварку и начал жарить блинчики. Запах ванили и масла сделал своё дело: первой в проёме двери показалась лохматая голова Хаска. — Ты уже встал? — зевнул тот, потирая глаза. — Ты сегодня как ребёнок перед Рождеством. — Мы едем в цирк! — Энтони перевернул блин с такой торжественностью, будто это был акробатический трюк. — Она должна увидеть слонов. — Она увидит клоунов и испугается, — проворчал Хаск, но в голосе его звучала улыбка. Он подошёл и чмокнул парня в щёку. — Ладно. Где наш план? План был написан на салфетке: 9:30 — подъём, 10:00 — завтрак, 11:30 — выход, 12:15 — быть у шатра. Хаск относился к этому как к военной операции. Ровно в десять они ворвались в комнату Наны с подносом, на котором лежали блинчики в форме звёзд, ягоды и маленький стаканчик молока. — Доброе утро, наша малышка! — провозгласил Хаск, ставя поднос на край кровати. Нана приоткрыла один глаз, потом второй. Увидев блинчики, она села. — Мы идём к слоникам? — спросила она сонно. — Мы идём в цирк, — поправил Энтони, садясь рядом. — Там будут не только слоники. Будут жонглёры, акробаты, может быть, даже огонь! — Огонь? — Нана нахмурилась. — Он не сожжёт шатёр? — Только если клоун не чихнёт, — серьёзно ответил Хаск, и Нана захихикала, сразу проснувшись окончательно. Сборы превратились в весёлый хаос. Хаск пытался заплести Нане косички, но они упрямо расплетались, Энтони искал её любимые красные туфельки, которые обнаружились под кроватью, а сама Нана кружилась по комнате, нацепив на голову бумажную корону, которую они сделали из старой газеты. — Ты идёшь в цирк или на королевский бал? — улыбнулся Энтони. — В цирк! Там бал! — безапелляционно заявила Нана. В 11:30 они стояли у двери. Энтони, перепроверил рюкзак: влажные салфетки, вода, печенье на случай, если Нана проголодается, и сменная футболка. Паук взял дочь на руки, и они вышли в солнечное утро, полное шума машин и птиц. Дорога до парка прошла в перебранке: Энтони настаивал на том, чтобы купить Нане сахарную вату сразу, Хаск — сначала посмотреть представление, чтобы не испачкаться. Нана слушала их, переводя взгляд с одного на другого, и чувствовала себя центром вселенной. Она любила, когда они спорили. Это означало, что оба думают о ней. Когда перед ними распахнулся огромный красно-жёлтый шатер, Нана замерла. Он казался живым, он дышал, колыхался на ветру и пах чем-то сладким, пряным и опасным одновременно. — Ну что, — прошептал Энтони, прижимая её к себе крепче, — готовы к чуду? Нана молча кивнула, приоткрыв рот. На её лице застыло выражение абсолютного восторга, от которого у Хаска перехватило дыхание. Он взял Энтони за руку, и они вошли внутрь, оставляя солнечный мир позади. Шатёр внутри гудел голосами, пахло опилками и попкорном. В центре, под самым куполом, натянутая проволока сверкала, как ниточка паутины. — Смотри, папа, — вдруг сказала Нана, показывая пальчиком вверх, — там дядя будет летать? — Не летать, а ходить по канату, — поправил Энтони. — Это одно и то же, — философски заметил Хаск, усаживаясь на деревянную скамью и усаживая Нану к себе на колени. — Для него это полёт. А для нас — представление. Заиграла музыка. Яркий свет ударил в глаза, и на арену выбежали клоуны. Нана сначала вжалась в грудь Хаска, вспомнив его утреннее предупреждение, но один из клоунов, с рыжим париком и огромными башмаками, вдруг подмигнул ей и шутливо упал, сделав колесо. Нана рассмеялась — звонко, заливисто, так, что соседи обернулись. — Ой! — выдохнула она. — А я говорил, испугается, — шепнул Энтони Хаску, сжимая его ладонь. Потом были акробаты, которые складывались в невероятные пирамиды, были лошади с пышными хвостами, и наконец — слоны. Огромный, как дом, серый великан с мудрыми глазами прошёл по арене, и Нана затаила дыхание. — Он огромный, — прошептала она благоговейно. — Как наше Козино. — Только добрее, — усмехнулся Хаск. Когда представление закончилось, Нана всё ещё сидела молча, переваривая увиденное. Выходя из шатра, она сжимала в кулачке бумажный билетик, который ей подарил тот самый рыжий клоун. — Ну как? — спросил Энтони, когда они снова вышли на солнце. — Цирк — это круто? Нана подняла на него свои огромные, всё ещё сияющие глаза и сказала с абсолютной серьёзностью: — Пап, я теперь хочу быть клоуном. Хаск поперхнулся воздухом. Энтони расхохотался, притянул к себе дочь и парня и обнял их обоих. — Договорились, — сказал он. — Но красный нос ты будешь носить только по выходным. — И по средам! — настаивала Нана. — И по средам, — сдался Хаск, пряча улыбку в её волосах. Они шли домой по парку, ветер кружил листья, а в руке у Наны уже вырисовывался будущий клоунский нос из сахарной ваты. Это был идеальный день.