Мой маленький ангел

             Вечер выходного дня застал меня за разбором полицейских сводок. Мелодичный звон маленького радио, что я смог купить на сбережения спустя неделю, играл где-то на фоне. Сидя на кровати, поджав ноги, листал страницы закрытого форума — того, куда полицейские информаторы сливали данные за небольшую плату. Простые граждане туда не заходили, но за последние месяцы появились кое-какие знакомства. Или просто я стал настойчивее.       Торс, шея, глаза, руки — семь трупов. Семь связанных между собой убийств в соседнем районе. Седьмая жертва. И снова ребёнок. Все с одинаковыми приметами: следы от верёвок на запястьях и лодыжках, если они оставались, неестественные позы — как будто кто-то практиковал шибари, и выколотые глаза. Рядом с каждым телом — разбросанные фотографии. На них жертвы были ещё живы. Связанные, искалеченные, умоляющие. Перелистнул на следующую страницу и чуть отшатнулся. Цветные фотографии — это уже совсем другое, нежели просто описание. Цвет. Кровь. Сине-жёлтая кожа. И чёрт возьми, органы с костями. Сглотнул и отложил ноутбук. «Фотограф» — так прозвали его в базе. Полиция не знала ни его причуды, ни как он выбирает жертв, ни где его искать. Знали только одно: он выходит ночью, убивает и исчезает. Радио вдруг захрипело, а затем сквозь шум пробился взволнованный голос: — …очередное убийство в районе Мусутафу-сити. Тело обнаружено в переулке за торговым центром. По предварительным данным, преступление совершено около 20:30. Мы оцепили место происшествия. Жителям района говорите, что причина в утечке газа… Выключил радио и посмотрел на карту. Сейчас девять вечера. Не три часа, как в прошлые разы. Всего полчаса назад. «Значит, он до сих пор где-то рядом». — Чёрт, — сказал я вслух и начал собираться. Я знал, что не должен туда лезть. Полиция уже там. Герои прибудут с минуты на минуту. Моё присутствие ничего не изменит. И всё равно я надел шлем. Костюм за последние недели изменился.       Перчатки — кожаные, с вставками на костяшках. Как кастет, только легче. По тяжести и по строению. Набойки на ботинках — металлические, чтобы удар ногой был чувствительнее. Мэй не знала. Она думала, что это просто «учебные эксперименты». Шлем на месте. Толстовка — на месте. Труба — за спиной. Выпрыгнул из окна, перекатился на крышу соседнего здания и побежал.       Ночной город мелькал огнями. Фонари, реклама, фары машин. Внизу кто-то смеялся, кто-то кричал, а кто-то просто шёл домой. Я бежал туда, где полчаса назад убили человека. Как и говорилось, переулок за торговым центром был оцеплен.       Я видел его ещё за два квартала — жёлтую ленту, мигалки полицейских машин, толпу зевак, которую сдерживали патрульные. Подобрался ближе, залез на крышу трёхэтажного дома и оттуда посмотрел вниз. Тело лежало прямо на асфальте. Ещё не накрыли. Не унесли. Я увидел всё.       Девочка. Лет семи. Тёмные волосы слиплись от крови. Глаза открыты, они на месте, но пустые, белые, смотрящие в никуда. Рот приоткрыт, будто она хотела крикнуть, но не успела. Кисти и стопы отсутствуют. А то, что от них осталось, в тёмных полосах от верёвок. Одежда аккуратно разрезана. Когда-то голубенькое платье, сверху донизу, одной ровной линией. Под ним — огромное количество синяков и такой же ровный разрез от груди до пупка. Она была разрезана и буквально выпотрошена. А вокруг — фотографии. Те самые. Мокрые, прилипшие к асфальту. Меня чуть не вырвало. Отошёл от края крыши, присел на корточки. Несколько раз глубоко выдохнул. «Спокойно. Дыши. Ты ещё не раз это увидишь». Опустил шлем и двинулся дальше — в обход полицейского оцепления, по теням, по переулкам, стараясь не попасться. И тут я заметил это. Кровь. Маленькие капли на асфальте, которые с перерывами тянулись от места преступления к неприметной железной двери в стене. Следы были едва заметными — если бы не тусклый свет издалека, прошёл бы мимо. «Маньяк был неосторожен, когда вытаскивал тело. Торопился? Или ему было всё равно». Подошёл к двери. Прислушался. Тишина. — Только дураки лезут туда, куда не надо, — прошептал я и протиснулся внутрь. Дверь вела в подвал.       Лестница грязная, стены обшарпанные. Ступени скрипели под ногами, и каждый скрип отдавался в позвоночнике. Лампочка под потолком мигала красным — аварийное освещение, которое никогда не чинили. Или специальное. Как в старых фотолабораториях, где свет нельзя включать, чтобы не засветить плёнку. Спускался медленно, стараясь не шуметь. Трубу держал наготове. Красный свет становился гуще с каждой ступенью. Первое, что я увидел, — ванны.       Две. Старые, чугунные, на ножках-лапах. В одной отмокали фотографии — глянцевая бумага торчала из мутно-коричневой воды, какие-то снимки уже прилипли к краям. В другой… Я не хотел смотреть. Но глаза скосились сами.       Конечности. Человеческие. Отрубленные, сложенные как дрова. Пальцы, ступни, кисти. Что-то ещё, что я не мог опознать и не хотел. Вода была тёмной — от крови или от чего-то другого. Не стал вглядываться. Вот теперь меня реально вырвало. Согнулся пополам, вытирая рот рукавом. Не мог остановиться. Кислый вкус во рту, слёзы на глазах, дрожь в коленях. Отвратительно. «Не смотри туда. Смотри на стены». На стенах были фотографии.       Сотни. Развешанные на верёвках, как бельё после стирки. На них — дети. Разных возрастов. Боже, да там мальчик лет пяти. Все связанные. Все в одинаковых позах. Все с одним выражением лиц: ужас, мольба, боль. Сделал шаг к ним — и зацепился за что-то твёрдое. Холодильник. Прозрачный. Небольшой, со стеклянной дверцей, за которой аккуратно, как консервы на полке в супермаркете, стояли банки. В них плавало что-то круглое, белое с радужкой. Глаза. Человеческие глаза. Рядом — языки. И ещё что-то, что когда-то было частями тела. Отшатнулся и чуть не упал в ванну за спиной. — Аккуратнее, малыш, — раздался голос из красной темноты. — Мои сокровища могут тебя поранить. Резко развернулся. В углу, за деревянным столом, сидел он. Я даже не заметил его сразу — сливался с тенями, как паук в углу комнаты.       Он был огромным. Выше меня почти на две головы. Шире в плечах — в два, нет, в три раза. Груда мяса, обтянутая жирной кожей, в пятнах крови и ещё чего-то. Лысеющая голова с редкими сальными прядями, свисающими на лицо. Руки — как окорока. Пальцы — толстые, с чёрными ногтями. И он был полностью голым. Улыбался. Беззубым ртом. — А кто это у нас тут? — пропел он, наклоняя голову. — Маленькая мышка забрела в мою кладовую? Сжал посох. Сердце бешено колотилось где-то в горле. — Такой миленький, — продолжил он, вставая. Стул жалобно скрипнул под весом. — Такой маленький. И шлем у тебя забавный. Сделал шаг ко мне — я шагнул назад. — Не бойся, малыш. Я не кусаюсь. — Он улыбнулся шире. — Я сначала люблю играть. Вспышка. Яркая, белая, ослепляющая.       Зажмурился — и почувствовал лёгкое секундное оцепенение. Это его причуда? Так он ловит жертв? Но почему ступор такой короткий? Или шлем спас? Тёмное стекло задержало часть света, и я смог отпрянуть. Посох взметнулся вверх, ударил в то место, где только что была его голова. — Ах, какой шустрый, — голос был прямо передо мной. Открыл глаза. Он стоял вплотную. До его вонючего тела — рукой подать. — Непослушный мальчик, — прошептал он. — Непослушных мальчиков наказывают.       Ударил первым. Правой в челюсть. Костяшки хрустнули о его скулу, как о камень. Он не упал. Только мотнул головой и рассмеялся. — Какой сильный! Какой молодец! А ну-ка покажи, что ещё умеешь? Ударил ещё раз. Посохом — под колено. Он охнул, чуть согнулся, но не упал. И успел полоснуть меня ножом по предплечью. Зашипел, отскочил в сторону, прижимая руку. Кровь текла сквозь пальцы, капала на пол. — Ай-яй-яй, — он покачал головой. — Ты поранился, малыш. Давай я тебя перевяжу. Я хорошо умею перевязывать. Потом делаю фотографии, потом перевязываю вновь. А потом… Он шагнул вперёд. Я отступал, пока не споткнулся обо что-то на полу. — А потом, — он навис надо мной, заслоняя красный свет, — угощаюсь. Знаешь, я успеваю проголодаться к окончанию. Он навалился на меня.       Попытался ударить посохом, но он перехватил его, вырвал из рук и отбросил в сторону. Тяжёлая ладонь легла на моё запястье — и легко, словно я был тряпичной куклой, прижала мои руки к полу. Одной рукой. Второй шарил по шлему, искал, где ослабить застёжки. — Не рыпайся, — прошептал он. — Я хочу посмотреть на твоё личико. Такие милые мальчики всегда прячут самые красивые личики. Брыкался, бил его набойками по ногам, но он не чувствовал. Вес придавил к полу, не давая дышать. — Где же… — он нащупал замок на затылке. — Ах, вот он. Щелчок. Шлем ослаб. Я замер. — Не надо… — Надо, малыш. Ещё как надо. Он приподнял стекло. Я зажмурился сильно, как только мог. — Открой глазки, — пропел он. — Я хочу их видеть. — Да пошёл ты. — Ах, какой грубый. Его пальцы — толстые, тёплые, скользкие — легли мне на веки. — Открой. Или я помогу. Открыл. Мои зелёные глаза смотрели в его чёрные, безумные, голодные, с явным вожделением. — Какие красивые, — прошептал он. — Какие большие. Я хочу посмотреть на них поближе. Я хочу видеть, как они блестят от слёз. Как закатываются назад… Наклонился ближе. Я почувствовал его дыхание — гнилое, сладковатое, как испорченный мёд. — Какие они у тебя чудесные… И тут его сдёрнуло с меня.       Белые бинты оплели туловище, прижали руки к бокам, отбросили к стене. Бинты затянулись сильнее — хрустнули кости. Он не закричал. Не испугался. Только рассмеялся — тихо, гортанно, покачиваясь в бинтах, как кукла. И смотрел на меня. Сквозь темноту. Сквозь поднятое стекло. Сквозь мои глаза, в которых — он был прав — стояли слёзы. — Хелмэт, — голос Айзавы был холодным, на грани рыка. — На крышу. Живо. Я не стал спорить. Опустил стекло, схватил посох и побежал. Наверх. На свет. На свежий воздух.

***

Сидел на краю крыши, сжимая руку.       Кровь почти остановилась — порез был длинным, но не глубоким. Попытался зажать его собственной толстовкой и смотрел на ночной город. Дышал. Просто дышал. Ночной воздух обжигал лёгкие после того смрада в подвале. Через десять минут рядом приземлился Айзава. Подошёл. Встал сзади. Молчал. А потом я почувствовал хлопок по затылку.       Резко поднял голову — его лицо было бледным даже в темноте. Глаза чёрные, проваленные. И он дрожал. Сотриголова, герой-профессионал, который никогда не показывал эмоций, дрожал. — Ты… — начал он. Голос сорвался. Сжал кулаки, перевёл дыхание. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? — Я… — Ты полез в логово маньяка. Один. Без подстраховки. Вместо того чтобы дать знать полиции, ты пошёл туда. Шагнул ко мне. Я не отшатнулся. — Если бы я опоздал хоть на минуту, — его голос дрогнул, — на секунду… — Но вы не опоздали. — А если бы опоздал?! — он почти крикнул. Почти. Сорвался на полтона выше обычного. — Ты видел то, что там было? Ты видел эти банки? Этого человека? Ты хоть понимаешь, что он хотел с тобой сделать? Я промолчал. — Уж точно ничего хорошего, Хелмэт! — Айзава схватил меня за плечи. Крепко. До боли. — Он хотел заснять тебя на плёнку. Потом положить твои части в эту чёртову ванну. Потом… Не договорил. Отпустил. Отвернулся. — Когда я увидел тебя под ним, — сказал он тише. — Когда я услышал, как он с тобой разговаривал… Замолчал. Долго. Очень долго. — Я знаю тебя, — сказал он наконец. Внутри всё оборвалось. Сейчас. Сейчас он скажет. «Мидория». И всё. Конец. Тюрьма. Или хуже. — …не по лицу — по голосу, — продолжил Айзава. — Я знаю, что ты ребёнок. И я видел, как ты дерёшься. Видел, как ты не сдаёшься. Но сегодня ты чуть не умер, и я ничего не мог с этим сделать, потому что ты — не мой напарник, не мой друг, никто. Ты просто ребёнок, который вышел на охоту за маньяком в одиночку.       Моё сердце, которое только что готово было выпрыгнуть из груди, постепенно замерло. Не назвал. Не узнал. Или узнал, но не сказал? Нет, вряд ли. Если бы узнал — не молчал бы. Сотриголова не из тех, кто играет в кошки-мышки. — Простите, — сказал я. — Не извиняйся. — Он повернулся ко мне. — Не извиняйся, малой. Ты не передо мной должен извиняться. А перед собой. Потому что ты — единственный, кто может себя потерять. И ты чуть это не сделал сегодня. Я молчал. Смотрел на свои руки. Они дрожали. — Дай руку, — сказал он.       Протянул раненую руку. Айзава молча отлепил кофту, осмотрел порез, достал из поясной сумки антисептик с бинтом и начал обрабатывать рану. Молча. Аккуратно. Пальцы у него дрожали — заметил это, когда он прижимал вату к порезу. — С полицией я разобрался, — сказал он. — В отчётах не будет упоминания о тебе. — Спасибо. Айзава закончил перевязку. Сунул мне в руку контейнер. Пластиковый, чуть тёплый. — Что это? — Кацудон, — ответил он, пожимая плечами. Открыл контейнер. Кацудон был ещё хорошо тёплым, пахло яйцом и луком. — Половина порции, — сказал Айзава. — Вторую половину я съел по дороге сюда. Не думал, что буду сегодня кормить почти полутруп. Я — усмехнулся. Он — нет. Взял палочки. Отломил кусочек. Мне не доводилось есть кацудон с той ночи, когда мама готовила в последний раз. Он был другим — свинина, лук, яйцо. Но почему-то таким же родным. — Вкусно, — сказал я. — Я знаю.       Сидели на краю крыши, ели кацудон и смотрели на город. Темнота вокруг больше не давила. Маньяк внизу был связан — скоро приедет ещё больше полиции, и его увезут. Может быть, отправят в психушку. Может быть, посадят в «Тартар». Мне было всё равно. — Слушай, — Айзава отвёл взгляд в сторону. — Если ты собираешься продолжать… это. То в следующий раз, когда наткнёшься на что-то подобное — не лезь один. Звони. Он достал записку с номером телефона. — Я не буду гоняться за тобой, — сказал он. — Я не буду пытаться вычислить тебя. Но если ты попал в беду — звони. Или пиши. Понял? — Понял. — Повтори. — Если я натыкаюсь на что-то подобное — я звоню. Или пишу. И не лезу один. — Вот и молодец. Он встал. — Ладно. Мне пора. Не умирай. — Постараюсь. Он спрыгнул с крыши. Я остался сидеть один, сжимая в руке записку, на которой был номер героя. И контейнер, в котором ещё оставалось несколько кусочков свинины. Сегодня я чуть не умер. Сегодня меня спас человек, который по-хорошему не должен был знать, что я вообще существую. Смотрел вперёд и чувствовал, как дрожь в руках постепенно уходит. «Я жив. И это уже победа».