Плохой человек

Экран коротко вспыхнул, высвечивая пуш-уведомление. Отправитель: Тамара. «Ты забыл утром выкинуть еду. Поживи где-нибудь несколько лет, пока она забудет». ​Я уставился на этот короткий текст, и челюсти сами собой плотно сжались. В этих двух строчках была вся суть того, во что я себя загнал. Взрослый мужик, один из лучших хирургов в городе, вынужден каждый божий день играть в дешевых шпионов в собственной квартире. Спрятать коробку из-под пиццы на самое дно мусорного ведра, прикрыв её картофельными очистками. Скормить уличным собакам или просто спустить в унитаз идеальное, с любовью приготовленное домашнее рагу. ​И всё это ради одной единственной цели — не спровоцировать у Лены очередной приступ жертвенной скорби. Если она вернется с суток и увидит в холодильнике нетронутые лотки, скандала не будет. Будет хуже. Будет этот её взгляд мученицы, тихий, убитый вздох и молчаливое страдание женщины, чью великую заботу снова растоптали. Томка эту схему давно просекла, и теперь мы с ней действовали как два зека, прячущие заточки от надзирателя. Только мы прятали еду. ​— Чёрт. ​Я раздраженно смахнул уведомление и с силой потер пальцами лоб. Возвращаться домой и разгребать этот немой упрек не было никаких сил. ​В углу ординаторской жалобно скрипнули просевшие пружины. ​— Что случилось? — раздался ленивый голос Куликова. Серёга лежал поверх скомканного казенного пледа в позе морской звезды. Руки раскинуты, одна нога свешивается до пола, рот полуоткрыт. Ему было абсолютно плевать на эстетику и субординацию, главное — урвать свои законные полчаса горизонтального положения между операциями. Я посмотрел на него и вдруг поймал себя на мысли, что завидую. У Куликова всё было просто и физиологично. Устал — спит, голодный — ест, хочет бабу — ищет бабу. Никаких тебе лабиринтов из чувства вины и внутренней мертвечины. Я быстро подобрался, на ходу натягивая на себя привычную маску нерадивого, но забавного мужа. — Да Ленка вчера перед сутками наготовила, как на роту солдат, — ровно произнес я, откидываясь на спинку стула и крутя телефон в руках. — А мы с Томкой вечером втихаря пиццу заказали. Ну не лезло мне это мясо. А с утра я замотался и забыл скрыть улики. Не выкинул лоток. Домой вернусь — расстрел на месте. Куликов перестал пялиться в потолок и медленно повернул ко мне голову. На его помятом, заспанном лице отразилось такое искреннее, глубокое возмущение, будто я только что предал его. Он даже кряхтя приподнялся на локте. — Подожди... — Куликов нахмурился, переваривая информацию. — То есть у тебя дома, в холодильнике, лежал лишний лоток с нормальной, домашней едой? И ты не принес его на работу? Он сел на койке, спустив ноги на пол, и посмотрел на меня с осуждением. — Ты не поделился с лучшим другом, который тут давится колбасой и больничной баландой? Брагин, я ожидал от тебя другого. Это нож в спину. Я криво усмехнулся. Маска сработала безупречно. — Извини, Серёга. Мой косяк. В следующий раз я тебе это мясо прямо в операционную занесу. Будешь жевать над открытой брюшной полостью, чтоб добру не пропадать. Дверь распахнулась быстро и резко, и я тут же услышал: ​— Где она? ​Мы с Серёгой одновременно повернулись на вошедшего. На пороге ординаторской стоял Шейнман. Как всегда идеально выглаженный халат, ни единого пятнышка, осанка столичного профессора и его фирменное выражение лица интеллектуала, вынужденного временно терпеть компанию неандертальцев. ​— Я хочу её, — безапелляционно, своим слегка гнусавым, профессорским тоном заявил Юрий Михайлович, делая шаг внутрь. — Мне нужна Нарочинская. ​Сказано это было с такой абсолютной, профессиональной одержимостью, что мы с Куликовым переглянулись. Естественно, наш испорченный мозг тут же уцепился за формулировку. — Ба… — я театрально закатил глаза и приложил тыльную сторону ладони ко лбу, изображая глубокий обморок. — Сам светило отечественной нейрохирургии соизволил снизойти до нашего подвала. Какая честь, Юра. — А она не старовата ли для тебя будет, Михалыч? — тут же загоготал Куликов, даже не подумав подняться с койки. — Ты ж обычно сразу с выпускного берешь. Зеленых, неопытных ординаторш, чтоб в рот тебе смотрели. А у этой, говорят, зубы ого-го. Лицо Шейнмана моментально перекосило. Он поморщился так брезгливо, словно Куликов только что испортил воздух прямо во время симпозиума. — Боже, какой примитив, — Шейнман с тяжелым вздохом покачал головой. — Как же я устал от ваших тупых шуток. У вас тут, в экстренной хирургии, видимо, от вечного запаха крови и спирта последние извилины атрофируются. Вы всё меряете своими животными инстинктами. — Зато инстинкты у нас рабочие, Юрочка. Не жалуемся, — оскалился я, с удовольствием наблюдая, как его бесит наш «примитив». — Я говорю о специалисте. — процедил Шейнман, игнорируя мою реплику. — Нарочинская — блестящий нейрохирург! Я просто обязан забрать её в свое отделение, пока Павлова не угробила её талант в вашем бесконечном конвейере. Так как мне найти Марину? Он смотрел на меня поверх своих невидимых очков, весь такой правильный, одержимый своей чистой наукой. Он действительно видел в ней идеальный инструмент для своего отделения. Он даже не подозревал, что за этим «блестящим специалистом» скрывается ходячий генератор черного льда. Я так думал. — Остынь, охотник за душами, — лениво протянул я, откидываясь на спинку стула. — Она еще не пришла. Иди в свое отделение, выдохни, подготовь красную ковровую дорожку. Как появится — мы ей передадим, что элита медицины бьет копытом у дверей. Дверь снова распахнулась. И, словно по вызову невидимого режиссера, наш тесный скромный кружок обаятельных и привлекательных мужчин разбила она. Наш новый хирургический бриллиант с очень громкой родословной. ​Я тут же нацепил свою самую придурковатую, широкую улыбку и звонко хлопнул в ладоши: — А вот и она! — У цирка перерывов нет, — ровно произнесла Нарочинская, даже не удостоив меня взглядом. Она остановилась у своего шкафчика, элегантным движением стягивая сумку с плеча. ​​— А они у нас тут как обезьянки дрессированные, — подал голос Шейнман со своей фирменной снисходительностью. Он вообще любил смотреть на врачей экстренной хирургии как на обслуживающий персонал. — Выступают двадцать четыре на семь. Никакой интеллектуальной нагрузки. Марина резко обернулась на этот голос. И тут произошло то, чего я точно не ожидал. Я банально не поверил собственным глазам. Её лицо — этот идеальный, непроницаемый ледяной фасад, которым она вчера морозила мою жену — вдруг дрогнуло и смягчилось. В какую-то долю секунды. Льдина треснула: глаза потеплели, уголки губ поползли вверх, выдавая абсолютно искреннюю, человеческую радость. Я даже не успел переварить тот факт, что в её базовых настройках вообще прописана опция нормального, не ядовитого дружелюбия. — Юрка… Она шагнула к нему и сама — сама, черт возьми — потянулась за объятиями. Шейнман довольно заулыбался, по-хозяйски, крепко сгреб её руками за плечи и чмокнул в щеку. Элита приветствовала элиту. От этой картины у меня, кажется, действительно слегка приоткрылся рот. ​— Привет, пропажа, — хмыкнул Юра, не торопясь её отпускать. — Этот твой идиот звонил мне на днях. Искал тебя, пыхтел в трубку. Но я, как кремень, тебя не выдал. — Он и так найдет, — Марина отстранилась. Поразительная разница. Я сидел на стуле и наблюдал за ними, как за забавной аномалией. Вчера Лена лезла к ней обниматься, распинаясь в восторгах, и напоролась на арктический лед. А сегодня эта же самая женщина спокойно виснет на шее у нашего столичного сноба и коллекционера студенточек. Просто у этой женщины была своя, очень жесткая кастовая система. И мы с Леной болтались где-то на уровне плинтуса, в то время как Шейман был из её круга. Понятно. ​— А я тебе еще тогда говорил, — Юра вальяжно привалился к косяку, смерив Марину масленым, но при этом уважительным взглядом. — Надо было меня выбирать. Сейчас бы горя не знала. В дверном проеме нарисовалась Нина. Вид у нее был замученный. — Всем привет, ребят. Там в приемном всё, как вы любите: множественные переломы, море кровищи и целый цыганский табор родственников в придачу. Возьмите кто-нибудь, а? У меня от их воплей уже в ушах звенит. Серёга наконец отмер. Кстати, до прихода Нины он сидел на своей койке с ещё более тупым и непонимающим лицом, чем я, откровенно пялясь на воркующую элиту. — Ну не знаю, Нин, — протянул Куликов, лениво почесывая щетину. — Я думал, это ты у нас главная по семейным группам поддержки и переговорам с диаспорами. — Ой, не паясничай, а, Куликов, — отмахнулась Нина. — Сыграйте в «камень-ножницы-бумага», раз работать не хотите. Но чтоб через минуту кто-то вышел. — Да идем мы, идем, — я со вздохом поднялся со стула, мысленно переключая тумблер в режим операционного конвейера. Я направился к выходу, проходя как раз мимо нашей парочки. В этот момент Шейнман, окончательно расслабившись, выдал: — Ну дай я тебя ещё раз облапаю. И тут я услышал смех. Не вежливую усмешку, не холодный смешок, а абсолютно нормальный, живой, глубокий женский смех Нарочинской. От этого звука я машинально, чуть ли не споткнувшись на ровном месте, сбавил шаг. Мой мозг просто отказался состыковывать этот грудной, искренний звук с той ледяной статуей, которой она была всё остальное время. Юра сгреб её в охапку, прижимая к себе. — На-ро-чин-скааая, — протянул он с довольной ухмылкой, — мы с тобой тут таких делов наделаем... Я уже почти вышел в коридор, но рефлекс сработал быстрее. Я затормозил прямо в дверях и развернулся. — Ага, знаю я ваши дела, Юрочка, — я привычно оскалился в своей дурацкой, шутовской манере. — Ты там поосторожнее лапай, а то с дивным, покладистым характером Марины Владимировны останешься без рабочих инструментов. Марина моментально отстранилась от Шейнмана. Тепло с её лица слетело так же быстро, как и появилось. Голубые глаза снова превратились в два куска промороженного стекла, когда она посмотрела на меня. — За мой характер не переживайте, — ровно и с убийственной легкостью парировала она. — Он портится исключительно в компании клоунов. Я усмехнулся, почувствовав легкий укол азарта там, где давно было пусто. — Какой острый язык. — Какое тупое чувство юмора, — тут же, как в пинг-понге, отбила Марина, даже не моргнув. Я уже было набрал в грудь воздуха, начав формулировать в голове достойный ответ, но с другого конца коридора раздался зычный крик Нины: — Михалыч, мы долго ждать будем?! Момент был упущен. Я проглотил заготовленную фразу, снова натянул на лицо язвительную улыбку и посмотрел прямо в немигающие глаза блондинки. — Ждём, когда вы приступите к своей работе всем отделением, Марина Владимировна, — бросил я напоследок. И, не дожидаясь ответа, закрыл за собой дверь, отсекая себя от её ледяного взгляда.

***

В целом, смена прошла тихо. Насколько это понятие вообще применимо к экстренной хирургии, где «тихо» означает лишь то, что никто не истек кровью прямо у тебя на руках по пути в операционную. Я уже отстрелялся, скинул свой хирургический костюм и последние полчаса, как взрослый, сильный и абсолютно независимый мужик... Тщательно, параноидально избегал свою законную женушку. Лена всегда приезжала сильно заранее. Это был её личный, нерушимый ритуал — предпринять все мыслимые и немыслимые попытки, чтобы перехватить меня в коридоре и вырвать хотя бы несколько минут совместного, удушливо-семейного времени. Обычно я просто стоял, прислонившись к стене, и молча выслушивал её бесконечное щебетание, даже не пытаясь вникать в смысл слов. В целом, ей этого вполне хватало. Главное, что это был я — её личный идол, её крест, её слепая, выдуманная любовь всей жизни. Но сегодня я, как трусливый нашкодивший кот, шкерился по углам, имитируя бурную деятельность и прикрываясь «очень важными» поручениями для интернов. Потому что у меня не было ни единой лишней капли моральных сил смотреть в её глаза и объяснять, почему мы с Томкой такие черствые, неблагодарные и не сожрали её идеальную еду. Она же о нас заботится. Она же всю свою жертвенную душу в эти пластиковые лотки уложила. Пришлось пересидеть в пустой сестринской еще лишних десять минут после официального окончания смены. Тупо пялиться в стену, выжидая, пока моя благоверная окончательно примет пост, погрузится в работу и не сможет караулить меня у стойки регистрации, как конвоир. Я, как истинный шпион-неудачник, быстро просочился по коридору, прижимаясь к стеночке и пару раз нервно оглянувшись через плечо. Чисто. Возле стойки стояла Нина — уже переодевшаяся в гражданское, с сумкой на плече, готовая валить из этого дурдома. Она стояла ко мне спиной, крепко прижимая к уху мобильный телефон. Перед ней на столешнице сиротливо лежал открытый журнал учета рабочего времени. — А ну-ка, — негромко бросил я и бесцеремонно двинул её задницей, заставляя сделать шаг в сторону. Нина машинально уступила место. Я склонился над журналом, нашел свою фамилию и быстро чиркнул подпись, фиксируя время своего побега. — Дождь там еще не закончился? — спросил я, бросая ручку на стол. Она, естественно, проигнорировала. Была слишком глубоко в своем разговоре, полностью отгородившись от больничного шума. — Вот и славненько, — пробормотал я себе под нос, собираясь развернуться и исчезнуть. — Женя... я тебя прошу, — вдруг долетел до меня её сдавленный, болезненно надломленный голос. Я замер. — Пока, — так же глухо, на выдохе произнесла Нина и медленно отняла трубку от уха. Она еще несколько долгих секунд стояла абсолютно неподвижно, опустив плечи. А затем медленно обернулась ко мне. Её всегда цепкие, насмешливые глаза сейчас покраснели и блестели, до краев наполненные тяжелыми, непролитыми слезами. — Нин? — я замер, не зная, как реагировать. Ощущение было такое, будто я только что с закрытыми глазами шагнул на минное поле, где любое неверное движение обернется катастрофой. Она ничего не ответила. Просто молча, резким движением всунула мне в грудь свой мобильный и, развернувшись, пошла к выходу. Я остался стоять с этим куском пластика, всё ещё не понимая, как действовать. Вся эта её семейная жизнь с Женей, моя нелюбимая, но отчаянно оберегаемая ячейка общества, всегда была похожа на хреновую кардиограмму. Ссоры у них были делом обычным. Раньше я постоянно влезал в это дерьмо, часами выслушивал, разгребал их претензии лопатой, успокаивал. Но в какой-то момент просто выдохся. Устал быть громоотводом и вечно виноватым, когда они через пару дней снова вывешивали белый флаг и объявляли о перемирии. У меня на себя-то сил не было, не то что на чужие драмы. Но сейчас всё было иначе. Я смотрел сквозь стеклянные автоматические двери, как Нина просто вышла под проливной дождь. Ничем не прикрываясь, даже не втянув голову в плечи. Я сунул её телефон себе в карман, глухо выругался и почти бегом рванул за ней. На улице в лицо тут же ударил холодный, злой осенний ливень. Я рефлекторно поежился, накрыв лысую голову широкой ладонью, и зашарил глазами по серому, залитому водой двору. Искать долго не пришлось. Нина отошла буквально на десяток метров, встала прямо посреди дороги и замерла. Она смотрела куда-то вдаль, за больничный забор, абсолютно игнорируя то, что ледяная вода уже пробила одежду насквозь. На ходу стягивая с себя куртку, мысленно проклиная эту погоду, её мужика и свою неспособность просто пройти мимо, я оказался рядом. Попытался растянуть куртку над нашими головами, чтобы хоть как-то перекрыть этот ледяной поток, но это было смешно и бессмысленно. Нина уже промокла до нитки. — Нин, — позвал я. Она не шелохнулась. — Нина! — я повысил голос, перекрикивая шум дождя. Поняв, что держать этот дурацкий навес из куртки нет никакого смысла, я просто набросил тяжелую ткань ей на плечи. Шагнул вплотную и крепко обнял её сзади, прижимая к себе, словно пытаясь удержать рушащуюся несущую стену. Она молчала. По её лицу текли потоки воды, и я не знал, плачет она или это просто ливень. Но я чувствовал, как её крупно, страшно трясет — то ли от ледяного холода, то ли ещё и от того, что её сейчас рвало на куски изнутри. — Скажи, — потребовал я прямо над её ухом. — Он уезжает в Испанию, — голос у неё был пустой. Выпотрошенный. Я нахмурился, пытаясь сложить два и два. Мозг упрямо цеплялся за простые объяснения. — Это ты из-за отпуска так? Отдыхать без тебя поехал? Нина судорожно, с хрипом втянула в себя сырой воздух. — Нет, Михалыч... — повисла тяжелая, физически ощутимая пауза. — Он переезжает туда жить. Она снова замолчала. А потом добила, ровно и без интонаций: — Без меня. Черт бы побрал этого Неклюдова. Интеллигентный, мать его, паразит. Десять лет он методично, по капле выматывал ей нервы, питаясь её силой. Может, оно и к лучшему, если он наконец-то окончательно свалит за свой испанский горизонт и перестанет жрать ей мозг. Проблема была лишь в том, что мы всё это уже проходили. И не один раз. Они то с треском разбегаются, деля квадратные метры и посылая друг друга в ад, то у них внезапно снова начинается сопливый конфетно-букетный период с клятвами в вечной любви. Бесконечные, тошнотворные эмоциональные качели. Вот только качаются они, а укачивает в итоге меня. Потому что разгребать последствия и собирать Нину по кускам каждый раз приходится мне. — Мне так хреново, Михалыч... — сквозь шум бьющей по асфальту воды, произнесла Нина. Мне, честно говоря, тоже было хреново. Но исключительно физиологически — из-за дождя, который уже добрался до нижнего белья, и противно хлюпающих ботинок. Никаких великих, рвущих грудную клетку эмоций я не испытывал. Я вообще не испытывал ничего подобного в таких масштабах уже очень давно. Мертвым не больно. — Я знаю, Нин, — ровно ответил я, не разжимая рук. — Я хочу смыть это всё с себя, — она подняла лицо к тяжелому, свинцовому небу, подставляя кожу под жесткие удары капель, словно этот ливень действительно мог вытравить из нее память о муже. — Я больше не могу так жить. Просто не могу. — Давай ты лучше смоешь всё это в горячей ванне, — я поежился. Меня самого уже начала бить мелкая, мерзкая дрожь, мышцы сводило от холода. — А то, ты меня, конечно, извини, Нинок, но если мы сейчас же не пойдем в тепло, мне придется перекинуть тебя через плечо и тащить в отделение силой. А у меня спина не казенная. Нина медленно кивнула. Я разомкнул ледяные пальцы, выпуская её из объятий. Она повернулась и, не поднимая головы, обреченной походкой побрела обратно в сторону светящихся стеклянных дверей приемного. Я пошел следом. Отставая ровно на шаг. Мне ужасно хотелось плюнуть на всё, сорваться на бег, заскочить в теплый холл и сбросить с себя прилипшую одежду, но я заставил себя плестись с её черепашьей скоростью. Я должен был идти позади и следить за тем, чтобы моя подруга в этом состоянии абсолютного аффекта не свернула куда-нибудь не туда, не шагнула под колеса отъезжающей скорой или просто не рухнула в лужу от бессилия. В моей реальности больше не было места чужим драмам. Но я шел под этим проклятым ливнем, стиснув зубы, потому что правило работало безотказно: хоть это был совершенно не мой дождь и не моя боль, Нинка-то была моя. Мы вернулись в светлый, режущий глаза холл приемного отделения. Вода ручьями стекала с нашей одежды прямо на чистый больничный кафель, оставляя за нами грязный, мокрый след. — Все смотрят, — одними губами, почти беззвучно произнесла Нина, ссутулившись. Ей явно хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы исчезнуть из-под прицела чужих взглядов. — Ещё бы, — глухо отозвался я. — Олег... не бросай меня. Её ледяные пальцы вцепились в мой мокрый рукав с такой отчаянной силой, словно я был последним куском дерева посреди океана. Я ничего не ответил, просто крепче приобнял её за плечи, пытаясь хоть как-то согреть нас обоих тем скудным теплом, которого у меня самого почти не осталось. У стойки регистрации, прямо под яркими лампами, возвышалась Нарочинская собственной коронованной персоной. Идеально сухая, идеально собранная. Она спокойно расписывалась в журнале, даже не повернув головы в нашу сторону, всем своим видом демонстрируя абсолютное равнодушие к нашему жалкому появлению. И тут, как всегда, максимально не вовремя, раздался голос моей жены. — Олег! Марина перестала писать. Обернулась. Её холодный, цепкий взгляд за долю секунды просканировал нас с Ниной, оценивая. Я потянул Нину к ряду пластиковых кресел в зоне ожидания. Мы тяжело опустились на них. Марина молча отложила ручку и направилась к нам. С двух разных концов коридора к нам одновременно шли две женщины. Совершенно разные, из параллельных миров, но сейчас их векторы почему-то сошлись на нас двоих. — Олег, господи, ты же насквозь мокрый! — Лена подлетела к нам, театрально хватаясь за грудь. Ответ на это гениальное наблюдение, наверное, казался ей не таким уж очевидным. — Вы же заболеете! — Нине нужен горячий чай. И какая-то сухая одежда, — процедил я сквозь стучащие зубы. — Олег, но ты... — Лена упрямо гнула свою линию. Она в упор не замечала трясущуюся, бледную как мел Нину. Для неё в этой комнате существовал только её драгоценный муж, которого нужно было срочно спасать. — Лена, — твердо, с нажимом оборвал я. — Я возьму кофе в автомате. Так будет быстрее, — Марина даже не стала дожидаться, пока мы закончим эту бессмысленную семейную перепалку. Уверенным, чеканным шагом она прошла мимо нас к вендинговому аппарату в углу холла. А Лена всё никак не унималась. — Всё, я беру тебе выходной. Завтра останешься дома, нужно будет сделать профилактику, выпить противовирусное... — обеспокоенно и монотонно, как назойливая муха над ухом, жужжала моя жена. Нина сидела рядом со мной, уставившись в одну точку на полу, и вообще никак не реагировала на этот звуковой мусор. Она была где-то не здесь. — Лена! — рявкнул я уже громче, теряя последние крохи терпения. — Михалёва! — вдруг резко, как удар хлыста, прозвучал недовольный голос Нарочинской. Она развернулась к нам, забирая из автомата дымящийся бумажный стаканчик. — Чего ты стоишь над душой? Принеси хоть одеяло, а. Лена моментально осеклась и насупилась, как обиженный ребенок, которому сделали выговор при чужих. Боже, как же эта её удушающая, слепая забота раздражала. И, видимо, эту непробиваемую тупость сейчас чувствовал не только я. — Вообще-то, уже Брагина, — с вызовом, выпрямив спину, бросила Лена в сторону блондинки. — Сейчас принесу. Она круто развернулась и унеслась в сторону ординаторской. Марина подошла к нам. Чуть наклонилась и молча, без всяких липких сочувствующих вздохов, протянула Нине стакан. Нина механически вцепилась в горячий картон двумя трясущимися руками. Она не сделала ни глотка — просто жадно впитывала тепло ладонями, словно пытаясь согреть заледеневшую кровь. Марина выпрямилась, задержала на мне короткий, нечитаемый взгляд и снова пошла к автомату. — Поехали ко мне, — негромко сказал я, начиная жестко растирать мокрые плечи Нины своими окоченевшими руками. Меня самого колотило так, что слова давались с трудом. — Мы с Томкой, может, и не лучшая группа поддержки, но я не хочу в таком состоянии отправлять тебя саму в пустую квартиру. Не сегодня. — Мне всё равно, — абсолютно бесцветным, мертвым тоном уронила Нина. — Слушай, я не буду тебя учить, ты прекрасно знаешь мое мнение на этот счет... — начал было я, привычно готовясь выдать порцию советов, но осекся. К нам снова подошла Нарочинская. Я не договорил, уставившись на бумажный стаканчик, который она молча протянула прямо мне. — Берите-берите, Олег Михайлович, — со своей фирменной, слегка надменной прохладой произнесла Марина, заметив мою заминку. — Вам тоже не помешает. — Спасибо. Я только обхватил горячий картон онемевшими пальцами, как Нина, продолжая смотреть стеклянным взглядом в пол, выдала: — Я беременна. Из-за этого он и уезжает. Мы с Мариной одновременно разорвали наш и без того короткий зрительный контакт и синхронно уставились на Нину. Да господи. Ну почему ты так беспощаден? Эта новость в корне, просто до основания меняла весь расклад. Теперь мне придется не просто отпаивать подругу коньяком на кухне. Теперь мне придется ехать и бить морду её благоверному Жене, попутно вбивая в его творческую голову концепцию отцовского долга. Марина едва заметно нахмурилась. А в следующую секунду произошло то, чего я от неё совершенно не ожидал. Она шагнула ближе и плавно опустилась прямо перед Ниной, встав одним коленом на грязный больничный кафель. Абсолютно не брезгуя тем, что дорогая светлая ткань её брюк прямо сейчас впитывает грязную воду, натекшую с нашей одежды. — Послушайте, Нина, — голос Нарочинской звучал ровно, без капли жалости, но с отрезвляющей твердостью, которая сейчас была жизненно необходима. — Я вас не знаю. Вы меня тоже. Я понятия не имею, что у вас сейчас произошло, но, судя по всему, ничего хорошего. Однако вам нужно думать о ребенке. Она сделала короткую, выверенную паузу. — Если вы, конечно, хотите его оставить. — Ты хочешь? — спросил я, всё еще пытаясь переварить услышанное. Мозг буксовал на мысли, что моя боевая подруга скоро станет матерью. О том, что и как сейчас делает Марина, я просто не успевал подумать. — Хочу, — слабо, но твердо выдохнула Нина. — Хорошо, — кивнула Марина, не сводя с нее своих пронзительных голубых глаз. — Это уже хорошо. Теперь — как мы можем вам помочь? — Можно на «ты», — шмыгнув носом, попросила Нина. — Как мы можем тебе помочь? — тут же, без единой запинки перестроилась Нарочинская. — Я бы сейчас так хотела напиться, Михалыч... — Нина наконец подняла голову и посмотрела на меня. Её глаза были красными, опухшими, полными такой беспросветной, скулящей обиды, что я вдруг почувствовал странный укол под ребрами. Микроскопический разряд. Маленький, жалкий удар током в моем мертвом сердце от вида так глубоко и по-настоящему страдающей подруги. — Ни в коем случае, — жестко, как скальпелем, отрезала Марина, возвращая внимание на себя. А затем, словно вспомнив, с кем и о чем говорит, чуть смягчила тон: — Давай поедем домой. Тебе нужно срочно согреться и снять мокрую одежду. Могут быть очень серьезные последствия. — Я отвезу, — подал голос я. Марина перевела взгляд на меня, оценивающе мазнула по моей мокрой одежде и коротко, по-деловому кивнула. Мы начали медленно подниматься. Нина опиралась на мою руку, как старуха. Марина тоже встала, одним неуловимым движением отряхнув испорченную штанину, и прямо спросила: — Я ещё нужна? — Пока нет, справимся, — ответил я. — Хорошо. В этот момент из коридора обгоняя неспешно идущего Шейнмана, вылетела моя жена с ворохом каких-то больничных одеял в руках. — Я тут! Несу! — запыхавшись, отрапортовала Лена. — А что это у вас тут происходит? — брезгливо поинтересовался подошедший Шейнман, оглядывая нашу мокрую, дрожащую компанию так, словно мы были экспонатами. Я молча выхватил у Лены плед и одной рукой плотно укутал Нину по самые уши. — Дурдом, — ответила Марина, глядя прямо на суетящуюся Лену. — А тут всегда так, привыкай, — усмехнулся Юра, моментально теряя к нам интерес. — То ли дело у меня в отделении. Тишина, покой, чистая наука. Он по-хозяйски взял Марину под локоть. — Хорошего вечера, господа. Пойдем, Марина, я покажу тебе свой любимый ресторанчик здесь неподалеку. Там отличные стейки. Юру совершенно не волновало, чья жизнь сейчас рушилась на этих пластиковых креслах. Ему было абсолютно, тотально плевать на чужую боль. Он был свободен в своих действиях, желаниях и передвижениях. Они развернулись. Но, сделав пару шагов, Нарочинская оглянулась. Сначала её взгляд упал на сгорбленную, закутанную в казенный плед Нину, а затем она подняла глаза и зацепила своим ледяным, голубым взглядом меня. В этом секундном контакте не было ни насмешки, ни сочувствия. Я коротко кивнул ей. Она отвернулась и продолжила путь рядом с Шейнманом. Я смотрел в спину удаляющемуся Юре, чувствуя, как на плечи снова давит удушающая тяжесть моей собственной реальности, и думал лишь об одном. Я бы тоже хотел быть таким же свободным.