Плохой человек

— Твоя жена окончательно сошла с ума, — Нина с тяжелым вздохом покосилась на протянутый мной бургер в картонной коробке. Взяла его, а во второй руке так и остался светиться экран мобильного. — Спасибо. — Тоже мне новость, — ровно отозвался я. Я опустился рядом с ней на диван и открыл свою коробку с двойной порцией мяса. Мы сидели у меня дома. Нину я в таком состоянии оставлять одну в пустой квартире не собирался, Томка еще не вернулась от репетитора, а Лена, хвала всем больничным богам, заступила на сутки. Впереди у нас был час, может, полтора тишины. — Нет, Михалыч, ты посмотри, — Нина настойчиво сунула мне свой телефон, на котором был открыт Инстаграм. Меня нет ни в одной социальной сети. Я вообще с трудом понимаю, зачем люди добровольно выворачивают свою жизнь наизнанку перед чужими. Но общее представление я имел, потому что Лена периодически, перед сном, подсовывала мне под нос экран, показывая, что она там в очередной раз выставила на всеобщее обозрение, и требовала советов, которых я дать не мог. Я скосил глаза на протянутый экран. Там была моя жена. Она стояла на нашей вылизанной кухне, одетая в какой-то дурацкий цветастый фартук, и с пугающим энтузиазмом вещала в камеру рецепт семейных ленивых вареников. Если честно, Лена очень старалась. Я смотрел на её мимику, на эти отчаянные попытки казаться идеальной хозяйкой, и ловил себя на мысли, что, может, в этом и есть какое-то спасение. Если она найдет свой круг по интересам, если эта виртуальная толпа начнет вливать в неё то внимание, которого она маниакально ждет от меня... Может, этот пустующий стакан внутри неё наконец заполнится? Может, она станет хоть немного адекватней и ослабит хватку на моей шее? Впрочем, готовит она действительно вкусно. Вот только конкуренция там, среди этих идеальных сетевых жен, наверное, бешеная. — Сразу видно, что у девки выдался выходной, — хмыкнула Нина и ткнула пальцем в экран. Картинка сменилась. Пропала еда, исчез дурацкий фартук. Лена сидела за тем же кухонным столом, но теперь держала телефон в вытянутой руке, снимая саму себя крупным планом. Глаза блестели. «Знаете, всё-таки я верю в судьбу. Потому что у меня появилось очередное доказательство...» — Лена на экране театрально вздохнула и закатила глаза к потолку. — «Вот я когда-то работала с одной очень хорошей, близкой подругой. А потом она уехала за океан, а я осталась тут, в нашей родной России. И вот мы снова встретились! И снова будем работать вместе!» — Бедная Нарочинская, — Нина безрадостно откусила кусок бургера, продолжая смотреть в экран. — Теперь Ленку от нее только перцовым баллончиком отгонять придется. Следующий кадр был фотографией. Моя жена стояла в светло-зеленой форме, ярко, во все тридцать два зуба улыбаясь в объектив. А рядом стояла Марина. Она, как и сегодня, выглядела безупречно: голубые брюки, белоснежная рубашка, ни единой лишней складки. Только волосы были длиннее. В руках Нарочинская держала огромный букет белых роз и улыбалась. Но это была улыбка из вежливости, в которой не было ни грамма тепла — просто натянутые мышцы лица. Подпись гласила: «День, когда мы с Маринкой виделись в последний раз перед разлукой». И активная ссылка на профиль Нарочинской. Видимо, это был день её увольнения из той, старой больницы перед отлетом в Штаты. — Насколько же они вообще разные, а? Как с разных планет, — прожевав, констатировала Нина. — Вон, твоя Ленка — кровь с молоком, простая, громкая. И эта... высокая, худая, холодная Марина Владимировна. Ничего общего. Нина снова смахнула экран. На следующей фотографии Лена, закрыв глаза, с блаженным лицом обнимала ствол какой-то березы. Подпись гласила: «Моя деревня...», а дальше шла длинная, сопливая простыня текста о том, что она никогда, ни за какие коврижки не сможет уехать из России, потому что тут её корни и душа. Дальше ни у меня, ни у Нины не было ни малейшего желания это читать. — Михалыч, ну я просто должна это сделать, — Нина снова откусила бургер, а большим пальцем второй руки быстро вернулась к предыдущей фотографии. — У меня аж руки чешутся посмотреть, чем живет наша Снежная Королева. Она без колебаний нажала на отметку, переходя на страницу Нарочинской. Если говорить откровенно, мне было абсолютно всё равно. Нет, я, как и любой нормальный врач в Склифе, любил почесать языком за сигаретой на крыльце, послушать сплетни или быть в курсе того, кто с кем спит в ординаторской. Это был шум, помогающий отвлечься от крови и трупов. Но лезть в личную жизнь человека, который изначально выстроил между нами бетонную стену и окатил меня презрением? Увольте. У меня не было ни малейшего желания ковыряться в её американском прошлом, рассматривать её идеального бывшего мужа или изучать интерьеры. Мне нужно было только одно: чтобы она оказалась хорошим хирургом и не косячила за столом. А судя по тому, что диалог у нас с самого начала не задался, мы будем пересекаться только по работе, и это меня полностью устраивало. Но я промолчал. Нина сейчас находилась в таком хрупком, раздробленном состоянии из-за своего самовлюбленного муженька, что пусть делает что хочет. Пусть хоть до утра скроллит чужие профили. Только бы не плакала. Я смотрел на её поникшие плечи, чувствуя себя абсолютно бесполезным. Я совершенно не понимал, как мне сейчас действовать, что говорить и куда прятать глаза. Потому что это была уже не просто очередная семейная драма двух взрослых идиотов, которые решили разбежаться. Это была бомба с часовым механизмом. Внутри моей боевой подруги сейчас пульсировала новая, крошечная жизнь. И от осознания этой ответственности, легшей на её плечи, меня самого накрывало лёгкой паникой. Нина ткнула пальцем в экран, открывая первую фотографию. С экрана на меня смотрела Нарочинская. Крупный план. Половина лица закрыта каким-то толстым, уютным пледом, а сзади в объектив бьет слепящее, наглое солнце. Она там, кажется. лежала. И на этом фото не было ни грамма стервозности, с которой она ходит по Склифу. Она выглядела просто уставшей. Живой, теплой и какой-то слишком домашней. Подпись гласила коротко: «Не скучайте, друзья». Дата — два года назад. — Какая же она всё-таки красивая, скажи? — тихо протянула Нина, пережевывая бургер. «Красивая и холодная». Эта характеристика намертво прилипла к Нарочинской с первого её появления вчера. Но я всё-таки мужик. И со зрением у меня пока, слава богу, полный порядок. Я мог констатировать факт без всяких сантиментов: Марина была охренительно красивой женщиной. Ленка моя тоже далеко не дурнушка, я свою жену считаю очень симпатичной. Но разница между ними была колоссальной. Лена — это красота понятная. А Нарочинская — это порода. Дорогая, сложная. Разница была в том, что Марина свою цену знала идеально, до копейки, и не нуждалась в оценщиках. А Лена вечно торговалась сама с собой, выпрашивая у окружающих подтверждение, что она хоть чего-то стоит. Нина смахнула экран ниже. Запустилось видео, выложенное почти за год до той фотографии. На фоне полыхал сумасшедший, сочный закат. Океан. За свою скромную жизнь я не так уж часто выбирался на такие побережья. В кадре была Марина. Длинная красная юбка, на плечах болтается светлый вязаный свитер. Она танцевала босиком прямо на песке под какую-то медленную французскую мелодию. Я смотрел на экран чисто мужским взглядом: на плавные линии бедер, на то, как ветер треплет светлые волосы, на эту потрясающую пластику и свободу. От этой картинки реально веяло теплом. На это было просто физически приятно смотреть. — Марин, покажитесь. Я снимаю, — раздался из динамика мягкий мужской голос с легким акцентом. Марина, не переставая двигаться, обернулась через плечо и улыбнулась. Открыто, искренне, своему мужчине. И вот тут мне стало как-то паршиво. Словно я грязными, немытыми руками полез в чужое нижнее белье. Мы оба были ей никем, чтобы так беспардонно пялиться на её личное счастье. А потом Марина на видео повернулась к камере лицом, раздвинула полы свитера и мягко обхватила руками явно округлившийся живот, продолжая пританцовывать. — Мои любимые девочки, — с нежностью констатировал мужик за кадром. Девочки. Внутри меня будто что-то щёлкнуло. — Так, всё, — рявкнул я. Я грубо выхватил телефон прямо из рук Нины и резко подорвался с дивана, словно меня током ударило. — Олег? — Нина непонимающе уставилась на меня. — У Нарочинской... есть дети? — Это не наше собачье дело, Нин, — жестко отрезал я. Я попытался смахнуть вкладку к чертовой матери, но палец соскользнул по экрану вниз. Мелькнуло еще одно фото: Марина в спортивном топе и легинсах, прикладывает руку ко лбу, закрываясь от солнца, во второй руке бутылка воды. Никакого живота. Идеальная фигура. Всё. Хватит. Это уже за гранью. — Олег! Дай посмотреть! — Нина потянулась за своим телефоном, пытаясь переварить новую информацию. — Нет, — я окончательно смахнул приложение и нажал кнопку блокировки. Экран стал черным. Я сунул телефон себе в карман. — Ну интересно же, Брагин! — обиженно заныла Нина. — Раз тебе так интересно, вот сама у нее и спроси, — я подошел к раковине, открыл дверцу под мойкой и швырнул пустую картонную коробку в мусорное ведро. — Ну телефон-то хоть отдай, — буркнула Нина, потянувшись к моему карману. — Нет. Пока не начнешь себя хорошо вести. Как маленькая, честное слово. В этот момент в коридоре лязгнул замок. Мы оба синхронно повернули головы на звук. Томка зашла в квартиру, уже стянув с себя куртку и держа её в руках. Хлопнула дверью, скинула кроссовки и по-хозяйски протопала к нам. — О, у нас гости, — констатировала она, окинув взглядом нашу живописную картину. — Привет, — Нина попыталась выдавить из себя подобие улыбки. Вышло криво, но, видимо, появление Томки и эта мелкая бытовая суета всё же смогли немного выдернуть её из черного омута. — Там твоя кола, бургер и картошка, — я сложил руки на груди и мотнул головой в сторону бумажного пакета из доставки, сиротливо стоящего на столе. Дочь расплылась в довольной улыбке и тут же направилась к раковине мыть руки. — Вот так бы всегда. А то меня уже достало таскаться с этими дурацкими контейнерами, — заявила она, выключая воду и вытирая руки полотенцем. — Тут, кстати, сегодня тако-о-ое было утром, когда она нетронутую еду в холодильнике спалила. Томка залезла в пакет, выудила оттуда золотистую соломинку картошки фри. — Жесть просто, — и закинула картошку в рот. — Так, тебя кто таким словам научил? — строго сдвинул брови я. — Ты, — она усмехнулась. Точь-в-точь моей фирменной, кривоватой ухмылкой. — А чего так рано явилась? — Так занятие отменили. — И почему не позвонила? Томка посмотрела на меня как на умалишенного, перестав жевать. — Ты что, теперь как Лена? Удар ниже пояса, ничего не скажешь. — А ты давай мне тут не паясничай, — проворчал я, указывая пальцем в сторону коридора. — Иди сначала переоденься в домашнее, потом кушать будешь. Она картинно закатила глаза. Затем приложила ладонь к виску, лихо отдавая честь: — Есть, товарищ командир! Украла из пакета еще одну картошину и, хрустя на ходу, скрылась в своей комнате. — И вот в кого она у меня такая, а? — я посмотрел на Нину, всем своим видом изображая искреннее, святое непонимание, хотя прекрасно знал, что эта порода — стопроцентно моя. Но отвлечения хватило ненадолго. — Михалыч... — Нина снова подняла на меня свои потухшие глаза. Вся её недолгая бодрость испарилась, как вода на раскаленной плите. — Я буду хреновой мамой. Она сгорбилась, облокотилась локтями о колени и с отчаянием закрыла лицо ладонями. Её плечи снова мелко затряслись. — Да что ж ты будешь делать! — выдохнул я сквозь стиснутые зубы и в два шага оказался рядом с ней на диване.

***

Я дочитал последний абзац, окончательно потеряв нить повествования, и захлопнул книгу. Смачно, до хруста в челюсти зевнул и потянулся к тумбочке за телефоном. Нина уехала полчаса назад. Отчаянно, с каким-то ослиным упрямством отбивалась от моей помощи и наотрез отказалась от предложения остаться ночевать у нас. Вызвала такси и сбежала зализывать свои раны в пустую квартиру. На загоревшемся экране висело короткое смс от неё: «Я дома». Хотя, стоя в дверях, она торжественно клялась позвонить, а не отделываться сухими буквами. Но я решил оставить её в покое. Сейчас ей лучше побыть одной и просто пережить эту ночь. Чуть ниже на заблокированном экране маячили два уведомления от Лены. Первое: «Сумасшедшая смена. Дома всё расскажу! Как себя чувствуешь? Проверял температуру?» И следующее, прилетевшее буквально пару минут назад: «Спокойной ночи, люблю тебя». Я тупо посмотрел на эти строчки, пропитанные её вечной, непробиваемой заботой, и отложил телефон экраном вниз. Сделаю вид, что уже давно сплю без задних ног и ничего не читал. Вступать в переписку и выдавливать из себя ответные сердечки не было ни малейших моральных сил. Я с облегчением перевернулся на живот, зарылся лицом в прохладную подушку и щелкнул выключателем на ночнике. Комната мгновенно погрузилась в спасительную темноту. Завтра у меня законный выходной. И вместо того, чтобы спать до обеда или просто лежать пялясь в стену, мне нужно тащиться на другой конец города, чтобы помочь теще разобраться с её новой стиральной машинкой. Будь она неладна. И машинка, и вся эта моя семейная жизнь.

***

Я проснулся от мерзкого, настойчивого дребезжания. Мозг, застрявший где-то на глубокой стадии сна, не сразу раздуплился, что вообще происходит и где я нахожусь. За окном стояла глухая, черная ночь. Телефон вибрировал на прикроватной тумбочке с такой психованной интенсивностью, что в итоге дополз до края и свалился на пол. — Чёрт... — прохрипел я спросонья. Я вслепую свесился с края кровати, шаря рукой по полу в поисках этого орущего куска пластика. Координация была на нуле, дистанцию я не рассчитал и впечатался лбом в тумбочку. — Да твою ж мать... — зло зашипел я, свободной рукой потирая ушибленное место. Пальцы наконец нащупали холодный корпус мобильника. Я даже не стал щуриться на слепящий экран, чтобы посмотреть имя того, кто решил потревожить мой законный выходной. Я слишком давно в этой профессии и выучил главное правило: если тебе звонят посреди ночи, ты обязан ответить всегда. Без вариантов. Я провел пальцем и поднес трубку к уху. — Да. — Олег Михайлович, — раздался в динамике голос Ирины Алексеевны. У неё самой тон был еще тяжелым и явно сонным. — Да, я. — Массовая авария. Очень много пострадавших. У трамвая отказали тормоза, — сухо и быстро отчеканила Павлова, отбрасывая любые прелюдии. — Собираем всех, кого можно. Остатки сна слетели моментально, словно меня окатили ведром ледяной воды. — Понял. Еду. Я нажал отбой, даже не дожидаясь её ответа или дежурного «ждем». Я хирург экстренной хирургии. Когда в городе трамвай собирает всмятку автомобили и людей, у нас нет времени на расшаркивания, вежливые прощания и длинные тексты. Время уже пошло. Я отбросил одеяло и рывком поднялся с кровати.

***

Когда кулак с размаху прилетел мне в лицо, я даже разозлиться толком не успел. Со стороны я могу казаться человеком резким и вспыльчивым, но это лишь иллюзия — просто я привык сначала делать, а потом думать. Поэтому сейчас, когда наши дюжие санитары наконец скрутили и оттащили от меня очередного невменяемого родственника, бьющегося в истерике посреди приемного, я думал только об одном. Не о том, что у меня теперь пульсирует рассеченная бровь, а о том, какую невыносимую тонну удушающих причитаний мне придется выслушать от Лены, когда она это увидит. — Я в ординаторской. Минута, — бросил я и быстрым шагом скрылся в коридоре. Всё-таки ночные экстренные смены порой в десять раз интереснее дневных. То пьяные чиновники на спор лампочки в рот суют, то пациенты с кристально честными глазами клянутся, что понятия не имеют, каким именно образом огурец оказался у них в заднице. Не соскучишься, так сказать. Но сегодня было не до смеха — трамвай без тормозов превратил перекресток в кровавое месиво. ​В ординаторской ожидаемо никого не оказалось. Все, кого смогли выдернуть из постелей, уже бегали в мыле по отделению, сортируя тяжелых. До моей очереди мыться в операционную оставалось от силы минут десять. Ну не мог же я ввалиться в стерильную зону с кровоточащей мордой. ​Я вытащил из настенной аптечки перекись, пластырь, прихватил небольшое настольное зеркало и плюхнулся на стул. ​Только я начал прижигать рану шипящей ваткой, как дверь резко распахнулась, и в комнату стремительно, как сквозняк, влетела Нарочинская. — Доброй ночи, — бросила она, с шумом выдыхая. В голосе слышалась сильная одышка. ​Я даже не стал оборачиваться. Только чуть сдвинул пальцем зеркальце, чтобы поймать в отражении спину нашей ледяной принцессы. ​— Доброй, доброй, Марина Владимировна, — хмыкнул я, слегка морщась от жжения перекиси над глазом. Она одним резким движением стянула плащ и зашвырнула его на вешалку. Все её движения были быстрыми, экономными и хирургически четкими. Никакой бабской суеты. Она скинула обувь — вместо привычных каблуков на ней сегодня оказались белые кеды. Затем повернулась спиной, расстегнула ширинку и, присев на край больничной койки, начала быстро стягивать штаны, переодеваясь в форму. ​И в этот момент, то ли поймав мое отражение в стеклянной дверце шкафчика, то ли просто почувствовав чужой взгляд, она замерла. Процесс остановился на полуслове. ​— Что это с вами? — сухо поинтересовалась она, разглядывая мою пострадавшую физиономию. — Да вот, — я театрально вытянул лицо, слегка скривившись от боли, и небрежно повел плечом. — Отхватил от Лены за то, что других женщин рассматриваю. А что мне, прикажете, делать, если они сами прямо передо мной раздеваются? ​В отражении зеркала было прекрасно видно, как Марина закатила глаза. — Дурак, — ровно и абсолютно безэмоционально констатировала она. Я сделал паузу, отложив пинцет в лоток. Марина тем временем поднялась с койки. Она спокойно, всё так же стоя ко мне полубоком, стянула через голову свою светлую кофту. На секунду осталась в одном белье, обнажив идеальную линию спины, и тут же, не теряя ни единого мгновения на стеснение, потянулась за футболкой. Она переодевалась с такой эффективностью, словно мой мужской взгляд, откровенно скользящий по её фигуре, не имел для неё вообще никакого значения. Пустое место. — Послушайте, Марина Владимировна, — задумчиво протянул я, наблюдая за этой картиной, — а вы вообще всегда такая? — Какая? — бросила она, уже не останавливаясь и поправляя низ футболки. — Деловая, — я наконец развернулся вместе со стулом, откровенно скользя взглядом по её фигуре. ​Она как раз доставала из шкафчика свой выглаженный белый халат. И ведь объективно — роскошная женщина. Тонкая талия, идеальная линия спины, длинные ноги. Смотреть бы и смотреть. Другая на её месте или смутилась бы, или начала кокетничать, или устроила бы скандал. А в этой не было ни грамма типичных женских ужимок. ​— Прям мужик в юбке, — закончил я, глядя ей в лицо. Её светлые глаза вдруг немного расширились. В них не мелькнуло ни привычного льда, ни готовности к атаке — скорее, это была искренняя, ничем не прикрытая неожиданность. Словно я с размаху ударил туда, куда бить было не принято. Кажется, я откровенно перегнул. — Знаете, Олег... — она быстрым, текучим движением накинула халат и в два шага оказалась вплотную ко мне. Мне пришлось высоко поднять голову. Я всё ещё сидел на стуле, а Нарочинская и без того была женщиной высокой. Сейчас она нависала надо мной, перекрывая свет, и я вдруг очень остро почувствовал её парфюм. От неё пахло каким-то дорогим и снова сладким ароматом. Красивая, сильная, жесткая. И сейчас она смотрела на меня сверху вниз, как на досадное недоразумение. Я нутром понимал, что переборщил. Но пока не сообразил, какую именно цену она заставит меня заплатить. Поэтому я даже не пытался натянуть свою фирменную ухмылку или перевести всё в дешевую шутку. Просто молча ждал. — По-моему, лучше быть мужиком в юбке, — её голос звучал ровно. Она вдруг потянулась к столу и бесцеремонно забрала нераспечатанный пластырь. Я завороженно наблюдал, как её длинные, красивые пальцы хирурга в долю секунды, одним точным движением, разрывают упаковку. А затем она наклонилась ко мне еще ближе и резко, с ощутимым, почти злым нажимом прилепила этот кусок бактерицидного пластыря прямо на мою рану. Я машинально дернулся, но промолчал. — ...чем бабой в штанах, — припечатала Нарочинская. Она отдернула руку, развернулась и стремительно вышла из ординаторской. Шах и мат.